Мирон
15 апреля 2026 г., 21:44
Даня проснулся от холода. Батареи в хрущёвке грели еле-еле, и по комнате гулял сквозняк, задувая через щели в оконной раме. Он лежал под старым ватным одеялом, смотрел в потолок с жёлтыми разводами и думал, что надо бы заткнуть щели газетами, как делала мать прошлой зимой. Но газет не было, а сил искать их не было тоже.
За окном светало медленно, неохотно. Серое октябрьское небо висело низко, обещая дождь. Ветки старого тополя царапали стекло, и этот звук был знаком с детства, такой же унылый, как всё вокруг.
В соседней комнате заворочался отчим, закашлял, сплюнул. Даня услышал, как он встал, прошлёпал босыми ногами на кухню, звякнул стаканом. Пьёт. С утра пораньше. Даня закрыл глаза и сосчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом просто лежал и слушал, как отчим наливает себе водку и пьёт, крякая и занюхивая рукавом.
Мать уже ушла на работу. Даня знал это, не заходя на кухню: в такие дни она старалась уйти пораньше, чтобы не видеть отчима, не слышать его, не чувствовать этот запах перегара, который въедался в обои, в одежду, в саму жизнь. Она работала санитаркой в поликлинике, мыла полы, таскала утки, получала копейки. Даня представлял, как она сейчас идёт по серой улице, кутаясь в старенькое пальто, и ветер треплет её седые волосы. Представлял, и внутри что-то сжималось.
Он встал. Пол был ледяным, и он быстро натянул старые джинсы и свитер с растянутым воротом. Свитер пах чем-то кислым, надо бы постирать, но руки не доходили. Он прошёл на кухню. Отчим сидел за столом, перед ним стоял стакан с остатками водки и тарелка с куском чёрствого хлеба. Увидев Даню, он хмуро кивнул и отвернулся к окну.
Даня молча поставил чайник, достал с полки жестянку с заваркой. Чайник зашумел, задрожал, и этот звук заполнил тихую кухню. Он стоял у окна, смотрел во двор и думал о вчерашней дискотеке. О Лиззке. О том, как она смотрела на него, когда они танцевали медляк. О её шёпоте: «Ты хороший, Кашин. Не забывай». О своём молчании. Тупом, трусливом молчании.
Дурак. Конченый дурак. Она же ждала. Она же показала ему свои чувства. А он стоял как пень и не мог выдавить ни слова. Теперь она, наверное, думает, что он её не любит. Или что он боится. Или что он просто дурак. Всё вместе.
Но правда была хуже. Он не мог ей ответить. Не потому что не хотел. Потому что не мог. В девяносто седьмом, в провинциальном городе, это было клеймо. Позор. Статья. Он скрывал это всю жизнь. От матери, от друзей, от всех. Даже от Лиззки. Особенно от Лиззки. Потому что если она узнает… Он не знал, что будет. Боялся, что она отвернётся. Что будет презирать. Что их дружба, единственное светлое, что у него было, рухнет.
Он любил её. Но не так. Не так, как она хотела. Он любил её как друга. Как сестру. Как самого близкого человека. Но не мог дать ей того, что она ждала. И от этого было ещё больнее.
Чайник вскипел. Он заварил чай, сел за стол напротив отчима. Тот молчал, глядя в одну точку. Даня тоже молчал. О чём говорить? О том, что денег нет? О том, что мать убивается на работе? О том, что он, Даня, в свои двадцать лет не может вытащить семью из этой ямы? Всё это было сказано сто раз, и сто раз ничего не менялось.
Он допил чай, сполоснул кружку и поставил на сушилку. В коридоре натянул старые кроссовки — правый немного жал, надо было разнашивать. Взял с вешалки ветровку. У двери остановился.
— Я вечером приду. Деньги принесу.
Отчим не ответил. Даня вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Даня спустился, перепрыгивая через две ступеньки, как в детстве. Когда-то они с Лиззкой бегали по этой лестнице наперегонки, а бабка из третьей квартиры орала на них: «Хулиганы, я милицию вызову!» Не вызывала, конечно.
Во дворе было пусто и холодно. Ветер гонял по асфальту жёлтые листья и обрывки старых газет. Голуби бродили у помойки, что-то клевали. Даня закурил и пошёл к остановке. Надо было на работу. Начальникждал.
И тут он увидел её. Лиззка стояла у подъезда, курила и смотрела на него. На ней была старая куртка с чужого плеча, волосы собраны в небрежный хвост. Она выглядела уставшей, как будто тоже не спала всю ночь. Под глазами залегли тени, губы обветрены. Но она всё равно была красивой. Самой красивой.
— Привет, — сказал он, останавливаясь.
— Привет.
Они замолчали. Даня не знал, что сказать. Лиззка смотрела на него, и в её глазах была грусть, но она быстро спрятала её за привычной усмешкой.
— На работу?
— Ага.
— Ну, иди. Не буду задерживать.
— Лиз, я…
— Что? — Она подняла бровь. — Что ты, Кашин? Скажешь, что ты дурак? Я знаю. Скажешь, что не хотел меня обидеть? Я знаю. Скажешь, что боишься? Я тоже знаю. Что ещё?
Он молчал. Она смотрела на него, и в её глазах была боль, которую она пыталась скрыть. Ветер трепал её светлые волосы, выбившиеся из хвоста, и она машинально заправляла их за ухо.
— Лиз, — сказал он наконец. — Я… я не могу. Не с тобой. Не потому что ты плохая. Ты самая лучшая. Самая красивая. Самая… Но я не могу. Я не такой. Понимаешь? Я просто не такой.
Она долго смотрела на него. В её глазах что-то менялось: боль, непонимание, потом догадка. Она медленно кивнула.
— Я поняла. Ты… Что?... Пидр?
— Да. — Он опустил глаза, не в силах выдержать её взгляд. — Только никому. Пожалуйста.
Повисла тишина. Даня слышал, как ветер шумит в кронах, как где-то лает собака, как в соседнем дворе кричит ребёнок. Он ждал. Ждал, что она скажет что-нибудь. Или просто развернётся и уйдёт. Или ударит его. Или заплачет.
Она шагнула к нему, взяла за руку. Её ладонь была тёплой, чуть влажной.
— Кашин, ты дурак. Я же тебя люблю. Не так, как ты думаешь. Просто люблю. Ты мой друг. Самый близкий. И мне плевать, какой ты. Понял? Плевать.
У Дани перехватило дыхание. Он смотрел на неё и не мог поверить. Она знала. Или догадалась. И не отвернулась. Не стала презирать. Просто приняла. Как принимают дождь или ветер — просто потому что это часть жизни.
— Спасибо, — прошептал он. Голос сорвался.
— Не за что. — Она улыбнулась, и улыбка у неё была грустная, но искренняя. — Иди на работу, Кашин. Вечером увидимся. И не думай, что я от тебя отстану. Ты мой друг. Навсегда. Слышишь? Навсегда.
Она развернулась и ушла в подъезд. Даня остался стоять, глядя ей вслед. Дверь хлопнула, и он остался один во дворе. Внутри было странно. Больно и легко одновременно. Он только что признался в том, что скрывал всю жизнь. И его не отвергли. Это было… невероятно. Как будто гора с плеч.
Он закурил новую сигарету и пошёл на остановку. Ветер дул в спину, подгоняя. День обещал быть долгим, серым, бесконечным. Но теперь ему было чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но легче.
Руслан приехал к Басте в центр, к сталинскому дому с лепниной и высокими потолками. Он бывал здесь всего несколько раз, и каждый раз чувствовал себя немного не в своей тарелке. Не потому что боялся,просто это был другой мир. Семейный, тёплый, уютный. Не его.
Баста жил на третьем этаже. Руслан поднялся по широкой лестнице с коваными перилами, позвонил. Дверь открыла Елена, жена Басты, невысокая, с мягкими чертами лица и усталыми, но добрыми глазами. Она улыбнулась, увидев его.
— Руслан, проходи. Он тебя ждёт.
Он кивнул, разулся, прошёл в прихожую. Здесь пахло чем-то домашним не то пирогами, не то борщом. На вешалке висели детские курточки, в углу стояли маленькие сапожки. Из глубины квартиры доносился детский смех.
Руслан прошёл по коридору, мимо гостиной, где мельком увидел старшую дочь БастыМарию. Ей было восемь, тёмные косички, серьёзный взгляд. Она сидела за столом и делала уроки, высунув язык от усердия. Увидев Руслана, она подняла голову, кивнула серьёзно, по-взрослому и снова уткнулась в тетрадку.
Он постучал в дверь кабинета.
— Входи.
Баста сидел за тяжёлым дубовым столом, в тёмной водолазке, с неизменным спокойным взглядом. Перед ним лежали какие-то бумаги, стояла чашка с остывшим кофе. Кабинет был строгим, мужским: карты на стенах, фотографии, сейф в углу. Ничего лишнего. Только дело. Но даже здесь чувствовалось присутствие семьи: на подоконнике стоял детский рисунок в рамке, на книжной полке плюшевый медведь.
— Садись, Тушенцов. — Баста жестом указал на стул напротив.
Руслан сел. Стул был жёсткий, неудобный, специально, чтобы посетители не расслаблялись.
— Ну, рассказывай. Что за чужаки?
Руслан закурил, выпустил дым в сторону.
— Вчера на дискотеке трое наркоту толкали. Не местные. Слава говорит, работают на какого-то Мирона. Питерского. Слыхал?
Баста кивнул, отхлебнул остывший кофе.
— Слыхал. Фёдоров Мирон. Из Питера. У него ресторан в центре, «Баку». Говорят, наркоту через город гонит. Порошок, колёса. Серьёзный товар. И люди у него серьёзные.
— Что предлагаешь?
— Узнать, где у него склад, когда поставки. Перехватить товар, будет рычаг. Сможем диктовать условия. Если не согласится, тогда война.
Руслан затянулся, глядя на карту на стене.
— Узнаю. У меня есть люди.
— Добро. — Баста откинулся в кресле. — И ещё, Тушенцов. Будь осторожен. Мирон может ударить в спину. Я таких видел: улыбаются в лицо, а сами нож точат.
— Я знаю.
Они замолчали. Руслан думал о том, что война неизбежна. Баста смотрел в окно, и в его глазах была усталость. Усталость человека, который прошёл через многое и знает, что предстоит пройти ещё больше.
И тут дверь распахнулась. Без стука.
В кабинет влетела маленькая кудрявая девочка, в розовом платье, с рисунком в руках. Василиса, младшая дочь Басты. Четыре года, ямочки на щеках, глаза горят. Она бежала, не глядя по сторонам, и остановилась прямо перед столом.
— Папа! Папа, смотри, что я нарисовала!
Баста вздохнул, но Руслан заметил, как мгновенно смягчилось его лицо. Жёсткие черты разгладились, в глазах появилось что-то тёплое, почти нежное. Он не злился. Он просто притворялся, что строгий.
— Василиса, — сказал он, и голос у него был совсем не такой, как минуту назад. Мягкий, отцовский. — Я же говорил: когда папа в кабинете, нужно стучать.
— Я забыла, — сказала она, ничуть не смутившись. — Смотри!
Она развернула рисунок и положила на стол, прямо поверх важных бумаг. На рисунке был кривоватый дом с трубой, из которой шёл дым, жёлтое солнце с лучами, зелёная трава и четыре фигурки: большая папа, большая мама, девочка побольше и девочка поменьше.
— Это наш дом, — объяснила она, тыкая пальчиком. — Вот ты, вот мама, вот Маша, вот я. А это солнышко. Оно греет. Чтобы всем тепло было.
Баста смотрел на рисунок, и на его лице была такая гордость, что Руслану стало неловко. Он отвёл глаза, сделал вид, что разглядывает карту на стене. Но краем глаза всё равно видел, как Баста бережно берёт рисунок, как разглядывает каждую деталь.
— Красиво, — сказал Баста. — Очень красиво, Василиса. Ты молодец.
— Правда? — Она просияла, запрыгала на месте. — Я ещё нарисую! Много-много! И тебе подарю! И маме! И Маше! И дяде!
Она махнула рукой в сторону Руслана. Тот замер. Дядя. Она назвала его дядей. Не «чужой», не «гость», а дядя. Как будто он был частью этого дома. Частью семьи.
Василиса уже повернулась, чтобы убежать, но вдруг замерла. Её взгляд упал на шею Руслана.
На шее, чуть ниже уха, темнела татуировкалетучей мыши с расправленными крыльями. Старая, армейская, сделанная в Афгане на спор. Грубая, не очень аккуратная, но в ней было что-то завораживающее. Василиса смотрела на неё, широко раскрыв глаза.
— Ой, — сказала она. — А это кто?
Руслан не сразу понял, о чём она. Потом догадался, коснулся шеи.
— Летучая мышь.
— Летучая мышь? — Василиса округлила глаза ещё больше. — Как в сказке? Она живёт в пещере и спит вниз головой?
— Ну, типа того.
— А почему она у тебя на шее? Она настоящая?
— Нет. Это рисунок. Татуировка.
— Та-ту-и-ров-ка, — повторила она по слогам, пробуя слово на вкус. — А зачем?
Руслан не знал, что ответить. Он не привык разговаривать с детьми. Да и с взрослыми не особо. Но эта маленькая девочка смотрела на него с таким искренним любопытством, что он не мог просто отмахнуться.
— Просто так, — сказал он. — На память.
— На память о чём?
— О войне.
Василиса нахмурилась, пытаясь понять. Война для неё была чем-то далёким, сказочным, как в книжках про богатырей. Она не знала, что это такое на самом деле. И Руслан был рад, что не знает.
Она вдруг протянула руку и осторожно, самым кончиком пальца, коснулась татуировки. Руслан замер. Он не привык, чтобы его трогали. Тем более так нежно, осторожно, с детским любопытством. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но он почувствовал его всей кожей.
— Она красивая, — сказала Василиса. — И немножко страшная. Как в сказке. Ты её любишь?
Руслан сглотнул. Любит ли он свою татуировку? Он никогда об этом не думал. Она просто была. Часть его, как шрамы, как тики, как воспоминания. Он сделал её в Афгане, на спор с пацанами, когда они напились самодельной браги и решили, что надо оставить что-то на память. Кто-то набил имя девушки, кто-то череп, а он летучую мышь. Просто она была на картинке в книге. И теперь эта мышь жила с ним, напоминая о войне, о пацанах, которые не вернулись, о том, кем он был и кем стал.
— Наверное, да, — сказал он.
— Я тоже хочу такую, — заявила Василиса. — Когда вырасту, сделаю себе летучую мышь. Только розовую. И с бантиком.
Баста негромко засмеялся, но искренне.
— Когда вырастешь, тогда и поговорим. А пока беги к маме. У папы важный разговор.
Василиса кивнула, ещё раз посмотрела на татуировку Руслана, помахала ему рукой и убежала так же быстро, как появилась. В кабинете снова стало тихо.
Баста посмотрел на Руслана, и в его глазах было что-то новое. Уважение? Теплота? Руслан не мог понять.
— Ты ей понравился, Тушенцов. Это дорогого стоит. Она у меня строгая, не к каждому подойдёт. А к тебе подошла. Это высший знак доверия. Она даже к некоторым родственникам так не идёт.
Руслан промолчал. Он всё ещё чувствовал на шее прикосновение маленького пальчика. Странное чувство. Непривычное. Но приятное.
— Знаешь, почему тебе дозволено здесь появляться? — спросил вдруг Баста.
Руслан покачал головой.
— Потому что ты настоящий. Не врёшь, не притворяешься. Мой дом — это моя крепость. Сюда заходят только те, кому я доверяю. А я доверяю немногим. Ты один из них. Запомни это.
Руслан кивнул. Он запомнил.
— Узнай всё про Мирона. Когда узнаешь приходи. Будем решать.
— Договорились.
Руслан встал, попрощался и вышел из кабинета. В прихожей его догнала Елена с пирожками.
— Вот, возьмите. С капустой. Сама пекла.
— Спасибо.
В машине он развернул свёрток, достал пирожок, откусил. Вкусно. Почти как у мамы когда-то. Тёплые, домашние, с хрустящей корочкой и сочной начинкой. Он смотрел в окно на проплывающие панельки и думал о Басте. О том, что даже у таких, как он, есть семья. Есть ради кого жить. И ради кого убивать.
И ещё он думал о маленькой девочке, которая не побоялась подойти и коснуться его татуировки. Которая сказала, что он хороший. И почему-то от этого было тепло. Как от пирожков.
Даня закрыл ларёк поздно. День был долгим, серым, бесконечным. Покупателей почти не было, холод, ветер, кому охота тащиться на рынок за кассетами. Он сидел на продавленном стуле, курил, слушал Цоя и ждал, когда стрелка часов доползёт до восьми. Начальник не появлялся, и это было даже к лучшему.
Он запер ларёк, сунул ключи в карман ветровки и пошёл через тёмный рынок к остановке. Ветер гонял по асфальту жёлтые листья и обрывки старых газет. Фонари горели через один, и в промежутках между ними была густая, почти осязаемая темнота.
У выхода с рынка стояла машина. Старая четверка, грязная, с тонированными стёклами. Даня не придал значения, мало ли кто паркуется у рынка. Он прошёл мимо, закуривая на ходу.
Дверца открылась. Из машины вышел человек.
— Кашин. Здарова.
Даня замер. Этот голос. Он узнал его сразу, хотя не слышал почти год. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, где-то в горле. Он медленно повернулся.
Ваня Дрёмин.
Он стоял, прислонившись к капоту четверки, и ухмылялся. Чёрная косуха, выбритые виски, татуировка на скуле, иероглиф или просто узор, в темноте не разобрать. Он почти не изменился. Только взгляд стал жёстче, и вокруг глаз залегли тени, тюрьма никого не красит.
Даня смотрел на него и не мог поверить. Ваня. Здесь. Перед ним. После всего, что было.
В памяти вспыхнули обрывки: их первая встреча, его наглая улыбка, его руки, его побои. Как он валялся в ногах и просил прощения. Как Даня прощал. Снова и снова. Как Ваня подставил его, и Даню избили до полусмерти. Как он лежал в больнице и ждал, что Ваня придёт. Ваня не пришёл. А потом сел. И Даня вздохнул с облегчением. Думал, что всё кончилось.
Не кончилось.
— Чего молчишь? — Фейс шагнул к нему, и Даня инстинктивно отступил на шаг. — Не рад меня видеть? А я вот соскучился.
— Ты… ты же сидел.
— Вышел. — Фейс пожал плечами, как будто это было что-то незначительное. — За хорошее поведение. Или за плохое, хрен их разберёт. Главное, что я здесь. Стою перед тобой. Живой, здоровый.
Даня молчал. В горле пересохло. Он смотрел на Фейса и не знал, что чувствовать. Страх? Да. Злость? Да. Что-то ещё, глубоко запрятанное, что он не хотел признавать. Старая привязанность, которая не исчезла до конца, как ни пытался он её вытравить.
— Чего тебе, Вань?
— Поговорить. — Фейс кивнул на машину. — Садись, подвезу до дома. Не ссы, не трону. Просто поговорим.
Даня колебался. Он не хотел садиться в машину к Ване. Не хотел оставаться с ним наедине. Не хотел снова впускать его в свою жизнь. Но что-то внутри, может, любопытство, может, старая слабость, заставило его кивнуть.
Он сел в жигули. В салоне пахло табаком, дешёвым освежителем и чем-то ещё, может, самим Ваней. Тем же запахом, что и раньше. Фейс сел за руль, завёл мотор, и они медленно поехали через вечерний город.
Некоторое время молчали. Даня смотрел в окно на проплывающие панельки, на редкие фонари, на пустые дворы. Фейс курил, стряхивая пепел в приоткрытое окно.
— Ну, рассказывай, Кашин. Как жизнь? — Он покосился на Даню. — Всё так же тут горбатишься?
— Всё так же.
— Мать болеешь?
— Болеет.
— Отчим пьёт?
— Пьёт.
Фейс хмыкнул, выпустил дым.
— Всё по-старому. А я вот смотрю на тебя и думаю: чего ты так живёшь? Молодой, здоровый, руки золотые. А прозябаешь в нищете. Это неправильно, Кашин.
— Тебе-то что?
— Мне? Ничего. — Фейс пожал плечами. — Просто вспомнил о тебе. Ты же мне не чужой. Как любимый был когда-то. Вот и подумал: может, помочь тебе?
Даня горько усмехнулся.
— С каких пор ты мне помогаешь, Вань?
Фейс помолчал. Ухмылка на секунду сползла с его лица.
— Я знаю. Я много дерьма натворил. И перед тобой виноват. Но я же не со зла, Кашин. Жизнь такая. Ты же знаешь, я тебя любил. По-своему, но любил.
Даня промолчал. Он не хотел это слушать. Не хотел вспоминать. Но слова Вани задевали что-то глубоко внутри то, что он пытался похоронить.
— Я не просто так приехал, — продолжал Фейс. — Есть человек. Серьёзный. Мирон. Слыхал?
— Слыхал.
— Ему нужны толковые парни. Отвезти, привезти, передать. Ничего такого, о чём ты подумал. Просто работа. Платит хорошо. Втрое больше, чем на рынке. Я могу замолвить за тебя словечко.
Даня смотрел в окно. За окном проплывали тёмные дворы, редкие фонари, пустые качели. Город спал. А он сидел в машине с человеком, который когда-то его сломал, и слушал, как тот предлагает ему «хорошую работу».
— Я подумаю.
— Думай. — Фейс затянулся в последний раз, выбросил окурок в окно. — Только недолго. Мирон ждать не любит. Завтра вечером жду у «Баку». Придёшь, поговорим. Нет, твоё дело. Но я бы на твоём месте пришёл.
Они подъехали к дому Дани. Фейс остановил машину, заглушил мотор. В салоне стало тихо, только слышно было, как ветер шумит за окнами.
— И это, Кашин. — Фейс повернулся к нему. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. И правильно делаешь. Но я правда хочу помочь. Не из жалости. Просто… ты мне не чужой. Был. И, может, ещё будешь. Кто знает.
Даня молчал. Фейс смотрел на него, и в его глазах было что-то, чего Даня раньше не видел. Усталость? Сожаление? Он не знал.
— Ладно, иди. — Фейс кивнул на дверь. — Завтра жду.
Даня вышел из машины, захлопнул дверцу. Шестёрка завелась и уехала в темноту. Он остался стоять у подъезда, глядя ей вслед. Внутри было пусто и холодно.
Ваня. Здесь. После всего. Он предлагает работу. У Мирона. И Даня не знал, что делать. Часть его хотела послать всё к чёрту и забыть. Но другая часть та, что устала от нищеты, от болезни матери, от пьяного отчима, шептала: «Соглашайся. Это твой шанс».
Мирон Фёдоров выглядел так, будто сошёл с обложки журнала, который продавали в ларьках с надписью «для взрослых». Бритый налысо череп, короткая тёмная борода, глубокие морщины на лбу, в двадцать шесть он казался старше, и это было ему на руку. Люди охотнее подчиняются тем, кто выглядит солидно, кто внушает уважение одним видом.
Он был высок, худощав, в его движениях чувствовалась сила, скрытая, как пружина. Одевался дорого, но сдержанно: тёмные костюмы из тонкой шерсти, белые рубашки с запонками, швейцарские часы на кожаном ремешке, с золотым корпусом, подарок от кого-то из питерских покровителей. Никаких малиновых пиджаков, никаких золотых цепей в палец толщиной. Он не был «новым русским». Он был кем-то другим, более опасным, потому что не выставлял свою силу напоказ.
На шее, чуть ниже кадыка, темнела татуировка: четыре цифры, год основания Питера. На внешней стороне пальцев правой руки, ещё одна, латинское слово Imperium.Власть. Он любил это слово. Оно напоминало ему, зачем он здесь.
Лицо у Мирона было спокойное, почти скучающее. Он редко улыбался, а если улыбался, то улыбка не затрагивала холодных, оценивающих глаз, как у врача, который решает, стоит ли пациент усилий. Говорил он тихо, никогда не повышал голоса.
Он был умён. Не просто хитёр, как местные бандиты, а по-настоящему умён. Говорили, что он учился за границей не то в Англии, не то в Германии, и это было заметно. Он умел слушать, умел задавать правильные вопросы, умел находить слабые места. Он не угрожал, он просто смотрел и говорил, и люди сами понимали, что лучше с ним не спорить.
Мирон не был жесток ради жестокости. Он был жесток, когда это было выгодно. Он просчитывал каждый шаг, каждое слово, каждую улыбку. Люди для него были фигурами на доске пешки, ладьи, ферзи. Кого-то он двигал, кого-то сбрасывал. Кого-то оставлял про запас.
Он приехал в этот город не просто так. За ним стояли серьёзные люди из Питера, те, кто контролировал потоки наркоты с юга на север. Город был идеальной перевалочной точкой, стоит на реке, есть вокзал, трасса, связи с соседними областями. Мирону поставили задачу: наладить канал, поставить своих людей, обеспечить бесперебойную поставку. Взамен он получал долю, власть и возможность подняться.
Он начал с малого. Открыл ресторан «Баку» в центре, на пересечении Ленина и Советской. Настоящий, с шашлыком, люля-кебабом, долмой и кофе по-турецки. Повара привёз с юга, азербайджанца лет пятидесяти, который говорил с акцентом и готовил так, что люди приезжали из соседних городов. Ресторан стал его штабом, его крепостью, его лицом. Днём здесь обедали чиновники и бизнесмены, вечером собирались «деловые», а в дальнем зале, отделённом тяжёлой портьерой, Мирон принимал нужных людей.
Он действовал не силой, а деньгами и связями. У него были свои менты, свои чиновники, свои люди в администрации. Он знал, кому и сколько заплатить, чтобы закрыли глаза. Знал, на кого надавить, чтобы получить нужное решение. Он опутал город паутиной, и паутина эта была тонкой, почти невидимой, но прочной.
С ним был Ваня Дрёмин, Фейс. Местный, сидел за кражу, вышел недавно. Мирон нашёл его сразу после освобождения, предложил работу. Фейс стал его правой рукой, его цепным псом, выполнял грязную работу, запугивал, выбивал долги, следил за передачей товара. Мирон ценил его за исполнительность, но не доверял до конца. Фейс был слишком горяч, слишком зол на весь мир. Такие долго не живут. Но пока он был полезен.
Мирон жил один. Снимал квартиру в сталинском доме на Ленина. Женщины у него не было. Говорили, в Питере осталась какая-то, но он не рассказывал. Вообще мало о себе рассказывал. Даже Фейс, работавший с ним бок о бок, не знал, откуда Мирон родом, кто его родители, как он оказался в криминале. Знал только, что он учился за границей и что у него есть влиятельные покровители. Остальное было тайной.
По вечерам Мирон сидел в дальнем зале «Баку», пил кофе и смотрел в окно на пыльную улицу. Он думал о том, что город почти у него в руках. Осталось только решить вопрос с Тушенцовым. Руслан стоял на пути, как скала. Его нельзя было купить, нельзя было запугать. С ним можно было только договориться или воевать. Мирон предпочёл бы первое, но понимал: Руслан не пойдёт на сделку. Сын Вити Туша, воспитанный в понятиях старой школы, не будет работать с тем, кто торгует наркотой. Значит, война.
Он допивал кофе, ставил чашку на блюдце и смотрел в окно. Город спал, не зная, что скоро здесь прольётся кровь. А Мирон ждал. Он умел ждать.
Даня купил водки, потому что устал. Не потому что случилось что-то конкретное, просто устал. От всего. От холода в квартире, от кашля матери по ночам, от пьяного отчима, который с утра уже сидел с мутными глазами. От вечной нехватки денег. От себя самого. Он шёл с работы, увидел ларёк, и ноги сами свернули к нему. Взял бутылку «Пшеничной», дешёвой, но другой всё равно не было. Сунул в карман ветровки и пошёл через дворы, сам не зная куда.
Остановился у старого тополя, сел на лавочку. Вокруг было пусто и темно, только ветер гонял по асфальту жёлтые листья да фонарь мигал через один. Он открутил пробку, сделал глоток прямо из горла. Водка обожгла горло, потеплела в груди. Он закашлялся, но сделал ещё глоток. И ещё. Мир постепенно становился мягче, размытее, и мысли, которые весь день крутились в голове, начали замедляться.
Он думал о Лиззке. О том, как она смотрела на него утром, когда он признался. О её словах: «Ты мой друг. Самый близкий. И мне плевать, какой ты». Она приняла его. Не отвернулась, не стала презирать. Просто приняла. И от этого было тепло и больно одновременно. Потому что он не заслуживал. Не заслуживал такой дружбы, такой любви. Он был сломанным, пустым, никому не нужным. А она всё равно была рядом.
Он допил полбутылки, встал. Мир качнулся, но устоял. Даня пошёл через дворы, и ноги сами принесли его к ларьку у вокзала, тому самому, где торговали цветами и всякой мелочью. Он купил три чахлые гвоздики,бабка за прилавком посмотрела на него с подозрением, но ничего не сказала. Потом увидел на полке плюшевого зайца. Старого, пыльного, с оторванным ухом. Заяц смотрел на него стеклянными глазами, и Даня вдруг подумал, что они похожи. Оба сломанные, никому не нужные. Он купил и зайца.
С букетом в одной руке и зайцем в другой он поднялся на четвёртый этаж и остановился у двери Лиззки. В подъезде пахло кошками и жареной картошкой, лампочка на площадке не горела. Он стоял в темноте, покачиваясь, и не решался позвонить. А потом всё-таки нажал на кнопку.
За дверью раздались шаги, щёлкнул замок. Лиззка стояла на пороге в домашнем халате, с мокрыми после душа волосами. Увидев пьяного Даню с букетом и плюшевым зайцем, она замерла.
— Кашин, ты чего?
— Я тебе принёс, — сказал он, протягивая букет и зайца. Голос слушался плохо, язык заплетался. — Вот. Цветы. И заяц. У него ухо оторвано, но он хороший. Как я.
Лиззка смотрела на него, и в её глазах было всё сразу: удивление, тревога, нежность. Она взяла букет и зайца, отступила в сторону.
— Заходи, алкаш. Замёрзнешь.
Он вошёл, спотыкаясь о порог. В прихожей пахло чем-то сладким. Лиззка провела его на кухню, усадила за стол, поставила чайник. Букет сунула в банку с водой, зайца посадила на подоконник, рядом с кактусом. Потом села напротив, закурила, глядя на него своими острыми глазами.
— Ну, рассказывай. Что случилось?
Даня молчал, глядя в стол. На столе лежала клеёнка в цветочек, стояла сахарница с отбитым краем, вазочка с печеньем. Всё такое знакомое, родное. Он бывал здесь сотни раз. Но сегодня всё казалось другим. Как будто он пришёл сюда в последний раз.
— Ничего не случилось, — сказал он наконец. — Просто устал. Очень устал, Лиз. От всего.
Она ничего не сказала. Просто встала, налила ему чаю, подвинула вазочку с печеньем. Потом села обратно и стала ждать. Она умела ждать. Умела слушать. Это было самое ценное, что в ней было.
— Я не знаю, как жить дальше, — сказал Даня, глядя в чашку. — Мать болеет, отчим пьёт, денег нет. Я на рынке горбачусь за копейки, и конца этому не видно. Я мечтал стать врачом, Лиз. Хирургом. Хотел людей лечить. А стал автомехаником. Торгую кассетами в ларьке. И ничего не могу изменить.
— Можешь, — сказала она тихо. — Просто не знаешь как.
— Может, и могу. Но не знаю. Всё, что я делаю, — неправильно. Я себя ненавижу, Лиз. За то, что не могу вытащить мать из этой ямы. За то, что терплю отчима. За то, что не могу тебе дать то, что ты заслуживаешь.
— А что я заслуживаю?
— Счастья. Нормального. С нормальным парнем, который будет тебя любить. С нормальным…
Лиззка затушила сигарету, встала, обошла стол и села рядом с ним. Взяла его за руку. Её ладонь была тёплой, мягкой.
— Кашин, ты дурак. Я не хочу нормального парня. Я хочу тебя. Не как парня, как друга. Как самого близкого человека. Ты сломанный? Да. Я тоже сломанная. Мы все сломанные. Но вместе мы держимся. Понимаешь? Вместе.
Он поднял глаза, посмотрел на неё. В её глазах были слёзы, но она не плакала. Просто смотрела на него с такой любовью, что у него перехватило дыхание.
— Я тебя люблю, Лиз, — сказал он. — Не так, как ты хочешь. Но люблю. Ты единственная, кто у меня есть.
— И ты у меня, — ответила она. — Единственный. Так что давай держаться вместе. Ладно?
— Ладно.
Она обняла его. Он уткнулся лицом в её плечо, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Он не плакал уже много лет. А сейчас не мог остановиться. Она гладила его по голове, по спине, и что-то тихо шептала. Он не слышал слов, только тёплую, успокаивающуюинтонацию.
Они сидели так долго. За окном шумел ветер, стучал по стеклу. Чай остыл. Заяц смотрел на них с подоконника стеклянными глазами.
Потом Даня отстранился, вытер лицо рукавом.
— Прости. Я тебе всю кофту промочил.
— Ничего. — Лиззка улыбнулась. — Высохнет.
Она встала, налила ему свежего чая, подвинула печенье.
— Пей. И рассказывай, что на самом деле случилось. Ты же не просто так напился.
Даня взял чашку, сделал глоток. Чай был горячий, сладкий. Он согревал изнутри.
— Ваня вернулся, — сказал он.
Лиззка замерла. Её лицо стало жёстким.
— Дремин?
— Да. Подъехал к рынку, когда я закрывался. Я его год не видел, с тех пор как он сел. А тут, стоит, улыбается. Как ни в чём не бывало.
— И чего хотел?
— Работу предлагал. У Мирона. Деньги хорошие. Сказал, что я ему не чужой. Что хочет помочь.
Лиззка долго молчала, глядя на него. Потом закурила новую сигарету, выпустила дым в потолок.
— И ты?
— Я сказал, подумаю. — Даня отвёл глаза. — Но я уже решил. Я пойду, Лиз. Потому что выбора нет. Мирон платит втрое больше. Я смогу купить матери нормальные лекарства. Смогу заплатить долги. Может, даже квартиру снять. Начать нормальную жизнь.
— Нормальную жизнь? — Лиззка горько усмехнулась. — Кашин, ты понимаешь, на что идёшь? Мирон бандит. Он наркотой торгует. Людей калечит. Ты хочешь стать частью этого?
— Я не хочу. Но у меня нет выбора.
— Выбор есть всегда. — Она подалась вперёд, заглянула ему в глаза. — Ты можешь не идти. Можешь найти другую работу. Не лезь в это дерьмо, Кашин. Я тебя прошу.
Он молчал. Она была права. Выбор есть всегда. Но правильный выбор не приносил денег. А деньги были нужны. Отчаянно нужны.
— Я подумаю, — сказал он наконец.
— Думай. — Лиззка откинулась на стуле, затушила сигарету. — Только думай головой, а не жалостью к себе. Ты лучше, чем они, Кашин. Лучше, чем Ваня, чем Мирон, чем все эти уроды. Не становись одним из них.
Даня кивнул. Допил чай, встал.
— Пойду. Спасибо, Лиз. За всё.
— Не за что. — Она тоже встала, проводила его до двери. — Иди домой, проспись. Завтра будет новый день. И не пей больше. От водки твои проблемы не решатся.
— Знаю. — Он улыбнулся, впервые за вечер. — Просто сегодня было нужно.
Она кивнула, обняла его на прощание. Он вышел в подъезд, спустился по лестнице, вышел во двор. Ветер ударил в лицо, протрезвляя. Он закурил и пошёл домой, думая о её словах. «Ты лучше, чем они. Не становись одним из них». Он хотел верить, что это правда. Но не знал, сможет ли устоять.
В дальнем зале «Баку» было тихо и пусто. Мирон сидел за своим столиком у окна, пил кофе и смотрел на ночную улицу. Дождь барабанил по стеклу, стекал струйками, размывая огни фонарей. Фейс сидел напротив, курил и ждал. Он знал: Мирон не любит, когда его торопят.
— Ну, — сказал Мирон наконец, не поворачивая головы. — Что там с Кашиным?
— Готов, — ответил Фейс. — Я с ним говорил. Он на крючке. Деньги нужны, мать болеет, отчим пьёт. Всё как ты и говорил.
— Когда придёт?
— Завтра вечером. Я сказал, жду у «Баку».
Мирон кивнул, отпил кофе.
— Хорошо. Подготовь всё. Чтобы он почувствовал себя важным. Нужным. Ты понял?
— Понял.
— И ещё, Ваня. — Мирон повернулся, посмотрел на Фейса в упор. — Не вздумай с ним снова сойтись. Это помешает делу. Ты понял?
Фейс сглотнул. В горле пересохло.
— Понял.
— Вот и хорошо. — Мирон отвернулся к окну. — Иди. Завтра тяжёлый день.
Фейс встал и вышел. В основном зале было пусто, только официанты убирали скатерти. Он прошёл через зал, вышел на улицу. Дождь хлестал по лицу. Он закурил и пошёл к машине, думая о Кашине. О том, каким тот был раньше. И каким стал теперь. И о том, что он сам его сломал.
На душе было погано. Но дело есть дело.
Даня вышел от Лиззки в начале девятого. Но он не пошел домой, а решил спокойно покурить на улице. В подъезде было темно, он спускался на ощупь, держась за перила. В голове всё ещё шумело от выпитой водки, но разговор с Лиззкой немного прояснил мысли. Она была права. Как всегда. Но он не знал, сможет ли поступить правильно.
Во дворе было пусто и холодно. Ветер гонял по асфальту жёлтые листья, фонари горели через один. Даня закурил, поднял воротник ветровки и пошёл через дворы к дому. Он думал о матери, об отчиме, о Ване, о Мироне. О том, что завтра, наверное, пойдёт в «Баку». Потому что выбора нет. Потому что деньги нужны.
Он не заметил, как из-за гаражей вышли двое.
Крепкие, в армейских куртках, с тяжёлыми взглядами. Они двигались быстро, слаженно, как люди, которые делали это не в первый раз.
Даня почувствовал опасность слишком поздно. Он успел только обернуться, увидеть тени за спиной, и тут же сильный удар в плечо развернул его. Он попытался вырваться, но один уже заломил ему руку за спину, а второй прижал к стене гаража. Холодный кирпич впился в щёку.
— Тихо, пацан, — сказал высокий. — Не дёргайся, и всё будет нормально.
— Что вы? Чего вам надо? — Даня попытался вырваться, но коренастый держал крепко.
— Поедешь с нами. Тушенцов хочет поговорить.
У Дани внутри всё оборвалось. Тушенцов. Руслан. Тот самый, с которым он столкнулся в фойе ДК. Что ему нужно?
— Я ничего не делал, — сказал он, пытаясь говорить спокойно. — Отпустите.
— Поедешь с нами, — повторил высокий. — Не заставляй нас применять силу.
Его дёрнули за руку, заставляя идти. Они вывели его из проулка, затолкали в старую шестёрку, стоявшую у обочины. Машина тронулась и поехала через ночной город.
Даня сидел, глядя в окно. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, куда его везут и зачем. Знал только, что Тушенцов человек серьёзный. Что с ним лучше не связываться. И что он, Даня, каким-то образом вляпался.
Машина остановилась у мастерской дяди Бори. Даня узнал это место, он бывал здесь, когда подрабатывал. Старые ворота, облупившаяся вывеска «Авторемонт», запах бензина и мазута. Его вывели из машины, провели внутрь.
В мастерской было светло и людно. У верстака стояли люди, человек семь, все крепкие, с тяжёлыми взглядами. Даня слышал о них, люди Тушенцова, «афганцы». Они смотрели на него молча, оценивающе. Как на чужака.
В центре, у старой Нивы с поднятым капотом, стоял Руслан Тушенцов. В чёрной кожанке, с неизменной сигаретой в зубах. Плечо дёрнулось, тик. Он смотрел на Даню, и взгляд у него был тяжёлый, холодный. Без эмоций.
Даню втолкнули в мастерскую и поставили перед Русланом. Ворота за спиной закрылись. В мастерской пахло бензином, мазутом и железом. У верстака стояли люди Тушенцова, все молчаливые, с тяжёлыми взглядами.
Рядом с Русланом стоял Юлик, скрестив руки. Слава сидел на подоконнике. Все ждали.
Руслан затянулся, выпустил дым.
— Кашин. Работаешь на рынке. Видел тебя сДрёминым. О чём говорили?
— Просто разговаривали, — сказал Даня. — О жизни.
Что-то в глазах Руслана изменилось. Слава заметил это первым.
— Тушенцов, спокойно.
Но Руслан уже не слышал. В его голове щёлкнуло. Гнев накрыл его, как волна. Этот рыжий пацан работает на Мирона. Знает про склад, про поставки. Враг. Враг. Враг.
— Ты врёшь, — сказал Руслан. Голос стал глухим, чужим. — Ты работаешь на Мирона. Что ты ему рассказал? Где склад? Отвечай!
— Я ничего не знаю. Он просто работу предлагал. Я не согласился.
— Врёшь!
Руслан подошёл к Дане вплотную. Тот смотрел на него снизу вверх, и в его глазах был страх. Настоящий, животный страх.
Руслан ударил. Не так, как обычно, асдержанно, расчётливо. Он ударил со всей дури, вложив в удар весь страх, всю злость. Кулак врезался Дане в скулу с влажным хрустом. Голова дёрнулась, из разбитой губы брызнула кровь. Даня пошатнулся, но Руслан не дал ему упасть, схватил за грудь, притянул к себе и ударил снова. В живот. Даня захрипел, согнулся, но Руслан держал его, не отпускал.
— Где склад? — Его голос был ледяным, безэмоциональным. Так говорят люди, которые уже перешли черту. — Где поставки? Кто ещё работает на Мирона?
— Я не знаю… — прохрипел Даня, сплёвывая кровь. — Правда не знаю…
Руслан ударил снова. В лицо. Ещё раз. Ещё. Кровь текла из разбитого носа, из рассечённой брови, заливала лицо. Даня уже не стоял на ногах, Руслан держал его, не давая упасть, и бил. Методично, без эмоций, как машина. Каждый удар: точный, выверенный, причиняющий максимальную боль, но не убивающий. Он знал, куда бить. Знал, как не убить. Он хотел, чтобы этот пацан страдал. Чтобы рассказал всё. Чтобы сломался.
— Тушенцов! — Слава бросился к нему. — Остынь, сука! Ты его убьёшь!
Руслан не слышал. Он был в другом мире. В том, где были только враги. Где любое средство оправдано. Он ударил снова, коленом в живот. Даня захрипел, изо рта потекла кровь. Руслан разжал пальцы, и тот рухнул на бетонный пол, как мешок.
Руслан стоял над ним, тяжело дыша. Смотрел на скорчившееся тело, на кровь, растекающуюся по бетону. На свою работу. И не чувствовал ничего. Только пустоту.
— Тушенцов, хватит! — Юлик схватил его за плечо.
Руслан стряхнул его руку. Наклонился, схватил Даню за волосы, поднял его голову. Лицо пацана было месивом: заплывший глаз, разбитые губы, кровь повсюду. Он смотрел на Руслана одним уцелевшим глазом, и в этом глазу не было ненависти. Только боль. И усталость.
— Я ничего не знаю, — прошептал Даня разбитыми губами. — Честно. Не знаю.
И тут до Руслана дошло.
Словно пелена спала. Он увидел не врага, а просто пацана. Избитого, окровавленного, дрожащего. Который ничего не знал. Который просто оказался не в то время не в том месте.
Руслан разжал пальцы. Голова Дани упала на бетон с глухим стуком. Он выпрямился, посмотрел на свои руки. Они были в крови. В чужой крови. Он только что избил невинного человека. Без причины.
В мастерской повисла тишина. Все смотрели на него. Слава, Юлик, пацаны. В их глазах был страх. Не перед врагом, перед ним. Перед тем, кем он только что стал.
Руслан вытер руки о джинсы. Достал сигарету, закурил. Его лицо снова стало спокойным, почти скучающим. Как будто ничего не произошло. Как будто он не избивал человека до полусмерти минуту назад.
— Отвезите его домой, — сказал он ровным голосом. — Вызовите врача. Тихо. Если спросит, упал с лестницы.
Юлик кивнул, помог Дане подняться. Тот еле стоял на ногах, его шатало. Кровь капала на бетон, оставляя дорожку. Юлик повёл его к выходу.
— Кашин, — окликнул Руслан.
Даня остановился, но не обернулся. У него не было сил.
— Если я узнаю, что ты соврал, — сказал Руслан тем же ровным, ледяным голосом, — я тебя найду. И закончу то, что начал. Понял?
Даня ничего не ответил. Просто вышел.
Руслан остался стоять посреди мастерской, глядя на кровавые разводы на полу. Слава подошёл, встал рядом.
— Ты в порядке? — спросил он тихо.
Руслан затянулся, выпустил дым.
— В полном.
Он развернулся и пошёл к выходу. Слава смотрел ему вслед и думал, что это, наверное, самое страшное. Не вспышка ярости, не жестокость. А то, как быстро Руслан вернулся в норму. Как будто ничего не было. Как будто избить человека до полусмерти для него, обычное дело.
И Слава не знал, что страшнее: бешеный Руслан, который не контролирует себя, или спокойный Руслан, который контролирует всё. Включая свою жестокость.
Мать ушла на вторую смену вскоре после того, как увидела Даню. Она долго сидела у его кровати, гладила по голове, плакала и просила сказать правду. Даня молчал. Тогда она вытерла слёзы, поцеловала его в лоб и ушла, тихо прикрыв за собой дверь.
В квартире стало тихо. Слышно было только, как капает вода из крана на кухне да ветер шумит за окном. Даня лежал, смотрел в потолок и думал о том, что жизнь дерьмо. Мать убивается на работе, отчим пьёт, а он, избитый и беспомощный, валяется в кровати и ничего не может изменить.
Потом хлопнула входная дверь. Отчим.
Даня услышал, как он прошёл на кухню, спотыкаясь и матерясь. Звякнул стакан. Потом тишина. Пил. Потом снова звякнул. Потом шаги, тяжёлые, нетвёрдые, направились к комнате Дани.
Дверь распахнулась, ударилась о стену.
Отчим стоял на пороге, покачиваясь. В одной руке початая бутылка водки, в другой гранёный стакан. Он был пьян, глаза мутные, красные. Посмотрел на Даню, на его разбитое лицо, и хмыкнул.
— Ну что, герой. Доигрался.
Даня молчал. Смотрел в потолок.
— Я же тебе говорил. Думал, крутым станешь? Крутой, блядь. Вон, рожа вся разбита. Кому ты теперь нужен? Даже шлюхи с вокзала на тебя не посмотрят.
Даня молчал. Отчим сделал шаг вперёд, покачнулся, упёрся рукой в косяк.
— Мать из-за тебя ревёт. Денег в доме нет. А ты валяешься. Герой, блядь. Может, мне тебя ещё кормить? Ухаживать за тобой? А?
Он подошёл ближе, навис над кроватью. От него разило перегаром и потом.
— Вставай, щенок. Хватит валяться. Завтра на работу пойдёшь. А пока иди на кухню, приберись. Мать за тебя убираться не будет.
Даня не пошевелился. Он смотрел в потолок и молчал.
— Ты что, оглох? — Отчим наклонился, схватил его за плечо, попытался стащить с кровати. — Я сказал вставай!
И тут Даня взорвался.
Он не понял, как это произошло. Просто в один момент что-то внутри щёлкнуло. Вся боль, вся злость, всё унижение, накопленное за годы, вырвалось наружу. Он резко сел, схватил отчима за грудь и с силой отшвырнул от себя. Тот, не ожидавший отпора, отлетел к стене, ударился спиной, выронил бутылку. Водка разлилась по полу.
— Ты чего, щенок?! — Отчим попытался подняться, но Даня уже вскочил с кровати. Рёбра пронзила боль, но он не обратил внимания. Он схватил отчима за грудь, прижал к стене.
— Заткнись, — сказал он тихо. Голос дрожал от ярости. — Заткни свой поганый рот. Ты мне не отец. Ты никто. Алкаш, который живёт за счёт моей матери. Ты её бьёшь, унижаешь, пьёшь на её деньги. А теперь ещё меня учить вздумал?
— Да я тебя… — Отчим замахнулся, но Даня перехватил его руку, вывернул. Отчим вскрикнул от боли.
— Что ты мне? Что? Ударишь? Ты только это и умеешь. Бить тех, кто слабее. Мать бил. Меня бил, когда я мелкий был. А теперь что? Я вырос. И больше не позволю.
Он отпустил отчима, и тот сполз по стене на пол, держась за вывернутую руку. Смотрел на Даню снизу вверх, и в его мутных глазах был страх. Настоящий, животный страх.
— Ты… ты что, щенок…
— Я сказал заткнись. — Даня наклонился, поднял бутылку, поставил на стол. — Завтра ты съедешь отсюда. Соберёшь вещи и уйдёшь. Куда хочешь. Хоть к дружкам своим алкашам, хоть под забор. Но здесь ты больше не живёшь. Понял?
Отчим молчал, глядя на него. Даня шагнул ближе.
— Я спросил. Понял?
— Понял, — выдавил отчим.
— Вот и хорошо. — Даня развернулся и пошёл к двери. У порога остановился, обернулся. — И ещё. Если я узнаю, что ты хоть пальцем тронул мать, я тебя убью. Своими руками. Понял?
Отчим кивнул, не поднимая глаз. Даня вышел из комнаты, прошёл на кухню, сел за стол. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Он только что выгнал отчима. Человека, который годами отравлял им жизнь. Которого он боялся и ненавидел. И теперь его не будет.
Даня закурил, глядя в тёмное окно. За окном шумел ветер. Где-то лаяла собака. Он сидел и думал, что, наверное, впервые в жизни сделал что-то правильно. И от этого было странно. Страшно и легко одновременно.
Даня вышел из квартиры, хлопнув дверью. В подъезде пахло кошками и сыростью. Он спустился по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и вышел во двор. Холодный октябрьский ветер ударил в лицо, но он не почувствовал. Внутри всё кипело.
Тушенцов.
Он шёл через дворы, сжимая кулаки в карманах ветровки. Разбитое лицо болело, рёбра ныли при каждом шаге, но он не обращал внимания. В голове крутилось одно: Тушенцов. Тот, кто избил его без причины. Тот, кто смотрел на него, как на пустое место. Тот, кто даже не извинился по-настоящему. «Отвезите его домой. Вызовите врача». Как будто он вещь. Как будто его можно просто выбросить.
Даня ненавидел его. Ненавидел его холодные глаза, его спокойный голос, его власть. Ненавидел, что Тушенцов прав, он действительно никто. Пустое место. Но больше он не собирался им быть.
Он остановился у ларька, купил пачку «Примы», закурил. Руки всё ещё дрожали после драки с отчимом. Он выгнал его. Впервые в жизни дал отпор. И это было… освобождение. Как будто что-то внутри разжалось. Он больше не боялся. Ни отчима, ни Тушенцова, никого.
Он затянулся, выпустил дым в холодный воздух. И вдруг понял, куда идти.
«Баку». Мирон.
Фейс предлагал работу. Деньги. Защиту. Даня тогда отказался. Вернее, взял время подумать. Но теперь, после всего, что случилось, он знал ответ.
Он затушил сигарету, развернулся и пошёл через дворы к центру. К ресторану с тёмными стёклами и вывеской золотыми буквами. К человеку, которого боялся весь город.
Ветер дул в спину, подгоняя. Даня шёл, и с каждым шагом злость на Тушенцовастановилась всё сильнее. Он покажет ему. Всем покажет. Он не пустое место. Он станет кем-то. С Мироном. Против Тушенцова.
Руслан вернулся домой глубокой ночью. Ключ долго не попадал в замочную скважину, руки дрожали. Наконец дверь открылась, он вошёл, тихо прикрыл её за собой.
В квартире было темно и тихо. Только холодильник гудел на кухне. Руслан снял кожанку, повесил на вешалку в коридоре, разулся. Прошёл на кухню, не включая свет. Сел за стол, достал сигареты, закурил.
В темноте было легче. Не нужно было видеть своё отражение в оконном стекле. Не нужно было смотреть на свои руки.
Он курил и думал о Кашине. О том, как тот стоял перед ним, испуганный, но не трусливый. Как смотрел ему в глаза, когда он бил его. Как прошептал разбитыми губами: «Я ничего не знаю. Честно». Как рухнул на бетонный пол, когда Руслан наконец отпустил его. Кровь. Много крови. Его рук дело.
Тик. Он закрыл глаза, затянулся, выпустил дым в темноту. В голове крутилось одно и то же: «Я чуть не убил его. Невинного пацана. Чуть не убил». Он ненавидел себя. Ненавидел то, что сделал. Ненавидел то, кем стал. Как отец. Хуже, чем отец.
Сзади послышались мягкие, осторожныешаги. Руслан не обернулся. Он слышал, как Гога вошёл на кухню, постоял немного в дверях, потом прошёл к столу и сел напротив. В темноте его лицо было едва видно. Только силуэт, подсвеченный уличным фонарём из окна.
Гога ничего не спрашивал. Просто сидел и смотрел на брата. Руслан чувствовал этот взгляд, не осуждающий, не жалостливый. Внимательный. Тревожный. Гога видел, что с Русланом что-то не так. Видел его дрожащие руки, его сгорбленные плечи, его потухший взгляд. Но не лез с расспросами. Ждал.
Они сидели в тишине минуту, две, три. Руслан докурил, затушил сигарету в пепельнице, потянулся за новой. Гога вдруг встал, подошёл к плите, щёлкнул кнопкой чайника. Синий огонёк осветил его сосредоточенное, серьёзное лицо.
Руслан смотрел, как он достаёт с полки две кружки. Как насыпает заварку. Как ждёт, пока закипит вода, привалившись плечом к шкафу. Движения у него были спокойные, уверенные. Взрослые. Руслан вдруг подумал, что Гога уже не тот маленький пацан, который пришёл в их дом дождливым вечером. Он вырос. Стал опорой. Сам того не замечая.
Чайник закипел, щёлкнул, выключился. Гога разлил кипяток по кружкам, поставил одну перед Русланом, вторую взял себе. Сел обратно, достал из кармана треников пачку «Примы», закурил. Руслан хотел сказать, но промолчал. Не сейчас. Может, вообще не стоило больше запрещать. Гога взрослый. Сам разберётся.
Они сидели, пили чай, и в кухне было тихо. Только ветер шумел за окном, да где-то вдалеке лаяла собака, да сигарета Гоги тихо потрескивала, когда он затягивался. Руслан чувствовал, как тепло от чая разливается по телу, как дрожь в руках постепенно утихает. Гога не спрашивал, что случилось. Не лез с советами. Просто был рядом. И от этого становилось легче.
Руслан допил чай, поставил кружку на стол. Посмотрел на Гогу. Тот сидел, привалившись к спинке стула, и смотрел в окно. В его глазах была тревога, Руслан видел её даже в темноте. Но он молчал. Ждал, когда брат сам заговорит. Или не заговорит. Он был готов к любому.
— Спасибо, — сказал Руслан тихо.
Гога перевёл взгляд на него, кивнул. Потом вдруг улыбнулся, чуть заметно, одними уголками губ.
— Не за что. Ты бы мне тоже чай заварил, если бы я пришёл такой… никакой.
Руслан почти улыбнулся в ответ. Почти.
— Иди спать, Гога. Поздно уже.
— А ты?
— Я ещё посижу.
Гога встал, затушил сигарету, подошёл к Руслану. Остановился рядом, положил руку ему на плечо, ненадолго, но крепко. Руслан почувствовал тепло его ладони через тонкую ткань футболки.
— Я не знаю, что случилось, — сказал Гога тихо. — И не спрашиваю. Но помни: я рядом. Всегда. Что бы ни было. Ты мой брат. Я тебя не брошу.
Руслан сглотнул. В горле встал ком. Он кивнул, не в силах говорить. Гога сжал его плечо ещё раз и вышел из кухни. Его шаги затихли в коридоре, хлопнула дверь комнаты.
Руслан остался один. Он сидел в темноте, смотрел в окно и чувствовал, как что-то внутри медленно отпускает. Не всё. Но часть. У него есть брат. Который верит в него. Который не отвернулся, даже когда он показал свою худшую сторону. Который просто заварил чай и сидел рядом.
Это не исправляло того, что он сделал. Но давало силы жить дальше. И пытаться стать лучше.
Он закурил новую сигарету и остался сидеть на кухне, глядя, как за окном медленно светает. Новый день. Новая попытка.
Даня стоял у входа в «Баку» и курил последнюю сигарету. Руки дрожали то ли от холода, то ли от всего, что случилось за этот вечер.
Он затянулся, глядя на тёмные стёкла ресторана. За ними горел приглушённый свет. «Баку» уже закрывался, но Мирон, судя по всему, ещё был там. Даня колебался. Ещё вчера он бы ни за что не пришёл сюда. Ещё сегодня он говорил Лиззке, что не пойдёт к Мирону. Но всё изменилось. Тушенцовсделал свой выбор. Теперь он сделает свой.
Он затушил сигарету, толкнул дверь и вошёл.
Внутри было тихо. Официанты убирали скатерти со столов, составляли стулья, о чём-то негромко переговаривались. Пахло шашлыком, специями, дорогим табаком и чем-то ещё, может, деньгами, может, страхом. Даня прошёл через зал, не глядя по сторонам. Он знал, куда идти.
У входа в дальний зал его остановили. Двое охранников. Он не стал разглядывать их лица, а просто сказал: «Кашин. К Мирону. Он ждёт». Его пропустили.
Даня отдёрнул тяжёлую портьеру и вошёл.
В дальнем зале было тихо и полутемно. Горела только лампа над столиком у окна, отбрасывая жёлтый круг света на красную скатерть. Мирон сидел в кресле, обитом бархатом, и пил кофе из маленькой чашки. Перед ним на столе стояла початая бутылка коньяка, тарелка с пахлавой, политой мёдом, бокал с янтарной жидкостью. Он выглядел расслабленным, почти скучающим, но в глазах горел холодный, цепкий огонёк.
Рядом, развалившись на стуле, сидел Фейс. Перед ним стояла тарелка с салатом, который он лениво ковырял вилкой, и стакан с чем-то прозрачным, не то водка, не то вода. Он был в своей неизменной чёрной косухе, с выбритыми висками и татуировкой на скуле. Увидев Даню, он замер с вилкой в руке.
— О, Кашин, — протянул он, разглядывая его лицо. — Ну и рожа у тебя. Кто ж тебя так отделал?
— Тушенцов, — сказал Даня.
Фейс присвистнул, отложил вилку, откинулся на стуле. В его глазах мелькнуло что-то сложное, не то злорадство, не то тревога. Он знал Тушенцова. Знал, на что тот способен. И, кажется, не ожидал увидеть Даню здесь так скоро.
— Тушенцов, значит, — повторил он. — И за что?
— Думал, я на тебя работаю. Допрашивал. Где склад, когда поставки. Я ничего не сказал.
Фейс переглянулся с Мироном. Тот отставил чашку, подался вперёд, разглядывая лицо Дани. В его глазах мелькнуло что-то.
— И ты ничего не сказал, — медленно произнёс Мирон. — Даже когда он тебя бил.
— Ничего.
Мирон кивнул, откинулся в кресле, взял бокал с коньяком, покрутил в пальцах.
— Это хорошо, Кашин. Это очень хорошо. Садись.
Даня сел напротив. Мирон подвинул к нему чистую чашку, плеснул кофе из турки.
— Угощайся. Кофе хороший, турецкий. С кардамоном. Не то пойло, что в ларьках продают.
Даня взял чашку, сделал глоток. Кофе был горячий, сладкий, с пряным привкусом. Он согревал изнутри, но не унимал дрожь в руках.
Фейс смотрел на него, не отрываясь. В его взгляде было что-то, чего Даня не мог понять. Может, вина? Может, сожаление? Когда-то они были близки. Очень близки. Фейс был его первым. Его болью. Его ошибкой. И теперь они сидели за одним столом, по разные стороны, но в одной лодке.
— Я думал, ты придёшь позже, — сказал Мирон, откидываясь в кресле. — Через пару дней. А ты явился в тот же вечер. С разбитой рожей. Это вызывает уважение.
Он взял бокал, отпил коньяка, поставил на стол.
— Зачем пришёл?
— Я согласен, — сказал Даня. — Работать на тебя. Против Тушенцова.
Фейс дёрнулся, как от удара. Открыл рот, хотел что-то сказать, но осёкся под взглядом Мирона. Тот медленно улыбнулся одними уголками губ.
— Вот это разговор, Кашин. Я знал, что ты умный парень. Знал, что придёшь.
Он отпил ещё, поставил бокал.
— Что случилось? Почему сегодня? Ты же говорил, подумаешь.
Даня помолчал, глядя в чашку.
— Тушенцов меня избил, — сказал он наконец. — Без причины. Просто потому что ему показалось, что я на тебя работаю. А я даже не работал ещё. Он ебанутый. Он не считает людей за вещи.
— И правильно, — кивнул Мирон. — Ты не вещь. Ты человек. И я это вижу. Тушенцовдурак. Он не понимает, что делает. А я понимаю.
Он подался вперёд, заглянул Дане в глаза. Взгляд у него был тёплый, почти отеческий. Но где-то глубоко, под этой теплотой, Даня чувствовал холод. Как будто всё спектакль. Хорошо сыгранный, убедительный, но спектакль.
— Ты теперь с нами, Кашин. Мы семья. Семья своих не бросает. Если у тебя будут проблемы, ты приходишь ко мне. Если кто-то тронет тебя я решу. Ты под защитой. Понял?
— Понял, — сказал Даня.
— Вот и хорошо. — Мирон откинулся в кресле, взял бокал, сделал глоток. — Завтра поговорим о работе. А пока иди, отдохни. Выглядишь хреново. В подсобке есть диван, переночуешь. Утром всё обсудим.
Даня кивнул, встал. Фейс тоже поднялся.
— Я провожу, — сказал он.
Мирон кивнул, и они вышли из дальнего зала. В пустом ресторане было темно, только дежурная лампа горела над барной стойкой. Фейс шёл молча, не глядя на Даню. Они поднялись по узкой лестнице в подсобку. Фейс открыл дверь, пропустил Даню вперёд.
Подсобка была маленькая, тесная. Старый диван, стол, стул. Пахло сыростью и специями. Даня сел на диван, откинулся к стене, закрыл глаза. Голова гудела, рёбра ныли. Он чувствовал, что Фейс стоит в дверях и смотрит на него.
— Кашин, — сказал Фейс тихо.
Даня открыл глаза, посмотрел на него.
— Что?
Фейс мялся, переступая с ноги на ногу. Его наглая ухмылка исчезла, лицо стало серьёзным, даже растерянным.
— Я не знаю, правильно ли ты сделал, что пришёл. Мирон он… сложный. Он говорит красиво, обещает много. Но потом спрашивает. Жёстко спрашивает. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— И ещё. — Фейс отвёл глаза, посмотрел в угол. — Прости меня. За всё. За то, что было. Я знаю, что виноват. Я тебя сломал тогда. И сейчас, наверное, тоже ломаю. Но я не со зла. Просто жизнь такая.
Даня смотрел на него и не знал, что чувствовать. Злость? Жалость? Старую, забытую нежность? Всё вместе. И теперь он стоял перед ним и просил прощения. Искренне? Или снова играл?
— Ладно, Вань, — сказал Даня устало. — Проехали. Что было, то было.
Фейс кивнул, вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Даня остался один. Лёг на диван, уставился в потолок. Голова болела, перед глазами плыли круги. Он сделал выбор. Обратной дороги нет.
Даня лежал на старом диване в подсобке и смотрел в потолок. Голова всё ещё болела, но уже не так сильно, видимо, начинало отпускать. Он слышал, как за стеной ходят люди, как звякает посуда на кухне, как гудит холодильник. «Баку» жил своей ночной жизнью, невидимой для посторонних.
Он уже почти задремал, когда услышал голоса в дальнем зале. Мирон с кем-то разговаривал. Голос был мужской, низкий, с хрипотцой.
Даня приподнялся на локте, прислушался. Слов было не разобрать, слишком далеко, да и стены толстые. Но интонация… что-то в ней было знакомое. Он где-то слышал этот голос. Только не мог вспомнить где.
Любопытство пересилило. Даня встал, морщась от боли в рёбрах, и тихо вышел в коридор. Дальний зал был отделён тяжёлой портьерой, но щель оставалась — через неё пробивался свет и голоса.
Он подошёл ближе, замер у портьеры, затаил дыхание.
— …Баста уже в курсе, — говорил мужской голос.
— Откуда узнал? — голос Мирона, холодный, спокойный.
— Слышал.
В дальнем зале повисла пауза. Даня слышал, как Мирон отпил из бокала, как поставил его на стол.
— Плохо, — сказал он наконец. — Баста это серьёзно. Если он впишется за Тушенцова….
— Я предупреждал, — ответил гость. — Говорил тебе: не лезь в открытую. Тушенцовне один. За ним стоят многие. Это сила.
— Знаю. — Мирон помолчал. — Что предлагаешь?
— Ждать. Наблюдать. У Тушенцова есть слабое место, младший брат…. Гога. Если надавить на него, Тушенцов сломается. Он ради брата на всё пойдёт.
— Гога… — Мирон задумчиво покрутил бокал. — Да, это мысль. Но пока рано. Сначала нужно понять, что задумали Баста и Тушенцов. Ты можешь узнать?
— Могу. Но это опасно. Заподозрит.
— Не заподозрит. Ты умный. Ты справишься.
Снова пауза. Даня стоял, затаив дыхание, и пытался понять, кому принадлежит этот голос. Что-то знакомое, очень знакомое. Он слышал его совсем недавно. Но где? Даня похолодел. Это был кто-то из людей Тушенцова.
— Ладно, — сказал гость. — Я пойду. Если узнаю что-то ещё, дам знать.
— Иди. И будь осторожен. Ты мне нужен.
Портьера шевельнулась. Даня отшатнулся, прижался к стене, сливаясь с темнотой. Из дальнего зала вышел человек. В полумраке коридора Даня не мог разглядеть его лица, только силуэт. Он прошёл мимо, не заметив Даню, и скрылся в основном зале.
Даня стоял, прижавшись к стене, и сердце колотилось где-то в горле. Он узнал его. Узнал походку, узнал силуэт. Это был кто-то из людей Тушенцова.
И этот кто-то работал на Мирона.
Даня медленно выдохнул, отлепился от стены и на негнущихся ногах пошёл обратно в подсобку. Лёг на диван, уставился в потолок. В голове крутилось одно: Тушенцовне знает. У него в окружении предатель. И этот предатель предлагает давить через Гогу.
Он закрыл глаза. Ситуация становилась всё сложнее. И всё опаснее.
