Вопрос тяжелее, чем смог от его сигарет.

У вас бывает такое ощущение, словно вы отрицательный герой с испытательной судьбой? У меня не было. Ровно до этого самого дня. Я всегда считал себя просто обычным парнем. Ни плохим, ни хорошим. Со своими тараканами, страхами, проблемами. Таким, каких миллион. Но после того, что случилось — после больницы, после палаты, после того, как я увидел его глаза, полные слёз, надо мной — я впервые почувствовал себя злодеем в чужой истории. В его истории. Начну по порядку… С того момента прошло года три? Время — странная штука. Оно то летит, как сумасшедшее, то тянется, как резина. Но эти три года пролетели незаметно, оставив после себя только лёгкую дымку воспоминаний о том страшном дне. Мои показатели пришли в норму спустя два дня. Врач сказала, что организм молодой, восстановится быстро, если не нагружать психику. Минхо забрал меня из больницы, привёз домой и… остался. Просто остался. Как будто так и должно быть. Как будто не было того балкона. Как будто не было слов «мы расстаёмся». Как будто мы просто поссорились и помирились, как это бывает у всех нормальных пар. Я не спрашивал, почему он остался. Боялся спугнуть. Боялся, что если спрошу — он вспомнит, что должен был уйти. Поэтому я просто принимал. Принимал его заботу, его присутствие, его руки, которые снова меня обнимали по ночам. И в какой-то момент мне показалось, что всё наладилось. Тот вечер я помню до сих пор. До мельчайших деталей. Я сидел за кухонным столом, грел ладони о кружку с чаем, и чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. — Врач прописала тебе таблетки, не забудь выпить, — мягко произнёс Минхо, стоя у плиты. Он готовил завтрак. Хотя уже вечер был. Но какая разница? Завтрак на ужин — наша старая традиция, когда мы оба не высыпались и путали дни. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. Глаза скользили по его силуэту, освещённому тёплым светом кухонной лампы. По моей домашней футболке, в которой он сегодня спал — старой, выцветшей, с дурацким принтом, который уже почти стёрся. Она была мне великовата, а на нём сидела идеально, спадала с одного плеча, открывая ключицу. По его плечам — широким, сильным, на которых я так любил засыпать. По спине — с плавным изгибом позвоночника, который хотелось целовать бесконечно. По бёдрам — узким, но таким родным. По ногам — длинным, с идеальными икрами, которые сводили меня с ума с первой встречи. Он был прекрасен. Он был дома. Он был моим. Все события, произошедшие три года назад, казались страшным сном. Кошмаром, который приснился кому-то другому, а меня только коснулся краем. Поначалу мне, конечно, было сложно. Я вздрагивал от каждого громкого звука, боялся оставаться один, просыпался по ночам в холодном поту. Но Минхо был рядом. Каждую ночь. Каждое утро. Каждую минуту, когда мне становилось плохо. И это было… странно? Да. Странно. Потому что я ожидал чего угодно, но не этого тотального спокойствия. Он был… другим. Не таким, как до больницы. Раньше он мог вспылить, мог надавить, мог требовать. Раньше в его глазах часто мелькало отчаяние — то самое, когда человек ждёт и не дождётся, надеется и разочаровывается. А теперь… Теперь он был спокоен. Терпелив. Мягок. Он не давил. Не требовал. Не ждал. Он просто был рядом. И это пугало меня больше, чем его прежние срывы. Потому что я не понимал, что изменилось. Потому что чувствовал: что-то не так. Потому что в его глазах иногда мелькала тень. Быстрая, почти неуловимая. Тень того, о чём он молчит. Но я не спрашивал. Я тоже молчал. Мы оба делали вид, что всё хорошо. Мы оба боялись разрушить эту хрупкую идиллию, которая только начала дарить спокойствие. И мы оба знали, что так не может продолжаться вечно. Потому что правда всегда выходит наружу. Всегда. — Минхо, ты ничего не хочешь мне рассказать? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Я смотрел на его спину, на то, как он продолжает что-то помешивать на плите, как его рука двигается размеренно, спокойно. Идеально. Слишком идеально. — Что? — голос ровный, без эмоций. Он продолжил готовить, как будто я спросил, не забыл ли он купить хлеб. Но одна маленькая деталь не смогла от меня ускользнуть. Он вздрогнул. Не от испуга — нет. Там не было этого резкого дёрганья, когда человек реально пугается неожиданного вопроса. Это было другое. Мелкая судорога, пробежавшая по плечам. Дрожь, которую он тут же подавил. Словно я произнёс то, чего не стоило. То, что он скрывал. Но что? — О чём ты, Хани? — переспросил он, даже не обернувшись. Слишком спокойно. Слишком ровно. Как актёр, который заучил роль, но забыл добавить эмоций. Я молчал, наблюдая за ним. За тем, как напряглись мышцы на его спине. Как пальцы сильнее сжали половник. Как он замер на долю секунды, прежде чем продолжить мешать. Он что-то скрывал. Я чувствовал это кожей, нутром, каждой клеткой. Тот самый «звоночек», который включается у людей, которые долго живут вместе. Ты просто ЗНАЕШЬ, когда что-то не так. Без доказательств, без фактов, без логики. Просто знаешь — и всё. Но я не мог быть в этом уверен. Не на сто процентов. Но знал точно. — Ты ведёшь себя странно, — сказал я тихо. Он замер. Окончательно. Перестал мешать, перестал дышать, кажется. Просто застыл, как статуя, спиной ко мне. — Когда мы спим, ты прижимаешься крепче, чем раньше, — продолжил я, глядя на его напряжённую спину. — Не просто обнимаешь, а будто боишься, что я исчезну. Вцепляешься мёртвой хваткой и не отпускаешь до утра. Молчание. — Когда занимаемся любовью… — я запнулся, подбирая слова. — Ты цепляешься за меня так, словно я могу раствориться в воздухе. Жмёшься, ластишься, ищешь защиты. Это не та страсть, что была раньше. Это что-то другое. Ты словно… зализываешь раны. Он не оборачивался. Я видел, как его лопатки напряглись под тканью футболки. Как руки опёрлись о край столешницы, будто ноги перестали держать. — Я не говорю, что меня что-то не устраивает, — добавил я мягче. — Нет. Мне даже нравится эта твоя нежность. Просто… ты изменился. Пауза. Долгая. Тягучая. Такая, что можно было резать ножом и раскладывать по тарелкам. — И я не думаю, что причина в том, что ты мог меня потерять три года назад. Минхо медленно, очень медленно, выключил плиту. Поставил сковороду на холодную конфорку. Опустил руки. И обернулся. Его лицо… боже, его лицо. Оно было спокойным. Слишком спокойным. Но глаза — глаза выдавали всё. В них было столько боли, столько страха, столько вины, что у меня внутри всё перевернулось. — Джисон, — начал он, и голос сел сразу, с первой буквы. — Я… Он замолчал. Открыл рот — и закрыл. Снова открыл — и снова закрыл. Как рыба, выброшенная на берег. Как я — все эти пять лет. И в этот момент меня накрыло понимание. Он молчит. Минхо, который всегда говорил, всегда требовал слов, всегда давил — сейчас молчит. Точно так же, как молчал я все эти годы. Страх в его глазах был мне до боли знаком. Я видел его каждое утро в зеркале. Я чувствовал его каждую ночь, когда не мог сказать «люблю». Он боялся. Мой сильный, уверенный, всегда знающий, что сказать, Минхо — боялся. И я понял одну простую вещь. Что бы он ни скрывал — это не изменит того, что я чувствую. Потому что я люблю его. Не за идеальность. Не за правильность. Не за то, что он всегда сильный. А просто — люблю. Со всем, что он прячет внутри. — Минхо, — я встал из-за стола, подошёл к нему, взял его лицо в ладони. — Что бы это ни было — просто скажи. Я никуда не уйду. Обещаю. Он смотрел на меня. Глаза влажные. Губы дрожат. — Ты не можешь это обещать, — прошептал он. — Потому что когда узнаешь… ты захочешь уйти. — Не захочу. — Захочешь, Джисон. Я знаю. — Откуда? Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Выдох. И когда открыл их — я увидел в них то самое решение. То самое «скажу, будь что будет». — Помнишь, четыре года назад… — начал он тихо. — Ты тогда много работал, почти не вылезал из своего кабинета, я был один… Я замер. Потому что понял — сейчас прозвучит то, что изменит всё. Четыре года назад. Я помню этот период. Завалы на работе, дедлайны, горящие проекты. Я вставал в пять утра, садился за компьютер и выпадал из реальности до глубокой ночи, а мог и вовсе не спать сутки напролет. Минхо приносил мне еду в кабинет, ставил кружки с кофе, которые остывали нетронутыми, гладил по голове, целовал в макушку — а я даже не замечал. Я был рядом физически, в соседней комнате, но меня не было. Совсем. — Я помню, — сказал я тихо, чувствуя, как внутри начинает разрастаться холод. Минхо отвернулся к окну. Обхватил себя руками, будто ему стало холодно. Хотя на кухне было тепло — жар от плиты ещё не выветрился. — Ты работал сутками, — продолжил он, глядя в темноту за стеклом. — Я понимал, что это важно. Что ты стараешься для нас, для нашего будущего. Я не злился. Правда. Пауза. — Но мне было одиноко. Еще более одиноко, чем когда ты просто молчал, Джисон. Последнее слово он выдохнул так, будто признавался в преступлении. — Я приходил к тебе, садился рядом, ждал, когда ты обратишь внимание. Ты мог сидеть часами, не замечая меня. Я говорил что-то — ты не слышал. Я касался тебя — ты не чувствовал. Я был как призрак в собственном доме. Я молчал. Потому что нечего было сказать. Он прав. Абсолютно прав. — И однажды я не выдержал. Минхо сжал руки на плечах так, что костяшки побелели. — Мы поссорились. Ты даже не помнишь, да? Обычная бытовая ссора, каких много. Я психанул, хлопнул дверью и ушёл. В бар. Напиться. Он усмехнулся. Горько, разбито. — Я не хотел изменять. Честно. Я просто хотел забыться, заглушить эту боль. А там был парень. Красивый. Пьяный. Он подсел ко мне, начал говорить какие-то комплименты, а я… я слушал. Просто слушал, Джисон. Потому что он ГОВОРИЛ. Понимаешь? Он смотрел на меня и говорил слова. Не молчал. Не отворачивался. Не залипал в экран. Голос Минхо дрогнул. — Я не помню, как мы оказались в подсобке. Не помню, кто начал первый. Помню только, что когда всё закончилось, мне стало так пиздецово тошно, что хотелось выколупать себе глаза. Я пришёл домой под утро, лёг рядом с тобой и смотрел, как ты спишь. И думал: «Ты даже не знаешь. Ты даже не представляешь, что я сделал». Он замолчал. Тишина. Я смотрел на его спину, на то, как вздрагивают плечи, и чувствовал… ничего. Пустоту. Вакуум. — И знаешь что? — Минхо повернулся ко мне. Глаза красные, мокрые, но он смотрел прямо. — Мне так стыдно, что я готов сквозь землю провалиться каждый раз, когда смотрю на тебя. Каждый, блять, раз. Когда ты улыбаешься — я вспоминаю. Когда ты говоришь, что любишь — я вспоминаю. Когда ты засыпаешь у меня на груди — я вспоминаю. Он сделал шаг ко мне. — Но я молчал. Я тоже молчал, Джисон. Потому что боялся, что если скажу — ты действительно уйдёшь. И это убивало меня больше, чем любой твой невысказанный ответ. Я стоял и смотрел на него. На человека, которого любил семь лет. Который только что признался в измене. И я не знал, что чувствовать. Пустота. Абсолютная, гулкая пустота. А потом внутри что-то щёлкнуло. Я вспомнил тот день. Ту ссору. Как он хлопнул дверью. Как я даже не побежал за ним, потому что был занят — работой, блять, работой! Как я сидел за компом и даже не заметил, что его нет четыре часа. Как он вернулся под утро, дрожащий, холодный, и прижался ко мне так, будто спасался. Я думал, это просто ссора. Я думал, он замёрз. Я думал, это я виноват, что мало уделяю внимания. Я не думал, что в эти часы он был с другим. — Джисон? — голос Минхо дрожал. — Скажи что-нибудь. Пожалуйста. Я поднял на него глаза. — Ты всё это время молчал, — сказал я тихо. — Четыре года. Ты ненавидел моё молчание, но сам молчал о том, что сделал. Он вздрогнул, будто я ударил его. — Да. — Ты спал со мной, зная, что предал. — Да. — Ты смотрел мне в глаза и говорил, что любишь. — Каждый день, — его голос сорвался. — И каждую ночь ненавидел себя за это. Я замолчал. Смотрел на него. На его слёзы. На его трясущиеся руки. И вдруг вспомнил ту ночь в больнице. Как он сидел рядом, держал мою руку и шептал «только не уходи». Как он боялся потерять меня. Теперь я знал почему. Не только потому что любил. А потому что боялся, что если я, когда-нибудь, узнаю правду — уйду сам. — Минхо, — сказал я. — Ты мудак. — Минхо зажмурился, готовясь к удару. Но я ещё не закончил. — Ты мог сказать мне это тогда. Четыре года назад. Мог сказать через год. Через два. Мог сказать в любой момент, а не ждать, пока я сам спрошу, что с тобой не так. — Я знаю… — Но ты не сказал. Потому что боялся. Так же, как я боялся говорить тебе о своей любви. Я подошёл к нему. Ближе. Ещё ближе. — Значит, мы оба трусы. Просто каждый боялся своего. Минхо смотрел на меня с надеждой. С этой грёбаной надеждой в глазах, которая говорила: «Сейчас ты скажешь, что всё прощаешь, и мы обнимемся». Я смотрел на него. На его слёзы. На его трясущиеся руки. На его разбитое лицо. И внутри меня было пусто. — Но это не отменяет того, что ты сделал. Надежда в его глазах дрогнула. — Джисон… — Ты спал с другим. Слова выходили ровно. Спокойно. Слишком спокойно. Как будто я говорил о погоде. — Ты трахал какого-то левого мудака, пока я сидел дома за компом и думал, что мы просто поссорились. — Я… — Ты четыре года смотрел мне в глаза. Четыре года обнимал меня по ночам. Четыре года делал вид, что всё нормально. А сам нёс это внутри. Минхо рухнул на колени. Буквально — просто осел на пол, схватился за мои ноги, прижался лбом к моим коленям. — Прости меня, — завыл он. — Прости, пожалуйста. Я готов на всё. Всё, что скажешь. Только не… — Не чего? — я смотрел на него сверху вниз. На этого сильного, гордого человека, который сейчас лежал у моих ног и рыдал, как ребёнок. — Ты не договариваешь? Боишься сказать «не уходи»? Боишься, что я уйду? Он замер. — Уйду. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как бетонная плита. Минхо поднял голову. В его глазах был такой ужас, что у меня сердце сжалось. — Нет… Джисон, пожалуйста… — Я не говорю, что ухожу, — перебил я. — Я говорю, что имею право уйти. Имею право развернуться и уйти прямо сейчас, и ты не имеешь права меня останавливать. Ты это понимаешь? Он кивнул. Слёзы текли по щекам, падали на мои штаны. — Понимаю. — И ты понимаешь, что я имею право злиться? Имею право не прощать тебя прямо здесь и сейчас? Имею право взять паузу и подумать, нужен ли ты мне после такого? — Да. — И ты примешь любое моё решение? Пауза. Минхо смотрел на меня. В его глазах была такая боль, что, кажется, её можно было потрогать руками. — Приму, — выдохнул он. — Что угодно приму. Только… только не уходи сразу. Дай мне шанс. Дай мне попытаться. — Попытаться что? — Заслужить твоё прощение. Я не прошу простить меня сейчас. Я прошу дать мне время. День. Неделю. Месяц. Год. Сколько надо. Только не закрывай дверь сразу. Я смотрел на него. На этого человека, которого любил семь лет с половиной лет. Который сейчас стоял передо мной на коленях и умолял о шансе. И я не знал, что чувствовать. — Встань, — сказал я. Он не пошевелился. — Встань, Минхо. Не надо стоять на коленях. — — Я заслужил. — Встань, блять. Он встал. Медленно, как старик. Руки всё ещё тряслись, лицо мокрое, губы дрожат. Я смотрел на него и пытался понять, что внутри. Любовь? Да. Она никуда не делась, эта дурацкая, иррациональная любовь, которая привязала меня к нему намертво. Боль? Тоже да. Резала изнутри, острая, как нож. Обида? Конечно. Злость? Возможно. Где-то глубоко, под слоями всего остального. Но прощение? Нет. Прощения не было. Не сейчас. — Я не прощаю тебя, — сказал я прямо. Минхо кивнул, будто ожидал этого. — Я не знаю, смогу ли вообще простить. Мне нужно время. Мне нужно это переварить. Мне нужно понять, как жить с тем, что мой любимый человек предал меня. — Я подожду, — тихо сказал он. — Сколько скажешь. — И я не знаю, останусь ли я с тобой. Он вздрогнул. Сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я не знаю, Минхо. Правда. Я люблю тебя, но этой любви, может быть, недостаточно. Может быть, то, что ты сделал, — это та черта, после которой уже ничего не склеить. — Джисон… — Дай мне договорить. — Я поднял руку. — Я останусь. Пока. Наверное. Потому что у меня нет сил уйти прямо сейчас. Потому что я привязан к тебе, как наркоман к дозе. Потому что мы почти восемь лет вместе, и я не могу просто перечеркнуть это за один день. Я сделал шаг назад. — Но это не значит, что я тебя простил. Это не значит, что всё будет как раньше. Нам нужно поговорить. Не раз — много раз. Нам нужно пройти через это дерьмо. И я не знаю, выдержат ли наши отношения. Минхо стоял, сжимая и разжимая кулаки. В его глазах плескалась целая вселенная боли. — Я готов, — сказал он тихо. — На всё готов. На любые разговоры. На любые твои вопросы. На любые твои истерики, если они будут. Я всё выдержу. Только не уходи. Я смотрел на него. И вдруг понял одну вещь. Он тоже сломан. Он тоже боялся. Он тоже совершил ошибку — огромную, жирную, непростительную почти. Но он хотя бы признался. В отличие от меня, который молчал пять лет. — Я остаюсь, — сказал я. — Но это не значит, что я простил. Запомни это. Он кивнул. — Я запомню. Мы стояли друг напротив друга в тишине. Между нами — четыре года лжи, один поступок, миллион вопросов и никаких ответов. — Я пойду посплю, — сказал я наконец. — Один. Минхо вздрогнул, но кивнул. — Хорошо. Я пошёл в спальню. Лёг на кровать. Свернулся калачиком. Через минуту услышал, как он ложится на диван в гостиной. Первый раз за три года мы спали раздельно. И это было правильно. Потому что прощение не приходит сразу. Потому что любовь — это не кнопка «вкл/выкл». Потому что нам обоим нужно было время. Я лежал в темноте и смотрел в потолок. Слёзы текли по щекам. Я не знал, прощу ли его когда-нибудь. Но я знал одно: я хочу попробовать. Потому что без него — ещё больнее. Я лежу на кровати и смотрю на дверь. Он там. Я слышал, как он подходил. Слышал его шёпот. Слышал, как он сел на пол в коридоре. Он сидит там и ждёт. А я лежу здесь и не знаю, что делать. Встать? Открыть? Поговорить? Нет. Не сейчас. Потому что если я открою эту дверь — мне придётся смотреть ему в глаза. А я не знаю, что я там увижу. И что он увидит во мне. Я прижимаю подушку к лицу. Она пахнет им. Я вдыхаю и плачу. Потому что ненавижу его. Потому что люблю его. Потому что хочу, чтобы он ушёл и никогда не возвращался. Потому что хочу, чтобы он ворвался сюда, обнял и сказал, что всё будет хорошо. Голова раскалывается. Сердце колотится. А за дверью — тишина. Он сидит там. Я лежу здесь. Два метра между нами. Целая пропасть.