Вопрос тяжелее, чем смог от его сигарет.

— Почему ты ищешь боль, когда я предлагаю утешение? Я не ответил. Я просто смотрел, как он подносит зажигалку. Пламя лизнуло табак, и на долю секунды осветило его лицо — красивое, уставшее, чужое. Минхо сделал глубокую затяжку, и когда он выдыхал, мне показалось, что вместе с дымом из него выходит всё тепло, которое еще пару минут назад было между нами. Он курил редко, порой мне даже казалось, что Ли не курил вовсе. Обычно это был способ выпустить тяжелые мысли или забыть отвратительный день, как этот. Он повернул голову и посмотрел на меня в упор. Взгляд холодный, опасный, словно острие бритвы, резанул по живому. — Джи, я устал искать, блять, смысл в этом дерьме. В этом «спасении», которое ты от меня принимаешь, как подачку. Я устал бороться за нас, потому что это не равноправный бой. Это я один на ебучем ринге, а ты даже перчатки надевать не собираешься. Такое чувство, что тебе просто насрать. — Минхо, я… — слова застряли в горле комом ваты. Ожидаемо, так было всегда, когда я пытался вытащить свои чувства наружу. Я бы хотел относиться к этому, как обычный человек, но эта «привычка» уже часть меня. Я не знал как мне быть. Надеялся, что Минхо остынет и поймет, но. — Заткнись! — рявкнул он так, что я вздрогнул. — Как же я устал слушать твои оправдания, Хан. Серьезно. Ты думаешь, я не вижу? Ты каждый раз, как только я пытаюсь подойти ближе, выставляешь перед собой эту гребаную стену из «извини, я не хотел» и «прости, я не подумал». Он никогда не говорил со мной так. Так холодно, так отстраненно. Но в этом полыхал такой ад, что у меня закладывало уши от пульса в висках. Я заслужил. Господь, если ты есть, знай, я заслужил. — Но я не специально…— лишь пискнул я, чувствуя себя нашкодившим щенком. — Да твою же мать, Джисон, ты можешь просто заткнуться и послушать?! — он сделал шаг ко мне, и я вжался спиной в перила. — Мне пиздец как одиноко, понятно? Я чувствую себя никем в твоей жизни. Декорацией. Мебелью. Мне нужен не гребаный компромисс, мне нужно знать: важно ли мое присутствие рядом, или ты терпишь меня, пока не найдешь вариант получше? Его рука, с зажатой сигаретой, дрожала. Еще немного, и он бы, наверное, ткнул ею мне в грудь, прожечь бы дыру в моей футболке, чтобы хоть так достучаться до моего сердца. Но он держался. Он всегда держался, всегда был честен со мной, искал компромиссы и был рядом. А я… кто я такой, чтобы он ради меня так мучался? Пока я тону в своих мыслях, он что-то говорит, явно видит, что я не особо вникаю в смысл слов, нет, я пытаюсь, но его слова ощущаются, как что-то инородное, чужое. — …все, Джисон. Хватит. Я так больше не могу. Он стал говорить тише, но от этого еще страшнее. Он уже не кричал. Он ставил точку. Тишина. Короткая, как вздох перед смертью. Потом он поднес сигарету к губам, затянулся в последний раз и резко, с отвращением, ткнул бычком в перила, ломая его пополам. Окурок полетел вниз, в темноту. И в этой тишине, глядя, как трясутся его пальцы, которыми он только что сломал сигарету, я услышал то, что разорвало мне грудную клетку. — Хан Джисон, — его голос был стальным, режущим, как лезвие консервного ножа. — Мы расстаемся.