Вопрос тяжелее, чем смог от его сигарет.

Я вернулся домой часов в пять утра. Город только начинал просыпаться — где-то ворчали мусоровозы, первые птицы пробовали голоса, небо на востоке серело, обещая рассвет. А я стоял у подъезда и смотрел наверх. Наши окна. Чёрные. Свет не горел. Минхо спал. Или нет. Но мне очень хотелось надеяться, что он уснул. Что не сидел на диване, не смотрел в одну точку, не ждал, когда я вернусь. Хотя… Где-то в душе я надеялся, что он встретит меня. Как только я зайду в квартиру, он выйдет из гостиной, посмотрит на меня, и всё поймёт. По моим волосам — взъерошенным, спутанными ветром, по глазам — более живым, чем они были три дня, по грудной клетке, которая всё ещё дышала глубоко и хаотично, как после долгого бега. Я не чувствовал тяжести. Впервые за трое суток. Ветер выдул всё лишнее. Страх. Злость. Это тупое, липкое чувство, когда ты не знаешь, что делать. Осталась только любовь. И вопросы, на которые я всё ещё не знал ответов. Как мне его простить? Я стоял у подъезда, сжимая в руке ключи от мотоцикла, и смотрел на чёрные окна. Холодный воздух остужал лицо, в голове было пусто и ясно. Как на трассе, когда жмёшь газ и летишь, и нет ничего — только дорога, ветер и ты. Нам нужно было поговорить. Это однозначно. Я не хочу терять Минхо. Так же, как и он, скорее всего, не хотел терять меня. Я знал это. Чувствовал кожей, каждой клеткой. Он боялся. Он ошибся. Он нёс в себе эту вину четыре года. И признался. Не потому что кто-то вынудил, не потому что я узнал — сам. В тот момент, когда я спросил. Я люблю его. Это — единственное, что я знал точно. Я поднимаюсь по ступеням. Три этажа пешком, потому что лифт сломался ещё в прошлом месяце, и мы всё никак не могли вызвать мастера. Шаги гулко отдаются в тишине, где-то за стеной лает собака, хлопает дверь. Ключ поворачивается в замочной скважине. Щелчок. Дверь открывается. В прихожей темно. Я замираю на пороге, прислушиваюсь. Тишина. Только холодильник гудит где-то на кухне. Минхо не вышел. Не встретил. Спит? Телефон вибрирует в кармане. Я достаю его, и экран освещает прихожую холодным белым светом. Чанбин ответил на сообщение: «Хорошо, малыш твой. Береги его». Но это не Чанбин. Уведомление от Ликса. «Феликс: Что надумал по поводу моего предложения, бельчонок?» Бельчонок. Я смотрю на экран и чувствую, как внутри поднимается глухое раздражение. Он звонил. Предлагал работу. Называл меня так, будто ничего не изменилось. Будто я всё тот же испуганный парень, который боялся говорить. Точно. Он же звонил. Я печатаю ответ быстро, чтобы не думать. Чтобы не вспоминать, как он ушёл, когда я не смог сказать ему «люблю». Чтобы не сравнивать. Не сейчас. «Были дела, завтра взгляну на техзадание и дам точный ответ». Отправляю. Кладу телефон в карман. Ставлю кроссовки на полку — ровно, как любит Минхо. Скидываю с себя кожаную куртку. Она пахнет бензином, дорогой, ветром. Я вешаю её на плечики и чувствую, как внутри всё замирает. Сейчас. Сейчас я зайду в спальню. И увижу его. Иду по коридору. Дверь в спальню приоткрыта. Я толкаю её тихо, стараясь не скрипеть. Минхо спит. На моей стороне кровати. Свернувшись калачиком, обнимая мою подушку. Волосы разметались по белой наволочке, лицо спокойное, без этой вечной тревоги, которая поселилась в нём в последние дни. Он спит, и во сне он такой… такой родной. Такой мой. Как в самые лучшие времена, когда мы просто лежали рядом и ни о чём не думали. Я смотрю на него и чувствую, как сердце сжимается. Я бы пошёл в гостиную. Лёг бы на диван. Дал бы ему выспаться. Не нарушал эту хрупкую тишину, которая повисла между нами. Но ноги сами несут меня к кровати. Он лежит спиной ко мне. Я ложусь аккуратно, медленно, стараясь не разбудить его. Матрас проминается под моим весом, простыни шуршат. Минхо не просыпается. Я замираю, прислушиваюсь к его дыханию. Ровное, спокойное. Он действительно спит. Крепко. Как будто вырубился от усталости. Я пододвигаюсь ближе. Осторожно, боясь спугнуть, обнимаю его. Крепко. Прижимаюсь грудью к его спине, чувствую тепло его тела, этот родной запах — гель для душа, стиральный порошок, что-то своё, только его. Он не просыпается. Только тихо вздыхает во сне и инстинктивно прижимается ближе. Я целую его в изгиб шеи. Мягко, едва касаясь губами. Чувствую, как бьётся пульс под кожей. И в голове — только одна мысль. Я люблю его. Да. Он предал. Да, он врал четыре года. Да, внутри меня всё ещё живет эта боль, этот вопрос «как ты мог?». Но я люблю его. И он любит меня. Это единственное, что я знаю наверняка. Потому что я видел его глаза, когда он признавался. Потому что он не спал эти ночи, сидел под дверью, ставил подносы с едой, которую я не ел. Потому что он боялся. Так же, как боялся я. Просто каждый боялся своего. Нам будет сложно. Я знаю. Нельзя просто взять и забыть четыре года лжи. Нельзя нажать кнопку «перезагрузка» и сделать вид, что ничего не было. Эта боль останется. Вопросы останутся. Недоверие останется. Но мы любим друг друга. Может, нашей любви по силам будет справиться с этой пропастью. Может, если мы оба перестанем молчать — сможем построить что-то новое. Не такое, как раньше. Другое. Более честное. Более настоящее. Я прижимаю его крепче. Утыкаюсь носом в его волосы. Закрываю глаза. — Я люблю тебя, — шепчу в темноту. Так тихо, что слышу только я. — Я люблю тебя, идиот. Минхо не просыпается. Но его рука находит мою, лежащую у него на животе. Сжимает пальцы. Неосознанно, во сне. Я улыбаюсь. Впервые за трое суток. За окном светает. Где-то в городе просыпаются люди, начинают свой день. А мы лежим здесь, обнявшись, на нашей кровати, и дышим в унисон. Мы ещё не говорили. Не решили ничего. Не простили. Но мы здесь. Вместе. И сейчас — этого достаточно. Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон — первый спокойный сон за эти дни. Потому что он рядом. Потому что завтра мы поговорим. Потому что любовь, может быть, и не лечит все раны, но она даёт силы. Силы прощать. Силы просить прощения. Силы идти дальше, даже когда кажется, что путь потерян. Я люблю его. И этого достаточно. Пока.