ОТКУДА МЫ ЕСТЬ

      …И криком собственным себя оглушая, наконец просыпается.       Не понимает происходящее еще примерно целую вечность – внутри ужас непогасший глухо плещется; глазами широко раскрытыми вокруг слепо ерзает, ничего не видит…       – Сереж?       Олег почти не вздрагивает – чувствует только, как сердце за секунду от нуля до двухсот разгоняется и сжимается все внутри как перед броском.       – Ты чего?       А Сережа примерно пол вечности вспомнить пытается, кто он, что они, где и вообще откуда; как из комы столетней очнуться, как из темноты подвальной шагнуть на свет полуденный, ослепительный, выжигающий: так чувствует.       – Я… Чт… Что? – На руки собственные бездумно смотрит: нет крови следов, разводов черных от сажи, от перьев выдранных, нет ножа; в глазах пятна цветные калейдоскопом разбитым крутятся, вдохнуть тяжело от разрывающегося на всю грудь сердца. – Олег… Ты… Ты живой?..       Чувствует: как будто сон дурной не отпускает все еще; или то не сон был вовсе, а воспалившийся памяти кусок?       Не понимает – яви от бреда не отодрать.       К Олегу тянется рывком смазанным, одеяло с груди его скидывает, глазами, пальцами по ключицам, по ребрам, ниже…       Олегу кажется: сквозь кожу и мышцы прямо по сердцу.       Ну и чего ты ожидал увидеть, идиот.       На коже гладкой теплой только пульс разогнавшийся чувствует; чувствует, как мышцы под кожей перекатываются – Олег приподнимается, ближе тянется, руку рукой накрывает…       Сережа пальцами по шрамам, у самого такие на сердце, на душе, на чем-то свыше физического. Пальцами гладит – шрамы под ладонью как напоминание: раз, два, три, четыре, пять.       Нет от ножа поцелуев рваных.       Просто сон дурной.       – Сереж, – Олег руку рукой плотней сжимает, переплетает пальцы, к губам прикладывает… – Что такое? Ты так дернулся…       Сережа в глаза ему смотрит, вдыхает-выдыхает глубоко…       Чувствует: отпустило; не было ничего: вот он, Олег, живой, рядом, относительно целый и почти здоровый…       Твоими стараниями, рыжий.       И тогда Олег действительно ушел.       – Что?       – Ты кричал.       – Просто сон… Кошмар.       Кошмар кончился; давно – Сережа это точно знает и – почти, – уверен, что снова не начнется. Олег к себе ближе тянет, на себя укладывает, Сережа сам к нему жмется – близко-близко, всем телом.       – Сны – это просто сны, Сереж. Так мозг пытается… Переработать информацию… А кошмары… Снится иногда то, чего больше всего боишься. От чего бежишь. Что пытаешься забыть. То, чего не хочешь в реальности… Типа, тренировка психики… Чтобы, когда это действительно произошло…       – Не произойдет… Такое… Ни за что, Олег, слышишь, никогда больше.       – Расскажешь?       – Ты вот спрашивал, что случилось, да?       – Ну, да…       – Случилось, Олег, весеннее обострение… На замену надоевшей зимней депрессии.       – Даже не буду пытаться угадать, что тебе…       – Ты. И… Как я опять тебя… То есть не я, а…       Олег по волосам, по плечу гладит, в лоб целует…       – Это просто сон, Серый, и все…       – Очень реальный сон. Я… Как будто осознанное, не знаю, блять, трип какой-то. Я все чувствовал и за тебя, и за себя… Как слишком реальное кино. Такого никогда раньше не было.       – Сам же говоришь – весна… Больше солнца… Типа, больше витаминов…       – И еще там был Птица.       Рука ласкающая в волосах замирает.       И снова стекает ниже: на шею, на плечо, на спину.       – Но ведь он больше не вернется?       – Нет. Я уверен. Кутх… Г-споди, столько времени прошло, а я все еще до конца не верю, что все это и все остальное было по-настоящему…       Сережа кончиками пальцев Олегу по шее, по груди, ниже… Пальцы наизусть вслепую все родинки, все шрамы знают: раз, два, три, четыре, пять…       Столько времени прошло – а до сих пор ужас от полумысли холодной волной глотку сдавливает.       – Все прошло, Сереж… Все закончилось, ты же знаешь.       – Знаю. Но… Почему?       – Что почему?       – Этот сон. Почему сейчас? Знаешь… Это было так ярко… Как сцена какого-то фильма… С полным погружением. Так странно… И так страшно. Как будто тогда с нами рядом кто-то был, все записывал, а потом…       – «Тогда»? Бля, Серый, что же тебе снилось такое?       Олегу то ли страшно, то ли действительно интересно. Все же хорошо вроде?       – Помнишь, когда ты перед контрактом… Между одним и еще каким-то… Когда мы в последний раз… На крыше…       – Да.       – Так вот, тогда… – Пластинка замылилась, затерлось уже в памяти – точно тот черный ветер из сна морок унес. – Тогда… Мы долго говорили и… Ты остался. А потом он тебя убил.       Тишина вокруг стоит такая, что кажется – электричество гудящее в проводах слышно.       – Знаешь, я иногда думаю… Будь у меня шанс… Что-то из области научной фантастики… Будь у меня шанс вернуться в прошлое… Все изменить… Исправить. Но потом я вспоминаю, что это никогда ничем хорошим не заканчивалось.       – И в конце концов, Сереж, – Олег по волосам растрепанным кончиками пальцев, прядь выбившуюся назад отводит, по шее, по скуле гладит, за лицо к себе приподнимает – чтобы глаза в глаза. – Все принятые решения в прошлом привели нас к тому, что мы находимся в этой точке.       – Да… И, знаешь…       – Знаю. А еще, Сереж… Ты слишком… – Поцелуем осторожным в уголок губ. – Много… Думаешь…       Сережа выдыхает прерывисто, от рук, тепло сжавших, по всему телу мурашки.       – Все прошлое привело нас в этот момент.       По плечу Олегу, по руке, по боку голому, по прессу литому, ниже… Сережа кончиками пальцев чувствует, как у Олега дыхание сбивается.       – Я лично всем доволен. – Руку Сереже перехватывает, пальцы переплетает, губами в губы жмется.       Внутри скручивается все от нежности переполняющей – Сережа руку в ответ крепче стискивает, жмется всем телом ближе, притирается, на себя тянет…       Олегу дышать трудно становится, когда сверху на него ложится между ног раздвинутых; Сережа лодыжки у него на пояснице скрещивает, выгибается, руками по рукам, по предплечьям Олегу, по плечам, за шею; почти вскрикивает, смеется, когда Олег его обеими ладонями раскаленными стискивает, за задницу хватает, бедрами в бедра жмется, плотнее притираясь…       Воздух в легких густеет; Сережа жмурится до огоньков цветных под веками, шею выгибает – в совсем невыносимое невозможное что-то размазывает, когда Олег делает… Так.       Делает так: по шее языком длинно, губами под челюстью, за ухом, руками, кажется, по всему телу сразу – по ключицам, по груди, по соскам, сжимая, прокручивая, ниже, по животу, ниже…       За член всей ладонью – сжимая, поглаживая, по головке через белье, ниже по стволу, – аккуратно, едва касаясь, так, что сразу встает полностью: так, что Сереже выть хочется.       Выть хочется: подставляется, выгибаясь, бедра вскидывает, Олег движением одним с него белье стягивает; на руке вытянутой приподнимается, назад откидывается, сверху смотрит…       Сереже кажется: физически на себе его взгляд чувствует – следы останутся там, где он глазами проводит.       Остаются ожоги там, где он руками касается – Сережа рукам его поддается по коленям, по бедрам гладящим, выгибается – все тело волной, играясь, красуясь, – ноги широко раздвигает, между ног горячо, невыносимо; с Олегом взглядом сталкивается…       И вдохнуть нормально не может.       Сладко внутри все сводит: Олег в глаза Сереже смотрит… Таким взглядом, что кровь закипает, и свой член через трусы сжимает, сквозь зубы сжатые стонет.       Сережа к нему рывком смазанным тянется; в волосы обеими руками путается, в губы заполошно, рвано, зубами, языками сталкиваясь, Олег своим сердцем Сережино чувствует, когда его к себе близко-близко жмет, ладонями по плечам, по спине, по пояснице, по бедрам, поглаживая.       Кричать хочется от ощущения, как Сережа в поцелуй улыбается.       Кричать хочется – от сладкого горячего невыносимого, – когда Сережа Олегу на плечи давит, чтобы в постель спиной уронить, сверху собой прижимает, на бедра умащивается, всем телом трется, волосами по груди, по лицу Олегу – у него под закрытыми веками росчерки малиновые и внутри такое невозможное все сильнее разгорается, что кажется: обоих их испепелит.       Сережу к себе обеими руками прижимает, по волосам, по плечам, по спине голой руками, ниже… Все лицо ему зацеловывает, по шее губами; они в один теплый комок сворачиваются, Олегу на секунду казаться начинает – один с одним срослись.       – Я тебя больше никогда не оставлю, Серый, слышишь? – Шепотом глухим куда-то между плечом и шеей. – Никогда. Что бы ни случилось. А то, что было… Что…       – Волч… Олеж… Это было… И это прошло. Это все в прошлом... А мы в настоящем.       По виску Олегу ведет, по волосам, по контуру лица кончиками пальцев, наощупь помня все родинки, следы и шрамы; пальцами, губами по всем стигматам, по вискам, по скулам, по губам губами, грудью к груди притирается, сердцем к сердцу.       Дышит им – надышаться не может; не может натрогаться: столько времени уже по-настоящему вместе – без ужаса, боли, птиц, кошмаров и страхов, – а все еще мало…       Всегда мало.       Мало: Олег Сережу что силы есть двумя руками жмет – так, что он выдыхает-всхлипывает задушено, – и обоих их местами меняет, переворачивает в одно замедленное движение. На секунду всего отрывается, выпрямляясь над ним, сверху смотрит…       И замирает – дыхание перехватывает: засматривается – какой он красивый, растрепанный, возбужденный, а глаза совсем поплывшие, румянец пятнами по лицу, по шее, по груди, соски ярко-розовые на белой коже… Глазами ниже ведет – как в трансе… И через секунду отмирает: ближе, ниже клонится, губами и языком там, где взглядом только что и руками Сереже по телу – так, как хочется, – талию сжимая, по животу подрагивающему, ниже медленно, аккуратно.       По шее Сереже губами, по ключицам, ниже – Олег губами пульс его срывающийся чувствует; губами, языком, зубами, сосок осторожно прихватывает и одновременно члена касается…       Сережа все телом вздрагивает, вскидывается – Олег его собой сверху плотнее прижимает; по члену по всей длине от головки мокрой по стволу ниже и обратно вверх, уздечку поглаживая, выше, кончиками пальцев по головке. Дуреет совершенно от ощущения, как под пальцами невыносимо мокро становится, как Сережа дергается каждый раз, как скулит сипяще, как…       Как пальцы Олегу в волосы путает, от сосков своих отрывает, к себе тянет, в губы губами, жадно, мокро, широко, языком по языку, по зубам, по небу.       Олегу совсем крышу сносит, когда Сережа ему по телу ладонями широко раскрытыми – голодно, сжимая, царапаясь, поглаживая; в перекрученное непонятное что-то выгибаясь, трусы с него стягивает – быстро, рывком, в конечностях путаясь.       Обратно на себя Олега тянет, ерзает под ним, выгибается, ноги шире раздвигает – чтобы ближе, чтобы теснее, чтобы как хочется…       Чтобы горячее ожгло; сам не знает как – сразу так правильно, что насквозь пронзает, – членом задевает член; из своего на живот прозрачного натекло – чуть-чуть совсем стыдно и горячо невыносимо.       Невыносимо: Сережа чувствует, как течет еще больше, когда Олег бедрами дергает – так, что головкой по головке.       У обоих у них стон синхронный резонирует; Олег руки руками находит, пальцы переплетает, по постели вверх протягивает…       Целует нежно совсем, аккуратно ему губы прихватывает, больше лижется, чем целует… И снова тазом чиркает, на коленях приподнимаясь – так, чтобы головками соприкоснуться, притереться членом к члену по всей длине…              Чтобы Сережа так же еще раз в поцелуй застонал, чтобы еще раз так же всем телом дернулся конвульсивно, чтобы так же еще раз за губы, за язык прикусил – больше игриво, чем по-настоящему больно.       Чтобы еще раз руки руками сжал, протянул выше, ногтями впился, выдохнул прерывисто, выдохом ожег.       – Ты надо мной еще долго издеваться будешь? – Почти губами от губ не отрываясь, выдыхая рвано, всем телом вздергиваясь; Сереже даже глаза открывать страшно; кажется: если сейчас на Олега просто посмотрит – в ту же секунду кончит.       А Олег просто его целует снова, ладонями по груди, по предплечьям, по плечам, по всему телу.       – Кто еще над кем…       Не хватает сил договорить, слова в стон сдвоенный у них в унисон сливаются, когда Сережа как будто случайно – еще раз, – ерзает, всем телом выгибается, лодыжки на пояснице Олегу скрещивает, совсем широко ноги до в суставах щелчка раздвигает и опять так правильно членом задевает член.       Чувствует: дальше совсем как в тумане все; Сережа не понимает, где чьи стоны, где чьи руки, где чей член – всего так много, горячо, сладко: невыносимо.       Красное клокочущее обжигающее внутри болтается; Олег и сам чувствует – невозможно терпеть: стоит так, что почти больно, яйца звенят; лицом в шею Сереже жмется, в плечо, в ключицу целует смазано, обеими руками хватает крепко, сверху вжимаясь, по простыне перекрученной вверх протягивая: как лучше будет.       Внутри сводит все, в узел скручивается, в глазах рябит; Олег к тумбочке за смазкой наощупь тянется, наощупь по пальцам вязкое.       Выпрямляется над Сережей, сверху на него, выгнувшегося, смотрит…       Пиздец: по шее белой долгой пятна красные расходятся, от зубов следы, жила натянутая от впадины ключичной до челюсти, пятна красные по груди от дыхания вздрагивающей, родинки черными точками под ребрами, шрамы перекрещенные на груди, по прессу дрожь от дыхания срывающегося, на животе лужица прозрачная…       Ниже…       Олег до пятен жмурится, выдыхает глубоко…       Потому что чувствует: если смотреть продолжит Сереже между ног раздвинутых, на то, как член у него дергается, как из головки малиновой прозрачное по капле на живот в лужицу…       Как на члене у него вены прорисовались, как потяжелели яйца, как сфинктер сжимается, как ноги подрагивают, как Сережа на каждое прикосновение будет скулить, жмуриться…       Олег знает: бесполезно глаза закрывать – и с закрытыми глазами наощупь все помнит.       Все видит.       Чувствует.       Чувствует как себя: давно уже – на каком-то ебанутом сверхъестественном уровне.       И касается – как себя не трогает: со всей нежностью, на какую только способен, аккуратно пальцами влажными по входу сжимающемуся, поглаживая, надавливая едва-едва…       Как в первый раз.       – Олег… – Хрипло, сипяще, просяще; Сережа рукой по руке на бедре своем, выше, пальцами по предплечью, к себе, на себя тянет…       И вскриком задушенным давится; выгибается – как разряд сквозной в миллион ватт по всему телу.       – Олег!.. Блять г-споди…       Дышать трудно становится: Олег собственный член у основания пережимает и двумя пальцами в Сережу входит; крышу сносит от ощущения сжимающихся горячих стенок. Двумя, тремя, сгибая, внутри поглаживая – кажется: бесконечно бы это делал.       Бесконечно: медленно, едва вставляя, внутри фаланги разводя – и на всю длину, сколько хватает, кисть выворачивая – так, чтобы Сереже было хорошо.       Засматривается – даже как-то про свое саднящее возбуждение забывая; ниже клонится, губами касается коленки острой, щекой притирается…       И смотрит, смотрит, смотрит – как Сережу подкидывает, выгибает, как дрожь у него по всему телу расходится, как член у него дергается, течет... Пальцы совсем глубоко вставляет, сгибая, внутри давит поглаживающе.       – Если… Если ты мне сей… Сейчас не… Не… Не в-вставишь… – Не хватает сил говорить: внутри все в комок дрожи пульсирующей сжимается. – Н-не вставишь, то я возьму резиновый хуй и выебу себя сам, слышишь? И т-ты будешь смо…       Сережа всхлипом-стоном давится, Олег стон его сцеловывает, когда сверху собой накрывает, от коленок ладонями по внутренним сторонам ведет до косточек тазовых, полностью сверху ложится медленно и медленно – слишком медленно, – в одно движение плавное входит.       Как с головой в кипяток окунуться; целует, целует Сережу, двумя руками его хватает, Сережа за него всеми конечностями цепляется, спину, плечи царапает бедрами вскидывается навстречу, ноги на пояснице Олегу скрещивает – по ногам дрожь, по всему телу. Сводит все внутри, поджимается – Сережа расслабиться пытается, не дергаться – но невозможно…       Слишком сильно.       Слишком хорошо.       Слишком ярко.       Ярко слишком: каждый раз. Олег над Сережей на вытянутых руках отклоняется, в лицо ему изломанное смотрит – и слепнет; в совсем невозможном темпе вбивается, чувствует – чуть-чуть осталось.       Назад откидывается, выгибаясь, ноги Сереже под коленями перехватывает, сгибами коленными его себе на локти, входит глубоко – слишком резко? – Сережа во весь голос вскрикивает и сжимается, всем телом выгнувшись: так, что у Олега искры радужные из глаз снопами…       Хорошо.       И немного страшно.       – Сереж?.. Ты в…       А он только сипит скуляще, неразборчиво-согласно, где дотягивается – вслепую за Олега цепляется, царапается, шею выгибает, затылком в простынь втирается, волосы рассыпавшиеся как медный нимб…       У Олега внутри все совсем до красна раскаляется: такое вытерпеть возможно едва. Ноги Сережины себе на плечо закидывает, по бедру гладит, выше – и пополам его складывает, входит снова глубоко, одним движением, стон надрывный с губ сцеловывает; член из него вытаскивает – почти полностью, – и полностью сразу же медленно обратно, до основания, до шлепка.       И еще раз.       И еще.       Стон у Сережи в груди вибрирует – Олег всем собой его чувствует, – или это с собственным скулежом резонирует, не понимает: горячо слишком.       Слишком сладко.       А когда Сережа – заполошно, беспорядочно, как получится, – пальцами дрожащими ему плечи, спину комкает, вскрикивает в поцелуй, совсем сильно сжимается…       Пиздец.       Пиздец; Сереже хорошо настолько, что плохо, что свет перед глазами закатывается, что кажется – так не бывает; кажется – ощущения их обоих в одно переживание сливаются.       – Олеж…       Поджимается все внутри; Сережа ноги из хватки выпутывает, Олег ему помогает, придерживает, губами по лодыжке смазанным поцелуем…       Синхронно друг к другу тянутся, в единое неделимое целое перекручиваясь; Олег Сережу целует медленно, нежно и медленно – слишком медленно, – на всю длину вставляет, двигается сразу резко, размашисто; по всему телу от напряжения мышцы перекручивает, по всему телу у обоих у них конденсат, один с одним совсем склеиваются, а потом…       Пиздец; до звезд, до огоньков, до чертей цветных перед глазами: Сережа на секунду замирает, дрожит мелко, выдыхает прерывисто, стонет надломлено, и кончает, кажется, целую вечность, чувствуя, как теплое – горячее, обжигающее, густое, – заливает живот и бедра.       …И отходит, кажется, тоже целую вечность.       – А-а-а, бля-я-я….       – Ты как?       Кружатся под закрытыми веками огоньки цветные, перья ласточкины, пух тополиный, весна расцветает…       Дышится легче.       Отпустило: вынуло из виска тупую иглу – совсем уже и не помнит почти, что проснуться дернуло.       – Ну… Нормально… Хорошо. – К Олегу вслепую тянется, ладонью по волосам, по шее, по плечам – он у него на груди растекся. – А ты?       Олег в шею целует, между плечом и шеей лицом жмется, вдыхает глубоко, по боку голому, по бедру пальцами тянет…       – Хорошо… Хорошо, Сереж. Мне всегда с тобой хорошо.       Не идет все из головы, на периферии, на дальней орбите вращается ненужным мысленным грузом; Олег понемногу в себя приходит и вспоминает.       – Серый, а… Твой сон. Что там было?       Олег рядом скатывается, Сережу за талию, за бедро цепляет, к себе притягивает; они один с одним в обнимку конечностями путаются, Сережа Олегу на грудь головой укладывается, бедро через его оба перекидывает, по нему изгибается; чувствует: тела у них идеально совпадают.       – Сам же сказал: сны – просто сны.       – Рефлексия тоже нужна, Серый, знаешь…       – А давно ты у меня такой прошаренный в психиатрии стал?       – Пришлось, – в макушку – чтоб не болело, чтоб новое плохое злое не завелось, – Сереже губами жмется, – пришлось изучать.       – Ну раз пришлось… А в совпадения… М-м-м… В магию, не знаю, в способность видеть прошлое ты веришь?       – Честно?.. Я уже не знаю, во что я верю… – По плечу Сереже, по спине выгнувшейся всей ладонью широко тянет. – После всего, что нам с тобой… После всего, что мы с тобой пережили и что с нами еще будет.       Сережа губу закусывает, ерзает, как сказать не знает, не знает – как спросить, и как есть выпаливает.       – Тебя правда пытались сжечь заживо? На каком-то из твоих… Контрактов. Олега как в воду холодную окунуло.       Странно как.       Странно как; самому казалось: и забыл уже. А стоило вот так – совпадение? – Серому бросить – и сразу…       Во всех красках… Ощущениях… Вкусах… Как бензин с маслом мешаный воняет и какое черное вокруг все, если смотреть из эпицентра смерча пламенного… Как страшно – что вдохнуть невозможно…       Как от боли страшно постигать такое, что жить не хочется…       И как страшно понимать в какой-то момент, что боли уже не чувствуешь.       – Я даже не буду спрашивать, Серый, откуда ты…       – Это значит да?       – Ну… Да.       – Пиздец.       – Пиздец… – Олег выдыхает глубоко; не пытается понять даже, откуда Сережа знать может. – Это из твоего сна, да?       – Ага…       – А…       – Ты во сне мне прямо этого не говорил. Ты об этом думал. Я… Не знаю я, Волч, что за хуйня. Странно. Такого раньше не было никогда. Снилось, да, само собой… Ебанутое. Странное. Всякое. Но такого – никогда.       Никогда; все было: и как сам других убивал, и как убивал себя, как другие себя убивали. Было – но не настолько ярко, как в этот раз.       Не настолько по-настоящему.       Как голову себе наружу швами вывернуть, память-прошлое на лоскуты раскроить и новое что-то – что-то совсем странное, – наворотить.       Новое?       Просто очень прочно забытое старое.       Старое незабываемое в самом отвратительном смысле и тем отвратительней памятью искореженное.       – Забытое старое, Олег, не более… – Сережа виском, ухом Олегу к груди прижимается, прислушивается: к нему, к себе, к ним обоим…       Спокойно.       Тихо. В груди у Олега стучит мерно, успокаивающе; Сережа в окно полузашторенное смотрит на кусок Петербурга в дремотной поволоке – четыре ошибки в слове весна, – тумана.       – Очень сильно забытое прошлое. И нечего тут особо рефлексировать. Мы давно все эти ошибки и пиздецы пережили даже не закончились раньше пиздеца.       – Прошлое, Серый, это то, откуда мы есть. – По плечу, по руке рукой и обратно; Сережа под руку спину выгибает, лицом в шею жмется, выдыхает шумно… Молчит долго…       А потом в движение одно смазанное скользящее на бедра Олегу перетекает, руками возле плеч его опираясь, сверху смотрит, ухмыляется хищно…       – Олеж… Тогда надо собираться.       – Куда? – Ухмылку его зеркалит, чувствует, как внутри опять дикое что-то просыпается; по скуле, по щеке гладит, прядь выбившуюся за ухо ему убирает. Любуется: какой он красивый ебучий дьявол. – Серый, ну решили же вроде, что сегодня у нас выходной…       – Нет… Нас ждут ебучие дела.       – Может великие? Мы вроде только для великого возрождали Чумного доктора…       – Великие… Как-нибудь в другой раз. Ебучие, Олег, – и ниже клонится, целует Олега – так, как тогда, в настоящем прошлом поцеловать не хватило смелости.