SHE IS

Найди меня… — я резко вскочил с кровати, обрывками вспоминая ночной сон. Она кричала, умоляла найти её в полной темноте. Никого больше не было — только я, но голос Стью звучал так отчётливо, будто шептал мне прямо в ухо. Холод воды, парень с пустыми глазами в зеркале, шум в ушах. Я перестал узнавать самого себя за эти две недели. Я не верил, что Стью действительно нет. Ее родители провели церемонию похорон в Берлине, даже не разрешив мне проводить ее, взглянуть на нее в последний раз, попрощаться.. Я не верил в реальность происходящего. Поэтому решил проверить её дом — пробраться, найти её спящей в комнате.  Накинув худи и джинсы с кедами, я выскочил из дома, даже не позавтракав. Кусок в горло не лез — за это время я, кажется, скинул пару кило. Доска скользила по дороге так быстро, словно ракета, рассекающая утренний туман. Было около пяти утра — родители Стью ещё спали, они не увидят, что я бродил вокруг дома. Я ехал в тишине, даже любимая музыка не могла заглушить поток мыслей и воспоминаний. Подъехав к дому, я соскочил со скейта и тихо направился к задней стене. Второй этаж, комната Стью. Ухватиться почти не за что, кроме водосточной трубы. Подпрыгнув, я зацепился за выступ и стал подтягиваться. Руки скользили от конденсата, но ноги крепко держались, подталкивая меня вверх. До окна оставалась полметра. Один прыжок — и я мог зацепиться за край балкона. Я оттолкнулся, ухватился за железо и подтянулся, перевалившись через перила. Балкон её комнаты. Отлично. Окно было открыто — она всегда открывала его на ночь. Я знал. Я знал! Она здесь. Рука медленно толкнула стеклянную дверь балкона, я отодвинул занавеску и окинул комнату взглядом. Кровать пустая, не заправленная, будто она уже ушла. Я подошёл к двери ванной — тишина. Ни звука. Ком подступил к горлу. Её нет здесь, но это не значит, что её нет вообще. Я провёл рукой по её холодным простыням. Подушки пахли Стью — сладкой грушей. Я закрыл дверь и тихо начал обход дома: ванная, кухня, гостиная, столовая, гараж. Её нигде не было. Сердце билось слишком быстро, чтобы думать. Я сел на лестницу, пытаясь успокоиться. Стук сердца в ушах, тело дрожало, в горле песок, глаза рябили, и внезапно я ударился о плитку, проваливаясь в бездну.  — Том! — голос позвал меня, но я не мог ответить. Мир потемнел. — Том, мальчик мой… — чьи-то руки подняли меня. Я почти не видел, кто это, перед глазами всё ещё рябило. Через несколько минут я почувствовал холодное полотенце на лбу и осознал: моя голова лежит на коленях женщины. Черты лица казались знакомыми. Лаура, мама Стью. — Очнулся? Ты как? — её голос был заботлив, и я дрожал, сжимая колени в кулаки. Слёзы пробежали по щекам, обжигая кожу. Лаура промокнула лицо полотенцем, мягко, осторожно. — Мне так стыдно, Лаура. Простите… — шептал я, всё ещё лежа на её коленях. — Ты искал её здесь, — сказала она, не как вопрос, а как констатацию факта. — Том, я понимаю, как тебе больно. Я поднялся, потупив взгляд. — Где она? Она жива, я прав? — в моих словах была только надежда. — Стью здесь больше нет. Ни в этом доме, ни в Лейпциге, ни в Германии, Том… — она всё ещё не смотрела мне в глаза. Я чувствовал, что меня обманывают. Я снова опустил взгляд. — Я понял. Простите ещё раз. Я больше не появлюсь здесь. Спасибо, что помогли, когда я упал в обморок. До свидания, Лаура. — Подожди, Том. — Лаура поднялась и ушла на второй этаж. Через пару минут она вернулась, держа в руках ожерелье. Это было любимое ожерелье Стью: белый жемчуг с серебряной окантовкой, в центре — подвеска с буквой «С». Мы покупали его вместе три года назад на ярмарке. — Она говорила, эта вещь для нее многое значит.. Думаю, будет правильно, отдав его тебе.  — Спасибо, Лаура. — я положил ожерелье в карман худи и направился к выходу. Утренний воздух обдал меня прохладой, я съежился, сжимая ожерелье. Встав на скейт, я поехал прочь. — Блять! Блять, блять, блять! — кулаки сжимаясь до белых костяшек били по груди, я выплёвывал воздух из себя. Оттолкнулся ногой по асфальту снова и снова, ветер в лицо, туман не рассеялся, я набирал воздух полной грудью. Пелена слёз застилала взгляд. — Чертов нытик. Успокойся, блять! — кричал на себя, пытаясь приручить поток эмоций. — Смирись, Том. Её больше нет. Нет. Никогда не смирюсь.