Вопрос тяжелее, чем смог от его сигарет.

Прошли сутки. Тишина. Ни звонка, ни сообщения. Ни одного уведомления, от которого екает сердце. Я не спал. Я просто лежал на кровати и смотрел в потолок, пока за окном серое утро сменялось таким же серым днем, а потом вечер давил на глаза, но сон не приходил. Телефон я держал в руке. Сжимал его так, что пальцы немели, а экран то загорался, то гас от случайных касаний. Пусто. Я сам виноват. Я знаю. Я все, блять, знаю. После того разговора на балконе, я не сказал ни слова. Даже когда он смотрел на меня в упор, даже когда его голос срывался на хрип, даже когда он произнес: «мы расстаемся». Каждый раз, закрывая глаза, я видел это: как он садится в машину. Как его рука, блять, дергается. Эта гребаная деталь, которая теперь будет снится мне в кошмарах. Он хотел обернуться. Я знаю это. Я чувствовал спиной, кожей, каждой гребанной клеткой своего трусливого тела — он ждал. Ждал, что я сорвусь с места, что я, нахуй, перестану быть этим бесхребетным червем и хотя бы раз в жизни побегу за тем, кто мне нужен. А я? Я стоял. Как придурок, приклеенный подошвами кроссовок к бетону. Я не просто не побежал — я боялся вздохнуть громче, чтобы он, не дай бог, не подумал, что я сделаю шаг. Почему? Почему я не побежал, мать вашу? Сейчас я уже сижу на полу в коридоре, прислонившись спиной к двери. Прямо напротив — его тапки. Дурацкие, мягкие, с зайцами. Он смеялся, когда я покупал их, говорил: «Джи, ты просто ходячий кринж». А теперь я смотрю на этих зайцев и не могу дышать. Последнее сообщение от него — еще до того, как мы вышли на балкон. Какое-то глупое видео с котом. «Смотри, это же ты, когда я прихожу с работы». Я тогда засмеялся и скинул стикер с двумя котятами, где один яростно кусает другого. А теперь я смотрю на этот диалог и пальцы мои зависают над клавиатурой. Написать? Извиниться? Сказать, что я идиот, что я все понял, что я побегу хоть на край света, если он скажет? Пальцы печатают сами. «прости». Смотрю на это слово. Шесть букв. Такие маленькие, такие ничтожные. Он заслуживает не этого жалкого «прости». Он заслуживает, чтобы я приполз к нему на коленях. Чтобы разрыдался в его руках. Чтобы сказал все, о чем молчал почти пять лет. …я стираю сообщение. Нет, не потому что не хочу извиняться. А потому что слово «прости» сейчас — это плевок в его душу. Он не извинений ждал на том балконе. Он ждал меня. Живого, настоящего, не спрятавшегося за оправдания. А я не пришел. Даже когда его рука дрогнула. Даже когда внутри все орало: «БЕГИ, ПРИДУРОК, ОН УЕДЕТ, И ТЫ БОЛЬШЕ НИКОГДА…» Я не побежал. Сейчас два часа ночи. Я снова смотрю на экран. Темнота в комнате давит так, что хочется разбить окно, лишь бы впустить хоть какой-то звук, хоть какой-то свет. Вдруг — дзынь. Телефон вибрирует в руке так, что я подскакиваю на месте, сердце уходит в пятки и обратно, разгоняя адреналин по венам. Экран загорается. Уведомление. «Хан Джисон, я приеду через 10 минут. И ты расскажешь мне, что произошло между вами.» Я убрал телефон на тумбочку. Вам наверняка интересно, кто это написал и, конечно же, по всем канонам это мог быть Банчан, но мне написал Сынмин. Я тоже удивился, ибо больше ждал сообщение от Чана, но если бы он приехал, то задушил бы меня на месте. Все 10 минут я сидел на полу. Что говорить? Что произошло между мной и Минхо? Рассказать все, как есть? Я черствый придурок, я боюсь говорить о чувствах человеку с которым прожил вместе почти пять лет. Неужели Сынмин действительно приедет в такой поздний час? Несомненно он мог, но… Звонок в дверь. Я поднялся с пола, ноги ватные, казалось еще чуть чуть и я снова прилягу на пол. Голова резко стала тяжелой, казалось, что только сейчас до меня дошло, что происходит. Я открываю входную дверь и Сынмин может наблюдать, как мои плечи резко начинают дрожать, я не смотрю на него. Меня бьет лихорадка, руки трясутся. Сынмин стоит в прихожей, разувается, ставит кроссовки ровно — у него пунктик с этим, даже когда в квартире полный пиздец, обувь должна стоять ровно. А я так и торчу у двери, как ебаный манекен, и меня колотит так, что зубы стучат. — Джисон, — он подходит ближе, но не касается. Умный. Знает, что если тронет — я развалюсь на миллион кусков прямо здесь, на этом грязном полу. — Эй, ты слышишь меня? Ты белый, как стенка в твоем подъезде. Давно в таком состоянии? Я открываю рот, чтобы ответить, и понимаю, что не могу. Голос просто исчез. Испарился. Остался там, на балконе, вместе с окурком его сигареты. Сынмин вздыхает. Проходит на кухню, я слышу, как шумит чайник, как открывается холодильник, как звякают чашки. Обычные звуки. Живые. А я все еще мертвый. Через минуту он возвращается, сует мне в руки теплую кружку. Чай. Сладкий. Он всегда так делает — заливает в меня сахар, когда у меня шок. Знает, что сахар падает, когда я на грани. — Пей, — говорит коротко — И пошли сядем. Не стой столбом. Я пью. Обжигаюсь. Не чувствую. Иду за ним в гостиную, падаю на диван, и только сейчас замечаю, что он не один. На пороге комнаты стоит Хенджин. Растерянный, взъерошенный, в наспех накинутой толстовке. — Я волновался, — говорит он тихо. — Сынмин сказал, что ты не отвечаешь, и… мы подумали, что лучше приехать вдвоем. Мы. Они приехали вдвоем. Посреди ночи. Потому что я — ебаный инфантильный кретин — не могу взять трубку и сказать друзьям, что моя жизнь летит в ебеня. Хенджин садится рядом, осторожно, будто я дикое животное, которое может укусить. Сынмин напротив, в кресле, скрестив руки на груди. Смотрит на меня своим фирменным взглядом — рентгеном просвечивает, видит все дерьмо, которое я пытаюсь спрятать. — Рассказывай, — говорит он без предисловий. — Что произошло между вами? И не надо мне тут вешать лапшу на уши, мол: «все нормально, мы просто поссорились». Ты выглядишь так, будто неделю не спал и не ел, хотя прошли лишь сутки. Минхо тоже не отвечает. Так что колись. — Он…— голос срывается, Я прокашливаюсь, чувствуя, как горячий чай обжигает горло. — Мы расстались. Тишина. Хенджин переглядывается с Сынмином. В их взглядах — смесь шока и какого-то… понимания? Блять, они что, знали? Знали, что я доведу его? — Подробнее, — голос Сынмина ровный, но в глазах — тревога. — Мы стояли на балконе…— начинаю я и чувствую, как губы снова начинают трястись. — Он курил. Он… Господи, он так смотрел на меня. Сказал, что устал. Что я не борюсь за нас. Что ему одиноко, блять, — мой голос ломается на последнем слове, я сжимаю рот ладонью, пытаясь сдержать вой, который рвется наружу. Хенджин кладет мне руку на плечо. Я дергаюсь, но не отстраняюсь. Не могу. — Он спросил: «важно ли мое присутствие рядом?» — шепчу я в пустоту. — А я молчал. Я просто молчал, как последний трус. А потом он сказал, что мы расстаемся. Сказал дважды. Чтобы я точно, сука, понял. Сынмин закрывает глаза на секунду. Когда открывает — в них что-то странное. Не злость. Не жалость. Что-то среднее. — Джисон, — говорит он тихо. — Я задам тебе один вопрос. Ответь честно, ладно? Без этого твоего вечного «все сложно» и «я не знаю». Я киваю, хотя внутри все сжимается. — Ты его любишь? Вопрос бьет под дых. Так, что воздух выбивает напрочь. — Что? — переспрашиваю я тупо. — Любишь? — повторяет Сынмин. — Минхо. Ли Минхо. Человека, с которым ты прожил пять лет. Который терпел твои загоны, твое молчание, твои оправдания. Который, судя по твоему рассказу, на том балконе душу перед тобой вывернул наизнанку: Ты его любишь? Я открываю рот. Закрываю. Люблю? Блять. — Я люблю его так, что это физически больно. Так, что без него воздух становится ватой, а еда — картоном. Так, что его имя — единственное, что я шепчу, когда просыпаюсь посреди ночи в холодном поту от кошмаров. — Почему же тогда я… — Потому что я боюсь, — голос звучит чужим. Хрипло. Разбито. — Я просто… боже, Сынмин, я боюсь, что если скажу ему это все, если откроюсь до конца, он поймет, какой я на самом деле урод. Что я сломанный. Что во мне столько дерьма, что он просто… уйдет. Сам. Раньше, чем я успею привыкнуть. Хенджин рядом шумно выдыхает. — Джисон-а, — он поворачивает меня за плечи к себе, заставляет смотреть в глаза. В них — слезы. Он что, плачет? Из-за меня? — Ты ебаный гений. Серьезно. Ты боялся, что он уйдет, и сделал все, чтобы он ушел. Самоисполняющееся пророчество, мать его. Сынмин встает. Подходит к окну, смотрит в темноту. Молчит долго, слишком долго. — У тебя есть два варианта, — говорит он наконец. — Первый: продолжить сидеть здесь, жалеть себя и смотреть на его аватарку в инсте, пока он окончательно не переболит тобой. Второй… Он оборачивается. — Второй: взять себя в руки, поехать к нему и сказать все, что ты сейчас сказал нам. Без оправданий. Без «я не знаю». Без этого твоего гребаного молчания. — Но он сказал, что мы расстаемся… — шепчу я. — И что? — вскидывается Хенджин. — Ты думаешь, он этого хочет? Он хотел, чтобы ты побежал за ним, придурок! Хотел увидеть, что ты вообще способен на эмоции! — Я не могу… — начинаю я, но Сынмин меня перебивает. Жестко. Так, что я замолкаю на полуслове. — Можешь. Просто включи свою голову. Выключи этот свой бесконечный внутренний диалог о том, какой ты ущербный. И сделай, блять, один гребанный шаг навстречу человеку, который пять лет ждал, когда ты перестанешь прятаться в ракушку. Тишина. Гулкая, как в колодце. Я смотрю на свои руки. Они все еще трясутся. На Хенджина — у него по щекам текут слезы, и он даже не вытирает их. На Сынмина — тот стоит у окна и буравит меня взглядом. — Ты хочешь его вернуть? — спрашивает Сынмин тихо. Хочу ли я? Господи. — Да, — выдыхаю я. И в этом «да» — вся моя сломанная, трусливая, идиотская душа. — Я хочу его вернуть. — Я скинул тебе адрес. Он у своих родителей, я узнавал. И да, Джисон, — он смотрит на меня с прищуром. — Если ты сейчас снова струсишь, я приеду и лично тебя придушу. А потом мы с Хенджином закопаем твой труп там, где никто не найдет. Понял? Хенджин шмыгает носом и кивает, подтверждая. — Понял, — шепчу я. — Тогда вперед. Одевайся. Мы вызываем тебе такси. — Вы не поедете со мной? — Нет, — качает головой Сынмин. — Это только вы двое. Мы и так уже вмешались достаточно. Я встаю. Ноги ватные, голова кружится, но я встаю. Может быть, я впервые в жизни — делаю шаг навстречу. А не прочь.