звезда по имени солнце

Даня сидел в ларьке и смотрел, как за окном плывут серые октябрьские облака. День тянулся медленно, как жвачка. Покупателей почти не было: холод, ветер, кому охота тащиться на рынок за кассетами. Он включил магнитофон, поставил «Кино», и Цой запел про перемены. Даня слушал, перебирал коробки с товаром и думал о том, что перемены ему бы не помешали. Хоть какие-нибудь.«Руки Вверх», «Иванушки», «Ласковый май», «Кар-Мэн», «Технология». Отдельно, под прилавком, лежали «Сектор Газа» и пара кассет «Красной плесени» для тех, кто просил «чего погрубее».  В обед приехала партия. Даня пересчитал, расписался в накладной, загрузил на тележку и повёз через рынок к вокзалу. Тележка скрипела, колесо застревало в выбоинах асфальта. Ветер пробирал до костей, задувал за воротник, и Даня материл про себя и тележку, и начальника, и всю эту грёбаную жизнь. На вокзале было шумно, людно, суетно. Приезжие с баулами, цыганки с детьми, мужики с пивом, менты у входа. Даня сгрузил коробки в ларёк у платформы, получил подпись от тётки-продавщицы, уставшей бабы в синем халате, и пошёл обратно. К вечеру он вернулся в ларёк, уставший, с гудящей спиной. Сел на продавленный стул, закурил и стал смотреть, как за окном сгущаются сумерки. День прошёл, денег в кассе почти не прибавилось. Ну и плевать. В дверь ларька неожиданно постучали. Даня обернулся и увидел знакомую Волгу, припаркованную у входа. Старая, тарахтящая, с продавленными сиденьями и вечно заедающим сцеплением. Из неё вышел Давид. В старой кожаной куртке, с неизменной спокойной улыбкой на круглом лице. Он был невысокий, коренастый, с вечно масляными руками, даже сейчас, когда приехал не с работы. — Здарова, Кашин. Закругляйся, поехали. – Давид стоял в дверях и улыбался. Даня затушил сигарету, посмотрел на друга. — Куда? — В ДК. Дискотека сегодня. Арина с Лиззкой уже там, Илья подойдёт. Давай, хватит тут киснуть. Сидишь, как сыч, в своём ларьке. Скоро мхом покроешься. Даня хотел отказаться. Настроение было паршивое, сил не было, да и желания тоже. Утром мать опять кашляла, долго, надрывно, а потом сидела на кухне и молчала, глядя в окно. Отчим ушёл затемно, не сказав ни слова, и Даня знал, что вечером он вернётся пьяный и злой. Денег не было. В жестяной банке под половицей лежали жалкие сорок три рубля. Какая уж тут дискотека. — Не, Давид, я не пойду. Устал как собака. Домой хочу, лечь и смотреть в потолок. Давид хмыкнул, присел на край прилавка, достал сигареты, закурил. — Кашин, я тебя знаю с детства. Ты когда устаёшь, ты не домой идёшь, а в гараж или к Лиззке. Дома тебя никто не ждёт, кроме пьяного отчима и уставшей матери. А там Лиззка. Она тебя ждёт. Даня промолчал. Давид попал в точку. Лиззка. Он подумал о ней, о её острых глазах, о рыжих волосах, о том, как она смеётся, запрокидывая голову, и внутри что-то потеплело. Нет. Она ему не нравилась, нравилась, но как подруга. Любил ли он её? Определенно, но как брат любит сестру, готов всегда помочь ей. Всегда окажется рядом. — При чём тут Лиззка? – Рыжий недовольно буркнул. — При том, что ты на неё смотришь, как кот на сметану. А она на тебя смотрит так же. Только вы оба дураки и ничего не делаете. — Ничего я не смотрю. — Ага, конечно. Ладно, дело твоё. Но я за тобой приехал, и без тебя не уеду. Так что давай, закрывай свою лавку и погнали. Арина велела тебя привезти любой ценой. Сказала, если не привезу, домой не пустит. Даня вздохнул. Спорить с Ариной было бесполезно. Она была маленькая, хрупкая, с платиновыми волосами и острым язычком, но если что вбила себе в голову, не отступится. — Ладно. Дай пять минут. Он закрыл ларёк, накинул старую ветровку с потёртыми локтями и сел в Волгу. В салоне пахло бензином и табаком, из магнитолы негромко играл «Ласковый май». Давид завёл мотор, и они поехали через вечерний город. — Как там Арина? — спросил Даня, чтобы не молчать. — Нормально. Шьёт, как всегда. Говорит, заказов много стало, все к зиме готовятся. Пальто перешивают, шубы подгоняют. Устаёт, но довольна. Она вообще, когда работает, счастливая.  — А ты? Как такси? — Да тоже нормально. Люди разные попадаются. Вчера бабу вёз, она мне всю дорогу про свою жизнь рассказывала. Муж пьёт, сын в тюрьме, дочь с каким-то бандитом спуталась. Я слушал, кивал. Что я ей скажу? Жизнь дерьмо, но мы держимся. Она в конце расплатилась и говорит: «Спасибо, сынок, что выслушал. Легче стало». А я просто сидел и кивал. Даже не знаю, помог ли. — Помог, — сказал Даня. — Иногда просто нужно, чтобы кто-то был рядом и слушал. Без советов, без нравоучений. Просто слушал. — Ну, это я умею. Слушать и кивать. Может, мне в психологи податься? — Поздно. Ты уже таксист. — Жаль. Там, говорят, перспективы. Поехал бы в Москву там... Они оба усмехнулись. Впереди показалось здание ДК с облупившимися колоннами и тусклой вывеской.  У ДК уже было полно народу. У входа толпились пацаны в спортивных костюмах, девчонки в ярких кофтах и лосинах, с начёсами и блестящими тенями на веках. Кто-то курил, прячась от дружинников, кто-то громко смеялся, кто-то уже выяснял отношения у стены. Изнутри доносились басы, диджей ставил «Руки Вверх». Даня вышел из машины, закурил, оглядываясь. Давид заглушил мотор, хлопнул дверцей. — Вон они, — кивнул в сторону. У стены, под единственным горящим фонарём, стояли Лиззка, Арина и Илья. Лиза, как всегда, что-то громко рассказывала, размахивая руками. На ней была яркая кофта с пайетками и узкие джинсы, волосы собраны в небрежный хвост. Арина смеялась, поправляя свои платиновые волосы, уложенные в высокую причёску. На ней было тёмное платье с блёстками и туфли на каблуках, нарядилась, как на праздник. Илья стоял рядом, улыбался и смотрел на Лиззку. Высокий, сутулый, в своей неизменной клетчатой рубашке и джинсах. — О, Кашин! — Неред заметила его и помахала рукой. — Иди сюда, работяга! Мы уж думали, ты не придёшь! Даня подошёл, чувствуя, как внутри что-то теплеет. С ними было хорошо. С ними он забывал о матери, об отчиме, о деньгах, о блядской работе. Просто был собой. — Привет, — сказал он, вставая рядом. — Привет, привет. — Подруга оглядела его с ног до головы. — Ты чего такой хмурый? Опять на работе задолбали? — Типа того. День длинный, покупателей нет, всё как обычно. — Плюнь. Сегодня суббота, дискотека, надо отдыхать. Пошли внутрь, там музыка, люди. Развеешься. — Да какой из меня танцор? Я же как медведь. — Ничего, я тебя научу. Пошли. Арина взяла Давида под руку, прижалась к нему. — Пошли, мальчики. Хватит стоять. Я уже замёрзла. — Ты же в платье, — заметил Давид. — Кто тебя просил наряжаться, как на бал? — Я хотела быть красивой. Для тебя, между прочим. Мог бы и оценить. — Я оценил. Ты красивая. Только замёрзла. Пошли внутрь, согреешься. Они вошли в ДК. Внутри гремела музыка, крутились цветные огни, пахло потом, дешёвым одеколоном и сладкой газировкой. Народ танцевал, смеялся, кто-то уже выяснял отношения у стены. Даня встал в сторонке, прислонившись к колонне, и смотрел на толпу. Илья подошёл к нему, встал рядом, протянул бутылку «Байкала». — Будешь? — Давай. Даня сделал глоток, вернул бутылку. Илья тоже отпил, задумчиво глядя на танцующих. — Слушай, Кашин. А ты когда-нибудь думал, что всё это как-то... бессмысленно? — Что именно? — Ну, вот это всё. Дискотека, музыка, танцы. Люди приходят сюда, чтобы забыться. А потом возвращаются домой, и всё то же самое. Работа, долги, проблемы. Ничего не меняется. Даня помолчал, глядя на кружащиеся пары. — Меняется. Не сразу, но меняется. Просто нужно время. И нужно что-то делать. Не просто ждать, а делать. Я вот музыку пишу. Может, когда-нибудь моя кассета будет лежать на прилавке. Может, люди будут её слушать и забываться под неё. Это уже что-то. Илья кивнул. — Я тоже хочу что-то делать. Только не знаю что. В техникуме учусь на электрика, но душа не лежит. Просто, потому что надо куда-то идти. — Надо искать. Пробовать разное. Может, найдёшь. — Может. Ладно, пойду покурю.   Руслан вернулся домой позже обычного. Задержался в гараже, сначала перебирал движок девятки, потом просто сидел, курил и слушал Цоя, глядя в темноту за воротами. Работал молча, погружённый в свои мысли, пока за окном не стемнело окончательно, и пальцы не начали замерзать даже в перчатках. Руки замёрзли, спина затекла от неудобной позы, и он решил, что на сегодня хватит. Закрыл гараж на замок, закурил новую сигарету и пошёл через дворы к дому. Октябрьский ветер пробирал до костей, гонял по асфальту жёлтые листья и обрывки старых газет. Фонари горели через один, и в промежутках между ними была густая, почти осязаемая темнота.  В подъезде пахло кошками, сыростью и всё той же жареной картошкой. На Руслан поднялся на пятый этаж, открыл дверь своим ключом и сразу понял: дома кто-то есть. Из кухни доносились голоса. Гога смеялся, тем самым смехом, каким смеются счастливые люди, без оглядки, без страха. И ещё кто-то, женский голос, тихий, с мягким, певучим акцентом, который Руслан не сразу смог определить. Кавказский? Южный? Он нахмурился. Гостей он не ждал, а Гога обычно предупреждал, если приводил кого-то. Хотя в последнее время брат всё чаще делал по-своему, без спроса. Руслан понимал. Но всё равно напрягся. За столом сидел взъерошенный, счастливый Гога в своей любимой тёмно-синей рубашке, которую Руслан подарил ему на день рождения. Рубашка была немного великовата в плечах, но Гога гордился ею и надевал по особым случаям. Волосы у него были влажные после душа, кудри торчали в разные стороны, и он то и дело пытался их пригладить, но безуспешно. Рядом с ним сидела девушка. Невысокая, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу, перекинутую через плечо. Коса была толстая, тяжёлая, и в неё были вплетены какие-то цветные нитки. Огромные карие глаза, тонкие черты лица, мягкий овал. На вид лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Одета просто, но аккуратно: тёмная юбка ниже колена, светлая блузка с кружевным воротничком, на плечах вязаная кофта. На запястье тонкий браслет из каких-то бусин, на пальце простое серебряное колечко. Она не была накрашена, только губы чуть тронуты розовой помадой, и от этого казалась ещё моложе и невиннее. На столе стояли две чашки с чаем, тарелка с бутербродами и вазочка с печеньем, которую Руслан даже не помнил у себя в шкафу. Видимо, Гога расстарался, достал из заначек. Увидев Руслана, Гога вскочил, чуть не опрокинув чашку. Лицо у него стало испуганно-виноватым, как у щенка, которого застали за погрызенным тапком. — О! Ты вернулся! А мы тут чай пьём. Я хотел предупредить, но ты в гараже был. Ты же не против? Девушка тоже встала. Не суетливо, не испуганно, а спокойно, с достоинством. Выпрямилась, расправила плечи, посмотрела на Руслана прямо, не отводя глаз. В её взгляде не было страха, только лёгкое волнение и любопытство. Она явно слышала о нём от Гоги и теперь сравнивала с тем образом, который себе нарисовала. Руслан это заметил и оценил. Не из пугливых. Уже хорошо. В кухне повисла тишина. Было слышно, как на плите тихо шумит чайник, как за окном ветер гоняет листья, как в соседней квартире бубнит телевизор. — Знакомься, — Гога шагнул к девушке, взял её за руку, и было видно, как он гордится. Его пальцы чуть дрожали, но он старался держаться уверенно. — Это Эка. Моя девушка. Я хотел вас познакомить давно, но ты всё время в гараже пропадаешь. А тут она пришла, мы уроки делали, а потом чай пить сели. Ты же не против? Руслан перевёл взгляд на девушку. Эка. Красивое имя, необычное для здешних мест. Южное, тёплое, как летний ветер. Он молчал, разглядывая её, и Гога нервно переступил с ноги на ногу, а Эка стояла спокойно, не отводя глаз. — Приятно познакомиться, — сказала она. Голос у неё был тихий, но твёрдый, без заискивания, без попытки понравиться любой ценой. — Гога много о вас рассказывал. — Надеюсь, хорошее, — Руслан прошёл к столу, сел на свободный стул. Стул был старый, шаткий, с продавленным сиденьем, но он привык. — Только хорошее. — Эка тоже села, и Гога сел рядом с ней, всё ещё держа её за руку. — Что вы его вырастили, что заботитесь, что он вас очень любит. Что вы сильный, справедливый, что вас все уважают. Что вы для него как отец. Руслан хмыкнул, достал сигареты, закурил. Гога смотрел на него с тревогой, ожидая реакции. Эка спокойно взяла свою чашку, отпила чай. Чай уже остыл, но она не жаловалась. — Ты откуда сама? — спросил Руслан, выпуская дым в сторону, чтобы не на неё. — С юга. Из-под Ростова. Мы с мамой и младшим братом сюда переехали четыре года назад, когда отец умер. Я на рынке работаю, в павильоне с фруктами, у тёти. Учусь в техникуме на повара. Руслан кивнул. Работает, учится, семью тянет. Отца потеряла, но не сломалась. Не ветреная, не пустышка, не ищет богатого папика. Это хорошо. Это правильно. Гога покраснел до корней волос и уставился в свою чашку. Руслан заметил это и хмыкнул про себя. Брат влюблён по уши, это видно. И девушка, кажется, отвечает ему тем же. Не притворяется, не играет. — Гогу не обижаешь? — спросил Руслан, глядя ей прямо в глаза. Эка улыбнулась, и улыбка у неё была тёплая, открытая, без подвоха. — Нет. Он сам кого хочешь обидит. Я его, наоборот, успокаиваю. Он горячий очень, вспыхивает, как спичка. А я ему говорю: «Гога, подыши, посчитай до десяти». И он слушается. Почти всегда. Гога замахал руками. — Эка! Ну ты чего при Руслане! Я не вспыхиваю! Я просто… эмоциональный! Руслан хмыкнул. Впервые за долгое время ему было спокойно. Брат привёл домой нормальную, хорошую, серьёзную девушку. Не шалаву какую-нибудь с района, не вертихвостку с рынка, а настоящую. Сразу видно: порядочная, из хорошей семьи, с головой на плечах. И Гогу любит не ради денег, не ради фамилии, а просто так. За то, какой он есть. Гога смотрел на брата и вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Руслан сидел за столом, курил, задавал вопросы спокойно, без суеты, но так, что хотелось отвечать честно. В его взгляде, в том, как он держал голову, как стряхивал пепел в жестянку, было что-то знакомое. Что-то, от чего у Гоги сжалось сердце. Отец. Виктор Тушенцов. Гога помнил его плохо, всего несколько картинок, размытых, как старые фотографии. Высокий, широкоплечий, с тяжёлым взглядом и вечно сжатыми челюстями. От него пахло табаком и дорогим одеколоном. Он редко бывал дома, но когда приходил, все затихали. Даже мать говорила тише и двигалась осторожнее. Отец не был злым, нет. Просто от него исходила такая сила, что хотелось встать прямо и не дышать. Гога помнил, как отец однажды сел с ним рядом, положил тяжёлую руку на плечо и спросил: «Ну, пацан, как дела? Мужиком растёшь?» Гога кивнул, и отец усмехнулся скупо, одними уголками губ. Больше ничего не сказал, но Гога запомнил этот момент на всю жизнь. Отцовское одобрение. Его признание. Теперь, глядя на Руслана, Гога видел то же самое. Та же манера сидеть прямо, не разваливаясь. Та же привычка стряхивать пепел, не глядя. Тот же тяжёлый, оценивающий взгляд, но не злой. Та же скупая усмешка. Руслан не был копией отца, нет. Он был мягче, молчаливее, в нём не было той жестокости, которая пугала в Вите. Но что-то неуловимое. В повороте головы, в том, как он держал сигарету, в том, как слушал, чуть наклонив голову, было отцовским. Наследным. Гога почувствовал, как к горлу подступает ком. Он скучал по отцу. Скучал по тому чувству защищённости, которое исходило от него, даже когда он молчал. И сейчас, глядя на Руслана, он вдруг понял: брат стал для него тем самым. Защитой. Стеной, за которой можно жить. Отцом, которого у него отняли слишком рано. Руслан заметил его взгляд, поднял бровь. — Ты чего? — Ничего. — Гога отвёл глаза, заморгал, прогоняя непрошеные слёзы. — Просто… Ты на отца похож. Очень. Руслан замер. На его лице ничего не изменилось, только пальцы, державшие сигарету, чуть дрогнули. — С чего ты взял? — Не знаю. — Гога пожал плечами. — Сидишь так же. Смотришь так же. Говоришь так же. Я просто заметил. В кухне повисла тишина. Эка переводила взгляд с одного на другого, не решаясь заговорить. Руслан долго молчал, глядя в стол. Потом затушил сигарету, встал. — Ладно. Сидите, чай пейте. Я в магазин, не буду мешать. Он вышел в коридор, и Гога слышал, как он накидывает кожанку, как открывает и закрывает входную дверь. Эка тронула его за руку. — Ты в порядке? — Да. — Гога выдохнул. — Просто… Я никогда ему этого не говорил. А сегодня увидел и не смог промолчать. — Он хороший, — сказала Эка. — И он тебя любит. Это видно. Гога кивнул. Он знал, что Руслан его любит. Знал, что брат заменил ему отца. Но сегодня он впервые увидел в нём не просто старшего брата, а продолжение того, кого потерял. И от этого было горько и тепло одновременно. Руслан вышел из подъезда, закурил на ходу и направился к ларьку у остановки. Сигареты кончились, а без них он не мог. Вечер обещал быть тихим: Гога пойдет гулять с Экой да и скорее всего не гулять, а пойдут на дискотеку, суббота все-таки, старший доверял брату; дома пусто, в гараже делать нечего. Можно было просто посидеть на кухне, попить чаю и лечь спать. Обычный субботний вечер. Во дворе было пусто и темно. Руслан шёл, сунув руки в карманы кожанки, и думал, что жизнь странная штука. Вроде всё есть: крыша над головой, брат, друзья, дело. А внутри пусто. Как будто что-то вынули и не положили обратно. У ларька он купил две пачки «Беломора», расплатился мелочью и уже собирался идти обратно, когда во двор влетела знакомая шестёрка Славы. Взвизгнула тормозами, остановилась прямо перед ним. Из открытого окна пахнуло табаком и Цоем, Слава никогда не выключал магнитолу, даже когда глушил мотор. — Тушенцов! — Слава высунулся в окно, ухмыляясь. — Ты чего тут делаешь? — За сигаретами вышел. А ты чего припёрся? — За тобой. Садись, поехали. — Куда? — В ДК. Дискотека сегодня. Девчонки, музыка, всё как раньше. Давай, тряхнём стариной. Руслан хмыкнул, закурил новую сигарету, прислонился к капоту шестёрки. — Карелин, ты в своём уме? Какая дискотека? Я там лет сто не был. — Вот именно! — Слава заглушил мотор, вышел из машины, встал рядом. — Ты вообще, когда в последний раз отдыхал? Руслан молчал. Слава был прав. Он не отдыхал. Не умел. После Афгана всё стало каким-то плоским, серым. Дискотеки, танцы, девчонки, всё это осталось там, в прошлой жизни. В той, где он был семнадцатилетним пацаном с огнём в глазах, а не уставшим мужиком с тиками и кошмарами. — Поехали, Тушенцов. — Слава смотрел на него серьёзно, без обычной иронии. — Я же вижу, тебе надо. Развеяться, отвлечься. Хоть на пару часов забыть про всё это дерьмо. Просто побыть собой. Ну? Чего ты теряешь? Руслан затянулся, выпустил дым в холодный воздух. Слава ждал, не торопил. Они стояли в пустом дворе, под тусклым фонарём, и где-то вдалеке уже гремела музыка из ДК. — Ладно, — сказал Руслан наконец. — Уговорил. Дай только куртку сменю. — Да в чём ты есть, в том и хорош! Кожанка твоя — самый шик. Поехали так! Руслан покачал головой, но спорить не стал. Сел в шестёрку, захлопнул дверцу. В салоне пахло табаком и бензином, из магнитолы негромко пел Цой — «Группа крови». Слава завёл мотор, и они выехали со двора. — Слышь, Тушенцов, — сказал Слава, не отрываясь от дороги. — А ты вообще, когда в последний раз с девушкой был? — Не твоё дело, Карелин. — Понял. Давно. Ну, сегодня исправим. Я тебе такую тёлку найду, закачаешься. — Отъебись. Слава засмеялся, прибавил громкость. Цой запел громче. Руслан смотрел в окно на проплывающие панельки и думал, что, может быть, сегодня будет хороший вечер. Просто хороший вечер, без разборок. Хотя бы один. Шестёрка припарковалась у обочины, и они вышли. Руслан закурил, оглядываясь. Слава поправил свой растянутый свитер, пригладил взъерошенные волосы и огляделся с таким видом, будто весь мир принадлежал ему. Они были не похожи на обычных посетителей. Не пацаны в спортивных костюмах, не работяги с рынка, не студенты техникума. Двое взрослых мужиков, от которых веяло чем-то опасным, непонятным, притягательным. Руслан — высокий, в чёрной кожанке, с тяжёлым взглядом и дёргающимся плечом. Слава — пониже, худой, с вечной ироничной ухмылкой и живыми, цепкими глазами. Они шли к входу не спеша, и толпа перед ними расступалась сама собой. Первыми их заметили девчонки, курившие у входа. Три подружки в ярких кофтах и лосинах, с начёсами и блестящими тенями. Одна из них, самая бойкая, толкнула другую локтём. — Глянь, кто приехал. Тушенцов. И Карелин с ним. Вторая прищурилась, всматриваясь. — Ой, мамочки. Тушенцов. Я думала, он вообще из гаража не выходит. — А он ничего. Красивый. Только страшный какой-то. Взгляд тяжёлый. — Зато Карелин весёлый. Помнишь, как он Лёху с района высмеял? Тот неделю из дома не выходил. Девчонки захихикали, но стоило Руслану и Славе подойти ближе, как они замолкли, опустили глаза и сделали вид, что увлечены разговором. Руслан прошёл мимо, даже не взглянув на них. Слава, наоборот, подмигнул и ухмыльнулся. — Девчонки, не скучайте. Вечер только начинается. Они скрылись за дверями ДК, а девчонки снова зашептались. — Видела? Он мне подмигнул! — Тебе? Да он всем подмигивает. — Зато весёлый. Не то что Тушенцов. Тот как каменный. — Но красивый, зараза. Глаза такие… тяжёлые. И плечи широкие. — Да ну тебя. С ним же страшно. Говорят, он с войны вернулся и людей убивал. — Враки. Но лучше не проверять. Внутри ДК новость о приезде старших разнеслась мгновенно. Люди перешёптывались, оборачивались, показывали пальцами. Руслан и Слава прошли к дальней стене, встали у колонны, и вокруг них сразу образовалось пустое пространство, никто не решался подойти близко. Слава достал сигареты, протянул Руслану, они закурили, глядя на танцующую толпу. Арина покосилась на Лиззку. Та молчала, глядя в сторону Руслана. — Лиз, ты чего? — Да так. Просто смотрю. — Нравится? — Нет. — Лиззка отвернулась. — Просто интересно.  Арина хмыкнула, но ничего не сказала. Руслан стоял у колонны, курил и смотрел на толпу. Слава крутился рядом, не умолкая ни на минуту. Он был в своей стихии: музыка, люди, девчонки, всё как он любил. — Тушенцов, ну чего ты как дед? — Слава толкнул его локтём. — Пошли, потанцуем. Вон девчонки скучают. Глазки строят, а ты ноль внимания. — Не хочу. — Да ладно тебе! Жизнь-то проходит, а ты всё у колонны стоишь, как памятник. Смотри, какая рыженькая, тебе улыбается. Может, подойдёшь? Руслан даже не посмотрел. — Нет. — А вон та, в синем. Тоже ничего. Фигурка просто закачаешься. Или тебе брюнетки больше нравятся? — Карелин, отъебись. Слава вздохнул, закурил новую сигарету. — Ну как знаешь. Я тебя вытащил, а дальше сам. А я пошёл. Тут такие кадры, грех упускать. Он отошёл к группе девчонок у стены, и через минуту оттуда уже доносился его смех и женское хихиканье. Слава умел находить общий язык с кем угодно. Руслан остался один, прислонившись к колонне, и смотрел, как кружится толпа. Музыка гремела, огни мигали, люди танцевали, смеялись, целовались. А он стоял и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Нахрена он вообще согласился приехать? Диджей поставил «Технологию», народ взорвался криками и прыжками. Руслан поморщился:слишком громко, башка трещит. Он затушил сигарету и решил выйти в коридор, подальше от шума. Протиснулся через толпу, чувствуя, как плечо начинает дёргаться сильнее от духоты и грохота. Вышел в фойе, где было чуть тише, и сразу закурил снова. В фойе было пусто, только у дальней стены стоял автомат с газировкой и пара стульев. Руслан подошёл к окну, приоткрыл створку, впуская холодный воздух. Ветер ударил в лицо, и стало чуть легче. Он стоял, курил и смотрел в тёмный двор, где горели редкие фонари. Сзади послышались шаги. Кто-то вышел из зала, хлопнув дверью. Руслан не обернулся, мало ли кто. Но шаги затихли рядом. Он повернул голову и увидел его. Рыжий парень. Высокий, плечистый, с уставшим лицом и красными от недосыпа глазами. Он стоял в паре метров, тоже с сигаретой в руке, и смотрел на Руслана. Их взгляды встретились. На секунду, не больше. Руслан заметил, как парень напрягся, как сжались его пальцы на сигарете. Заметил, что он хочет что-то сказать, но не решается. А потом парень отвёл глаза, шагнул к автомату с газировкой и сделал вид, что изучает кнопки. Руслан затянулся, выпустил дым в окно. Молчал. Парень тоже молчал, нажимал кнопки, хотя было видно, что газировка ему не нужна. Они стояли в тишине фойе, каждый со своей сигаретой, и делали вид, что не замечают друг друга. Из зала снова грохнула музыка, дверь хлопнула, и в фойе вывалился Слава. Увидел Руслана, расплылся в ухмылке. — Тушенцов! Ты чего сбежал? Я тебе такую тёлку нашёл — закачаешься! Брюнетка, глаза — во! Пойдём, познакомлю. — Карелин, я же сказал — отъебись. — Да ладно тебе! Ну чего ты как старый дед? Молодой же ещё, кровь играет. А ты в углу стоишь, куришь. Так всю жизнь прокуришь. Руслан затушил сигарету, развернулся и пошёл обратно в зал. Проходя мимо рыжего парня, он даже не взглянул на него. Слава потрусил следом, продолжая что-то рассказывать про брюнетку. Даня остался стоять у автомата, глядя им вслед. Он узнал Руслана. Сын Вити Туша. Человек, которого боялся весь район. И он только что стоял с ним в одном фойе и курил. Даня затушил сигарету и пошёл обратно в зал. На душе было странно. Он не знал почему, но эта случайная встреча засела в голове. Как заноза.   Гога и Эка пришли на дискотеку чуть позже остальных.  Меладзе заметил знакомых пацанов с района, кивнул им. Эка поздоровалась с подругами, которые курили у стены. Они зашли внутрь, и музыка сразу ударила в уши, диджей ставил «Руки Вверх», народ прыгал и кричал. — Пошли танцевать! — Эка потянула его в центр зала. — Да погоди ты, дай отдышаться! — Нечего дышать, пошли! Они влились в толпу. Гога двигался неуклюже, но Эка смеялась и не отпускала его. Она танцевала легко, свободно, и Гога смотрел на неё, забывая обо всём. О Руслане, который вечно хмурится. О деньгах, которых вечно не хватает. О городе, который катится в пропасть. Сейчас была только она, его Эка, его любовь, его свет. Диджей поставил медляк. «Ласковый май», «Белые розы». Эка повернулась к Гоге, обняла его за плечи. — Потанцуем медленно? — Давай. Они медленно кружились, прижавшись друг к другу. Эка положила голову ему на плечо, и Гога чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание. От неё пахло чем-то сладким, цветочным. Он закрыл глаза и подумал, что это, наверное, и есть счастье. Вот так, просто стоять, обнимать любимую девушку и ни о чём не думать. — Гога, — прошептала Эка. — Что? — Ты меня любишь? — Люблю. Очень. — И я тебя люблю. Очень. Они продолжали кружиться, и Гога чувствовал, как внутри всё поёт. Он был счастлив. По-настоящему счастлив, как не был с детства. И он знал, что ради неё готов на всё. После медляка они отошли к стене, взяли газировку. Эка поправляла волосы, Гога курил и смотрел на неё. — Слушай, а Руслан где? — спросила она. — Вон, у колонны стоит. Со Славой. Видишь? Эка посмотрела в ту сторону, увидела Руслана — высокого, в чёрной кожанке, с тяжёлым взглядом. Он стоял, курил и смотрел в толпу. Они снова вышли в центр зала. Играла «Технология», народ прыгал, и Гога прыгал вместе со всеми, забыв о своей неуклюжести. Эка смеялась, глядя на него, и он смеялся в ответ. Им было хорошо. Просто хорошо, без причин. Лиззка подошла к Дане, встала рядом. Он всё ещё стоял у колонны, курил и смотрел в одну точку. После случайной встречи в фойе с Тушенцовым на душе было муторно. Он не понимал почему. Просто какой-то мужик, сын бандита, прошёл мимо и даже не взглянул. Но что-то в этом было. Что-то, что не давало покоя. — Чего грустишь, Кашин? Пошли танцевать. — Я не умею. — А тут уметь не надо. Просто топчись. Она взяла его за руку и потянула в центр зала. Даня, краснея, попытался двигаться в такт. Получалось плохо, но Лиза смеялась и не отпускала его. Постепенно он расслабился, даже начал попадать в ритм. Они кружились среди других пар, и на какое-то время Даня забыл обо всём. Только музыка, полумрак и девушка, которая смотрела на него так, что сердце заходилось. Диджей поставил медляк. «Ласковый май», «Белые розы». Первые аккорды поплыли над залом, и толпа зашевелилась, разбиваясь на пары. Пацаны начали приглашать девчонок, кто-то галантно протягивал руку, кто-то просто хватал за локоть и тащил в центр. Девчонки хихикали, поправляли волосы, делали вид, что не хотят, но шли. Она повернулась к Дане. В полумраке зала, под цветными огнями, её лицо казалось особенно красивым: острые скулы, блестящие глаза, чуть приоткрытые губы, смотрела на него и ждала. Даня стоял, как вкопанный, не зная, куда деть руки. Он не умел танцевать медляки. Не умел быть близко. Не умел, когда на него так смотрели. — Потанцуем? — спросила Неред тихо, почти шёпотом. Даня сглотнул. В горле пересохло. — Я не умею. — Я тоже. Научимся. Она взяла его за руку и потянула в центр зала. Её ладонь была тёплой, маленькой, и Даня почувствовал, как по спине побежали мурашки. Они встали напротив друг друга, и он неловко положил руки ей на талию, стараясь не смотреть в глаза. Лиззка обняла его за плечи, прижалась ближе, и от неё пахло чем-то сладким — не то духами, не то жвачкой, не то просто ею самой. Они начали медленно кружиться, топчась на месте. Вокруг них плыли другие пары, музыка заполняла всё пространство, и Даня чувствовал, как колотится его сердце. Ему казалось, что Лиза слышит это. Что все слышат. Он старался дышать ровно, но получалось плохо. Девушка подняла голову и посмотрела на него. Их лица были совсем близко. Даня видел каждую ресничку, каждую веснушку на её носу, каждую искорку в глазах. Она смотрела на него так, как никогда раньше. Не остро, не насмешливо, а мягко, тепло, с какой-то щемящей нежностью. Так смотрят на того, кто дорог. На того, кого любят. У Дани перехватило дыхание. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он боялся. Боялся, что неправильно понял. Боялся, что всё испортит. Боялся, что она посмеётся над ним, как смеялась над другими. Боялся, что потеряет её,единственного человека, с которым можно быть собой. Лиза чуть наклонила голову, прижалась щекой к его плечу. Её волосы щекотали ему шею. Даня замер, не смея пошевелиться. Она была так близко, что он чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание. Ему хотелось обнять её крепче, прижать к себе, сказать что-то важное. Но он не мог. Страх сковывал сильнее любых цепей. — Кашин, — прошептала девушка, уткнувшись ему в плечо. Голос у неё был тихий, почти неслышный сквозь музыку. — Что? — Ничего. Просто… Ты хороший. Очень хороший. Не забывай. Даня молчал. Он чувствовал, как она прижимается к нему, как её пальцы чуть сильнее сжимаются на его плечах. Она ждала. Ждала, что он что-то скажет, что-то сделает, как-то ответит. Но он стоял, как деревянный, и не мог выдавить ни слова. Лиззка вздохнула, едва слышно, почти беззвучно. Потом отстранилась, посмотрела на него. В её глазах была грусть, но она быстро спрятала её за привычной усмешкой. — Ладно, Кашин. Пойдём, отдохнём. А то ты сейчас в обморок упадёшь от счастья. Она развернулась и пошла к стене, где стояли Арина и Илья. Даня остался стоять посреди зала, глядя ей вслед. Музыка всё играла, пары кружились, а он чувствовал себя последним дураком. Она ждала. Она показала ему свои чувства. А он ничего. Просто стоял и молчал, как пень. Он сжал кулаки, ругая себя последними словами. Дурак. Конченый дурак. Она же любит его. Любит. А он боится. Боится поверить, боится сделать шаг, боится всё испортить. И из-за этого страха теряет самое дорогое. Даня медленно пошёл к стене, где стояли друзья. Лиззка уже смеялась над какой-то шуткой Арины, делала вид, что всё в порядке. Но он видел, как она покусывает губу, привычка, которая появлялась, когда она нервничала. Видел, как она старается не смотреть в его сторону. Он встал рядом, прислонился к колонне, закурил. Лиззка даже не обернулась. Даня курил и думал, что, наверное, только что упустил свой шанс. Единственный шанс. И теперь уже ничего не исправить.   Илья стоял у стены, потягивал «Байкал» из стеклянной бутылки и смотрел на танцующих. К нему подошла Арина, раскрасневшаяся после быстрого танца, поправила волосы. — Чего стоишь, Мазеллов? Иди танцуй. — Не с кем. — Вон девчонки скучают. Подойди, пригласи. Илья пожал плечами. Он был тихий, стеснительный, не умел знакомиться. Девчонки его не замечали, а он не настаивал. Ему было проще стоять у стены и наблюдать, чем лезть в толпу. — Ладно, — Арина вздохнула. — Пойдём, я тебя с кем-нибудь познакомлю. У меня подруга есть, Наташа. Хорошая, добрая. Только ты не молчи, как рыба, ладно? — Ладно. Она взяла его за руку и потащила через зал. Илья шёл, чувствуя, как горят уши. Он не любил, когда его знакомили. Ему казалось, что это выглядит жалко. Но Арина не отставала, и через минуту он уже стоял перед невысокой девушкой с круглым лицом и добрыми глазами. На ней было простое синее платье, волосы собраны в хвост. — Наташа, это Илья. Илья, это Наташа. Общайтесь. Наташа улыбнунулась, посмотрела на Илью. — Привет. Ты чего такой серьёзный? Пошли танцевать. Илья сглотнул. — Я не очень умею. — Я тоже. Научимся вместе. Она взяла его за руку и потянула в центр зала. Илья шёл, чувствуя, как колотится сердце. Но когда они начали танцевать, страх отступил. Наташа смеялась, и он смеялся вместе с ней. Может, не всё так страшно.   Даня уже собирался уходить. Вечер не задался: Лиззка делала вид, что всё в порядке, но он видел, как она избегает его взгляда, как смеётся чуть громче обычного, как нервно поправляет волосы. Он всё испортил. Сам, своими руками. Из-за своего страха, из-за своей тупости. Хотелось провалиться сквозь землю. Он вышел в фойе, закурил, прислонившись к стене. В фойе было пусто, только у автомата с газировкой стояла какая-то парочка и о чём-то шепталась. Даня курил и думал, что пора домой. Мать, наверное, уже спит, отчим пьяный. Ничего нового. И тут он заметил их. У входа в ДК стояли трое. Не из местных, Даня знал почти всех, кто ходил на дискотеки, а этих видел впервые. Обычные пацаны, на первый взгляд: спортивные костюмы, кроссовки, ничего особенного. Но что-то в них было не так. Даня не сразу понял что. А потом заметил: они не общались, не смеялись, не заходили внутрь. Просто стояли у входа, курили и оглядывались по сторонам. Не как посетители, которые ждут друзей. Как люди, которые чего-то ждут. Или кого-то. Один из них, коренастый, с бычьей шеей и маленькими злыми глазами, вдруг отделился от остальных и подошёл к группе пацанов, куривших у стены. Даня видел, как он что-то сказал, коротко, без улыбки. Пацаны переглянулись, один из них полез в карман и достал смятые купюры. Коренастый взял деньги, сунул в карман спортивных штанов и протянул пацану что-то маленькое, завёрнутое в фольгу. Пацан быстро спрятал свёрток в карман куртки, оглянулся и отошёл обратно к друзьям. У Дани внутри всё похолодело. Он понял. Они торгуют. Наркотой. Прямо здесь, у входа в ДК. На виду у всех. И никто не замечает. Или делает вид, что не замечает. Он докурил, бросил окурок в урну и быстро пошёл обратно в зал. Надо было рассказать Давиду. Или Илье. Или хотя бы Лиззке. Но что они могли сделать? Вызвать ментов? Те наверняка были куплены. Попытаться прогнать чужаков самим? Глупо, их просто изобьют. Даня чувствовал себя беспомощным. Руслан стоял у колонны и курил, когда Слава вернулся из фойе. Вид у него был озадаченный, даже встревоженный. Он встал рядом, закурил, помолчал. — Тушенцов, слушай. Там у входа какие-то хмыри крутятся. — Ну и что? Мало ли кто у входа стоит. — Да не, ты не понял. Они не просто стоят. Они товар толкают. Руслан повернул голову, посмотрел на Славу. — Какой товар? — Сам не догадываешься? — Слава понизил голос. — Порошок. Я сначала не понял, думал, может, показалось. А потом смотрю: подходит пацан, даёт бабки, ему свёрток в фольге. Всё быстро, тихо, без лишних слов.  Руслан нахмурился. Наркота в ДК. На его территории. Он знал, что в городе появился какой-то питерский, Мирон, который пытается наладить канал. Но чтобы вот так, в открытую, на дискотеке, где отдыхает молодёжь, где тусуется Гога… — Ты уверен? Может, показалось? — Тушенцов, я тебе говорю: своими глазами видел. Там трое. Один рама, двое поменьше, шестёрки. Стоят у входа, курят, высматривают. Кто подойдёт, тому товар. Всё чётко, по накатанной. Я минут пять наблюдал, пока ты тут стоял. Троих уже обслужили. Руслан затушил сигарету, посмотрел в сторону выхода. Внутри закипала злость. Чужаки. На его территории. Толкают наркоту пацанам. Гога мог быть среди них. Его брат мог подойти к этим уродам и купить дозу. От этой мысли Руслану стало дурно. — Ты их знаешь? — спросил он. — Нет. Впервые вижу. Не местные. Может, приезжие. Или Мирона люди, кто ж их разберёт. — Мирон? — Ну, питерский. Говорят, он в городе наркоту толкает. Может, это его ребята. А может, и нет. Может, сами по себе. Но факт: они здесь, на нашей территории, и делают своё грязное дело. Руслан молчал, переваривая услышанное. Мирон или не Мирон, неважно. Важно, что чужаки творят беспредел на его земле. И с этим надо что-то делать. — Ладно, — сказал он наконец. — Пока ничего не предпринимаем. Смотрим. Запоминаем лица. Кто берёт, кто толкает. Потом решим, что делать. — Может, прямо сейчас их прижать? — Слава сжал кулаки. — Выйдем, поговорим. Объясним, что здесь наша территория. — Нет. Не здесь. В ДК полно народу, начнётся паника, пострадают невинные. И мы не знаем, есть ли у них подстраховка. Может, они не одни. Надо действовать с умом. Слава нехотя кивнул. Он был горячий, любил решать вопросы сразу, кулаками. Но Руслан был прав. Сейчас не время и не место. — Ладно, — сказал он. — Но завтра я про них всё узнаю. Кто такие, откуда, на кого работают. Из-под земли достану. — Узнай. А завтра поедем к Басте. Надо им рассказать. Если чужаки творят беспредел на нашей территории, это уже не просто так.  Слава посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул. — Понял. Я с тобой. Они стояли и смотрели, как трое у входа продолжают своё дело. Быстро, тихо, без лишнего шума. Никто из охраны ДК их не трогал, то ли не замечали, то ли были куплены. Руслан вдруг понял, насколько всё серьёзно. Чужаки чувствуют себя как дома. На его территории. Это нужно было остановить. Пока не поздно.   Даня вернулся в зал, нашёл Давида у стены. Тот стоял, обнимая Арину, и что-то тихо ей говорил. Арина смеялась, прижимаясь к нему. Даня подошёл, тронул Давида за плечо. — Давид, можно тебя на минуту? — Что такое? — Отойдём. Они отошли в сторону. Даня огляделся, убедился, что никто не слушает. — Там у входа какие-то типы. Толкают наркоту. Давид нахмурился. — Ты уверен? — Сам видел. Трое. Подходит к пацанам, берёт деньги, даёт свёртки в фольге. Я минут пять наблюдал. — И что ты хочешь делать? — Не знаю. Просто подумал, ты должен знать. Может, предупредить кого-то? Давид помолчал, глядя в сторону выхода. — Не лезь, Кашин. Это не наше дело. Пусть старшие разбираются. Тушенцов здесь, он наверняка уже в курсе. Если эти типы на его территории, он с ними разберётся. Даня кивнул. Давид был прав. Это не их уровень. Но на душе всё равно было муторно. Он видел, как пацаны, его ровесники, покупают дурь. И ничего не мог сделать. Это бесило. — Ладно, — сказал он. — Пойду домой. Устал. — Давай. Я тебя подвезу. — Не надо. Сам дойду. Хочу проветриться. Давид пожал плечами, хлопнул его по плечу и вернулся к Арине. Даня вышел из ДК, закурил на крыльце. У входа уже никого не было, чужаки исчезли, как будто их и не было. Только ветер гонял по асфальту жёлтые листья. Он затянулся, выпустил дым в холодный воздух и пошёл домой через тёмные дворы. На душе было погано. Лиззка, чужаки, наркота, Тушенцов, всё смешалось в один тугой узел. И Даня не знал, как его распутать.