Вопрос тяжелее, чем смог от его сигарет.

Я проснулся раньше Минхо. Солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, комната наполнилась мягким, молочным светом. И в этом свете он лежал рядом — лицом ко мне, уткнувшись носом в мою грудь, волосы разметались по подушке и моему плечу. Всю ночь мы спали в обнимку. Я помню, как уснул — обнимая его со спины. А проснулся — и он перевернулся во сне, прижался ко мне, как котёнок, ищущий тепло. Его дыхание ровное, спокойное, грудь медленно вздымается и опускается в такт моему сердцу. На душе было так легко. Свободно. Чисто. Как будто ветер с ночной трассы выдул не только страх и злость, но и эту тяжёлую, липкую пустоту, которая жила во мне три дня. Вот он. Мой любимый. Лежит в моих объятиях, доверчивый, уязвимый, спокойный. Без этой вечной тревоги в глазах, без напряжения в плечах. Просто спит, и во сне ищет меня, прижимается ближе. Я вдыхаю запах его волос. Шампунь, что-то родное, до боли знакомое. Целую в макушку, чувствую, как его дыхание сбивается на секунду, но он не просыпается. Надо встать. Сделать кофе. Приготовить завтрак. Я настроен поговорить. Спокойно. Без криков, без обвинений. Просто сесть рядом и сказать: «Я люблю тебя, давай попробуем». Потому что я люблю. Потому что без него — хуже. Потому что мы оба идиоты, но, может быть, у нас получится. Я аккуратно начинаю выворачиваться из-под него, стараясь не разбудить. И в этот момент Минхо прижимается ближе. Рука, лежащая у меня на груди, сжимается в кулак, вцепляется в футболку. Он подтягивается, утыкается лицом мне в шею, и я чувствую, как его дыхание становится чаще. Точно. Эта его дурацкая привычка. Я помню. Сотни раз просыпался посреди ночи, потому что он вцеплялся в меня мёртвой хваткой и не отпускал. Я злился тогда. Дёргался, пытался вырваться, ворчал, что мне нужно в туалет или попить воды. А теперь я обнимаю его крепче. Прижимаю к себе. Отказываюсь от попыток встать с кровати. Пусть лежит. Пусть спит. Пусть чувствует, что я здесь. Я закрываю глаза, слушая его дыхание, и вдруг слышу. — Прошу, Хани, не уходи, — шепот. Тихий, срывающийся. — Я не смогу. Я замираю. Смотрю на него. Он спит. Ресницы дрожат, брови сведены, пальцы вцепились в мою футболку так, что костяшки побелели. Ему снится что-то. Или он просто… просто во сне просит меня остаться. — Я здесь, — шепчу я. — Я никуда не ухожу. Он не слышит. Но рука разжимается чуть-чуть, лицо расслабляется, и он снова дышит ровно. Я глажу его по спине. Ладонью, медленно, успокаивающе. Веду по позвоночнику, чувствую, как мышцы расслабляются под моими пальцами. В этот момент на тумбочке завибрировал телефон. Звук резкий, громкий, разрывает утреннюю тишину. Минхо дёргается во сне, хмурится, но не просыпается. Только прижимается ближе, прячет лицо у меня под подбородком. Я тянусь к телефону, стараясь не отстраняться от него слишком сильно. Рука вытягивается, пальцы нащупывают холодный корпус, подтягивают к себе. Экран загорается. Феликс. Я смотрю на имя и чувствую, как внутри поднимается глухое раздражение. Не сейчас. Не утром. Не когда я только начал дышать. Минхо сопит у меня на груди, его рука всё ещё вцепилась в футболку, и я не могу встать. Не могу выйти в коридор, чтобы ответить спокойно. Да и не хочу, если честно. Не перед ним мне оправдываться. Телефон вибрирует снова. Он не сбрасывает. Я нажимаю зелёную кнопку, подношу к уху, говорю тихо, чтобы не разбудить Минхо. — Алло. — Бельчонок. — Голос Ликса — вкрадчивый, спокойный, с лёгкой насмешкой. Он не злится. Он никогда не злится. Он просто делает вид, что обижен, чтобы продавить. — Ты так и не дал мне ответ. Я молчу. Смотрю на Минхо. На его тёмные волосы, разметавшиеся по моей груди. На его руку, сжимающую мою футболку. На его губы, приоткрытые во сне. — Джисон? — Ликс повышает голос чуть-чуть. — Ты там? — Здесь, — отвечаю я ровно. — Говори. — Я ждал ответа. Ты говорил, что посмотришь техзадание. Посмотрел? — Нет. В голосе Ликса проскальзывает удивление. Он не привык к такому. Он привык, что я мямлил, оправдывался, боялся его разочаровать. — То есть как — нет? Джисон, мы договаривались. Ты сказал, что посмотришь. — Сказал. И посмотрю. Когда будет время. — А когда оно будет? — в его голосе появляются стальные нотки. — Я тебя жду, бельчонок. У меня дедлайны, люди работают, а ты… — Феликс, — перебиваю я, и голос звучит жёстче, чем я ожидал. — Во-первых, перестань называть меня бельчонком. Мне не пять лет, и мы не встречаемся уже достаточно давно. Тишина в трубке. Я чувствую, как Минхо чуть заметно замирает у меня на груди. Дыхание становится ровнее, как будто он прислушивается. Или мне кажется. — Во-вторых, — продолжаю я, — я сказал, что посмотрю. Значит, посмотрю. Если тебя не устраивает — ищи другого дизайнера. Я не держусь за это предложение. — Джисон, — голос Ликса меняется. Становится мягче, вкрадчивее. — Ты чего взъелся? Я просто спросил. Мы же старые друзья, я к тебе с уважением… — С уважением? — я усмехаюсь, и усмешка получается злая. — Ты звонишь в восемь утра, называешь меня кличкой, которую я ненавижу, и давишь на меня сроками. Это, по-твоему, уважение? Ликс молчит. Я слышу, как он дышит в трубку — ровно, спокойно, но я знаю этот его «спокойный» голос. Он бесится. — Ладно, — говорит он наконец. — Извини, если разбудил. Просто у меня действительно горят сроки, и я думал, что могу на тебя рассчитывать. — Можешь, — отвечаю я. — Если подождешь до вечера. Я посмотрю задание и дам ответ. — Хорошо, — голос Ликса снова становится деловым. — Вечером жду. Но, Джисон… — Что? — Ты изменился. Раньше ты был… мягче. Я смотрю на Минхо. На его руку, которая по-прежнему сжимает мою футболку. На его волосы, которые пахнут домом. На его дыхание — такое ровное, такое спокойное. — Взрослею, наверное, — отвечаю я. — Всё, Ликс. Вечером. Не звони больше сегодня. Я сбрасываю звонок, не дожидаясь ответа. Кладу телефон на тумбочку экраном вниз. Минхо по-прежнему лежит у меня на груди. Дышит ровно. Но я чувствую — он не спит. Слишком ровно дышит. Слишком неподвижно лежит. Он проснулся. Давно. Слышал всё. Я молчу. Продолжаю гладить его по спине, медленно, успокаивающе. — Это был Ликс, — говорю я в тишину. — Бывший. Тот, который ушёл, потому что я молчал. Предлагает работу в своём агентстве. Минхо не отвечает. Не двигается. — Я не пойду, — говорю я. — Не сейчас. Его пальцы на моей футболке сжимаются чуть сильнее. — Ты слышал меня? — спрашиваю я тихо. Он молчит. Я кладу руку ему на затылок, пальцами запускаю в волосы. Он не отстраняется. — Я знаю, что ты не спишь, Минхо. Дышишь слишком ровно для спящего. Он замирает на секунду. Потом выдыхает — долго, шумно, как будто всё это время держал воздух в лёгких. — Слышал, — шепчет он мне в грудь. — И? — И… ты сказал, что не пойдёшь. — Сказал. — Почему? Я смотрю на него. На макушку, которую только что целовал. На пальцы, вцепившиеся в мою футболку. — Потому что я здесь. С тобой. Он поднимает голову. Смотрит на меня снизу вверх. Глаза красные, невыспавшиеся, но в них — столько надежды, что у меня сердце разрывается. — Даже после всего? — После всего, — киваю я. Он снова прячет лицо у меня на груди. Плечи вздрагивают. — Я люблю тебя, — шепчет он. — Я знаю, что не заслуживаю… — Заткнись, — перебиваю я. — Не начинай. — Но я… — Минхо, — я беру его за подбородок, заставляю поднять голову. Смотрю в глаза. — Я сказал, что не пойду. Сказал, что остаюсь. Этого недостаточно? Он смотрит на меня. Моргает. — Я… я не знаю. — Тогда слушай, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Я тебя прощаю. Не потому что ты заслужил. А потому что я так решил. Потому что я люблю тебя и без тебя мне хуже. Потому что мы оба идиоты, которые боялись говорить. И если мы сейчас не попробуем — я буду жалеть об этом всю жизнь. Минхо смотрит на меня. В его глазах — слёзы. — Ты правда меня прощаешь? — голос Минхо дрожит, он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах — целая вселенная надежды. — Правда. — Но я… я же тебе изменил… — Я знаю, — говорю я. — И это больно. И я не забуду. Но я хочу попробовать. Если ты готов. Он кивает. Быстро, несколько раз, как будто боится, что я передумаю. — Готов. Я на всё готов. — Тогда пошли завтракать, — говорю я. — Я есть хочу. Трое суток не ел, между прочим. Минхо смотрит на меня удивлённо. Потом смеётся. Сквозь слёзы, сквозь невыспанность, сквозь всё. — Ты… ты сейчас про еду говоришь? Я смотрю на него. На его влажные ресницы, на родинку под глазом, на губы, которые я целовал тысячу раз, на эту его улыбку — робкую, неуверенную, но такую родную. — Нет, — говорю я тихо. — Не про еду. Он замирает. Я поднимаю руку, касаюсь его щеки. Она холодная. Я глажу большим пальцем скулу, веду к уголку губ. Он не дышит. Смотрит на меня, и в его глазах — вопрос, надежда, страх. — Я про то, — шепчу я, — что три дня не прикасался к тебе. Не чувствовал твоего тепла. Не знал, смогу ли вообще когда-нибудь снова тебя обнять. Его губы дрожат. — А сейчас? — А сейчас я держу тебя за руку и не хочу отпускать. Я наклоняюсь. Медленно, давая ему время отстраниться, если он захочет. Он не отстраняется. Закрывает глаза, и его ресницы дрожат. Я целую его. Тихо. Осторожно. Как в первый раз. Как тогда, когда мы только начинали, и я боялся сделать больно, боялся, что он исчезнет, если я нажму слишком сильно. Его губы сухие, потрескавшиеся — он тоже не пил нормально эти дни. Но они такие родные. Такие мои. Я целую его медленно, чувствуя, как он выдыхает мне в губы, как его пальцы сжимают мою футболку, как он тянется ко мне, отвечает — робко, неуверенно, будто забыл, как это делается. Будто боится, что я передумаю. — Джисон… — шепчет он мне в губы. — М-м-м? — Я так скучал. Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Глаза закрыты, губы приоткрыты, на щеках — румянец. — Я тоже, — говорю я. — Очень. Он открывает глаза. В них — слёзы, но он улыбается. — Я думал, что больше никогда… — Не думай, — перебиваю я. — Не сейчас. Я целую его снова. Уже смелее. Веду рукой по шее, по плечу, чувствую, как он вздрагивает от прикосновения. Как подаётся вперёд, ближе. — Джисон… — шепчет он. — Можно я… можно я тебя обниму? Вопрос звучит так неуверенно, что у меня сердце разрывается. — Минхо, — говорю я, — ты меня вообще спрашиваешь? Он прижимается ко мне. Крепко, как в ту ночь, когда я вернулся с трассы. Как тогда, когда мы только начали жить вместе и он боялся, что я исчезну, если он ослабит хватку. Я обнимаю его в ответ. Прижимаю к себе так, что он выдыхает мне в шею, и этот выдох — тёплый, долгий — проходит сквозь меня, согревает изнутри. — Я люблю тебя, — шепчет он. — Я знаю, что не заслуживаю… — Заткнись, — говорю я мягко. — Просто будь здесь. — Я здесь, — отвечает он. — Я никуда не уйду. Я глажу его по спине, чувствую, как его пальцы вцепились в мою футболку, как бьётся его сердце где-то у меня под рёбрами. — Минхо, — зову я тихо. — М-м-м? — Я правда хочу есть. Он поднимает голову. Смотрит на меня, и в его глазах — удивление, а потом — смех. Тихий, тёплый. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Трое суток, Минхо. Ты представляешь, как я хочу яичницу? Он качает головой, но улыбается. Той самой улыбкой — настоящей, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Яичницу так яичницу, — говорит он. — Пойдём, я сделаю. — Нет, — я перехватываю его руку, когда он пытается отстраниться. — Вместе. — Вместе? — Вместе. И не спорь. Он смотрит на меня долго. Потом кивает. Мы идём на кухню. За окном уже светло, город просыпается, где-то сигналят машины, лает собака. Я достаю сковородку, Минхо — яйца. Мы двигаемся по кухне, не сталкиваясь, как будто не было этих трёх дней, как будто мы снова те двое, которые знают друг друга без слов. Я разбиваю яйца, он режет помидоры. Я солю, он перчит. А потом я подхожу сзади, обнимаю его за талию, кладу подбородок на плечо. — Джисон, я яичницу сейчас сожгу, — говорит он, но голос у него счастливый. — Сожжёшь — сделаем новую. — Ты невыносим. — Знаю. Я целую его в шею, чувствую, как он вздрагивает, как рука с лопаткой замирает. — Джисон… — М-м-м? — Так мы никогда не позавтракаем. — А я и не тороплюсь. Он усмехается, выключает плиту, поворачивается ко мне. Смотрит в глаза. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Я смотрю на него. На его взъерошенные волосы, на губы, которые я только что целовал, на эту его улыбку, от которой у меня сердце останавливается. — Я люблю тебя, — говорю я. Просто так. Потому что могу. Потому что больше не молчу. Он замирает. Смотрит на меня долго, очень долго. Потом улыбается — так, как улыбался в самом начале, когда мы только встретились, и весь мир был в радужных тонах. — Я тоже тебя люблю, — говорит он. — Идиот. Он тянет меня к себе, и мы целуемся посреди кухни, среди недожаренной яичницы и остывшего кофе. За окном встаёт солнце. И мне кажется, что всё будет хорошо. Потому что мы научились говорить. Потому что мы простили. Потому что мы вместе.