Голос дьявола

Стены ресторана «Вечный бриз», как и всегда в этот вечерний час, были залиты мягким, тягучим светом старинной хрустальной люстры, что свисала с высокого лепного потолка. Свет дробился в тысячах подвесок, отбрасывая на белоснежные скатерти и тёмное дерево пола причудливые, чуть подрагивающие блики. В воздухе, смешиваясь с ароматами дорогого вина, трюфельного масла и едва уловимого табачного дыма из курительной комнаты, привычно разносился мелодичный, томный голос. Он струился по залу, словно густой сироп, обволакивая каждого посетителя и заставляя на мгновение забыть о деловых разговорах и повседневной суете. Со сцены лились мурлыкающие, гортанные слова французской песни «Voilà». Постоянные обитатели этого заведения — завсегдатаи, знавшие меню наизусть и имевшие свои именные ячейки для вина, — уже давно привыкли к этому тихому, почти интимному напеванию. Для них этот голос стал такой же неотъемлемой частью интерьера, как потемневшие от времени картины в тяжелых рамах или безупречная сервировка столов. А вот пары, сидевшие тут в первый раз, невольно заняли ближайшие к небольшой эстраде столики, забыв про остывающие закуски. Дамочки с упоением и едва скрываемой завистью вглядывались в обладательницу этого бархатного тембра, ловя каждый жест, каждый изгиб брови певицы. Их спутники же, напротив, позволяли себе куда более откровенные взгляды: они поедали симпатичную особу сальными, оценивающими глазами, скользя взглядом по точеной фигурке и светлым локонам, не в силах сосредоточиться на беседе с собственными женами. Но девушке на сцене было на это решительно наплавать. Она купалась в этом внимании ровно настолько, насколько требовали правила заведения, не больше. Несмотря на ее явно не французское, а скорее азиатское происхождение, выдаваемое тонкими чертами лица и разрезом голубых глаз, дама слишком правдоподобно, с какой-то врожденной артистичностью пропевала мурлыкающие, сложные для корейского уха слова, безупречно подражая манерам истинных парижанок. Ее голос то взлетал вверх, звонкий и чистый, то опускался до интимного, грудного шепота, от которого у сидящих в первых рядах мужчин по спине бежали мурашки. Ее светлые, почти платиновые волосы тяжелыми, блестящими локонами лежали на хрупких, острых плечах, доходя до самых лопаток и чуть пружиня при каждом движении головы. Огромные голубые глаза, цветом напоминающие застывший лед или чистое небо в ясный зимний день, с плохо скрываемым безразличием и легкой скукой оглядывали притихший зал. В этом взгляде читалась усталость от бесконечной вереницы одинаковых лиц и пустых аплодисментов. Лишь когда очередная девушка за ближайшим столиком не сдержала довольного, восхищенного возгласа, пухлые, искусно выкрашенные в ярко-алый цвет губы певицы дрогнули и растянулись в вежливой, чуть снисходительной улыбке. Она мелодично подрагивала тонкими пальчиками в такт медленной, тягучей мелодии, сидя на высоком барном стуле с мягкой кожаной обивкой. Кончики пальцев с аккуратным, нюдовым маникюром едва касались хромированной стойки микрофона, словно девушка боялась нарушить магию звука лишним прикосновением. Ее стройные ноги, обтянутые черными замшевыми сапожками на тонком, головокружительном каблуке, были небрежно закинуты одна на другую и мелодично покачивались в такт музыке, описывая в воздухе плавные, завораживающие дуги. На ней была строгая, но подчеркивающая каждую линию тела черная юбка, плотно облегающая округлые бедра, и белоснежная блузка с пышными, чуть шелестящими при движении рукавами-фонариками. Довершал образ кокетливый бант на груди, завязанный из двух длинных, струящихся лент той же блузы — единственная деталь, выдававшая в этом строгом, почти офисном наряде творческую натуру. Когда последние аккорды стихли под сводами зала, и повисла та самая секунда звенящей тишины, что предшествует аплодисментам, девушка чуть наклонила голову в легком поклоне. — Merci, — проговорила она с мягким, но отчетливым французским прононсом, и ее голос, лишенный музыкального сопровождения, зазвучал еще более интимно и проникновенно. Она выдержала короткую паузу, дожидаясь, пока стихнут первые хлопки, и, чуть повысив тон, чтобы перекрыть гул одобрения, добавила: — Спешу напомнить нашим дорогим гостям, что заказы песен для меня и господина Пэ на сегодняшний вечер принимаются за десятым столиком. Не упустите возможность услышать любимую мелодию в живом исполнении. В ее голосе не было ни подобострастия, ни просьбы — лишь констатация факта, дежурная фраза, произнесенная с той же отстраненной элегантностью, с какой она только что пела о любви и потере на чужом языке. — Мин, ты слушаешь? — недовольно пробубнел Чонгук, наклоняясь к главарю, чья голова была откровенно, почти демонстративно отдёрнута в сторону сцены, где сейчас играл саксофонист. Чон произнёс это вполголоса, но с той особенной интонацией, какая появляется у человека, вынужденного повторять одно и то же по третьему кругу. Его тёмные глаза сузились, а пальцы, унизанные парой массивных серебряных перстней, нетерпеливо забарабанили по столешнице. Он даже чуть подался вперёд, опираясь локтями о край стола, чтобы оказаться в поле зрения босса, но Юнги даже бровью не повёл. Главарь «Золотой Звезды» смотрел мимо него — туда, где в приглушённом свете софитов блестел лакированный бок саксофона, а воздух дрожал от протяжной, чуть хрипловатой ноты. — Ага… Неплохо поёт, — довольно кивнул Юнги, складывая руки на груди. Этот жест — медленный, обдуманный, с едва заметным похрустыванием суставов, — был знаком каждому из сидящих за столом до зубной боли. Когда Мин Юнги складывал руки на груди и замирал, чуть склонив голову набок, это означало, что в его голове уже закрутились шестерёнки многоходовой комбинации. Его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка — та самая, от которой у подчинённых холодело в животе, потому что она никогда не предвещала ничего простого. — На молоденьких потянуло? Мари будет ревновать, — усмехнулся Чон. Усмешка вышла кривоватой, с ленцой — Чонгук откинулся обратно на спинку стула и покрутил в пальцах зажигалку. Металл щёлкнул, высекая крошечный огонёк, который тут же погас, оставив после себя лишь запах газа и лёгкий дымок. В голосе младшего основателя сквозило привычное подтрунивание — он любил подкалывать старших, когда обстановка позволяла, и сегодняшний вечер, судя по расслабленной позе Юнги, был именно таким случаем. — Нам бы новую вокалистку в «Рубин», — пожал плечами главарь. Пожатие вышло нарочито небрежным, словно речь шла о замене перегоревшей лампочки, а не о живом человеке. Но в следующую секунду Юнги медленно, с ощутимой тяжестью перевёл взгляд на сидящего напротив Тэхёна и смерил его недовольным взглядом — долгим, пристальным, от которого у любого другого человека на спине выступил бы холодный пот. — Кто-то, помнится, выстрелил трижды в лоб госпоже Хан, — добавил Мин, и его голос стал на градус тише, что у Юнги всегда означало высшую степень раздражения. — Она слишком много о себе думала, — закатил глаза Тэхён, откидываясь на спинку кожаного дивана. Дорогая обивка глухо скрипнула под весом его тела. Владелец «Рубина» закинул ногу на ногу и мотнул головой, отбрасывая с глаз тёмную прядь волос. Его красивое лицо исказила гримаса брезгливости — так, словно он всё ещё чувствовал на языке неприятный привкус воспоминаний о покойной певице. — И слишком много чесала языком, — закончил он, и в его низком, бархатистом голосе прорезались знакомые братьям опасные нотки. Вообще мужчины давно планировали наведаться в «Вечный бриз». Этот джаз-бар — с его приглушённым золотистым светом, тяжёлыми бархатными портьерами и живой музыкой по вечерам — работал уже около четырёх месяцев прямо на их территории. Прямо в самом сердце района, который «Золотая Звезда» считала своим безраздельным владением. А парням всё никак не удавалось туда заглянуть: то дела клана, то внезапные разборки, то переговоры, затягивающиеся далеко за полночь. А по случаю внезапной, скоропостижной кончины бывшей вокалистки в борделе Тэхёна — той самой госпожи Хан, что имела неосторожность сначала слишком много возомнить о своём положении, а затем и слишком много сболтнуть не тем людям, — они наконец выбрались и решили совместить приятное с полезным: заодно подыскать ей замену. — Намджун, — обратился к мужчине, что скучающе сидел в телефоне, Юнги. Главарь даже не повернул головы в его сторону — лишь обозначил обращение коротким кивком, не отрывая взгляда от барной стойки, где только что мелькнул светлый локон. — Наведи-ка мне справки на эту дамочку. Намджун незаинтересованно кивнул, не поднимая глаз от экрана. Его длинные пальцы на мгновение замерли над клавиатурой, а затем он всё же соизволил кинуть короткий, ленивый взгляд в сторону барной стойки. Там, в полумраке, подсвеченная мягким янтарным сиянием ламп над стойкой, сидела девушка. В одной руке она держала широкий бокал с красным вином — тёмная жидкость лениво колыхалась при каждом её движении, — а второй небрежно кивала болтающему с ней бармену. Рядом, чуть поодаль, сидел её коллега — невысокий мужчина в круглых очках, который, судя по расслабленной позе, давно привык находиться в тени своей яркой напарницы. На её лице не было ни единой эмоции — ни улыбки, ни интереса, ни раздражения. Только бесконечная, глубокая, почти философская скука, застывшая в голубых глазах, словно лёд в стакане с виски.

***

— Сони, я подхожу, давай ты расскажешь мне продолжение уже дома, у меня сейчас руки отмерзнут, — недовольно простонала девушка в трубку подруге. Голос Олли звучал глухо и чуть искажённо — она прижимала телефон плечом к уху, одновременно пытаясь нашарить в кармане пальто заледеневшими пальцами ключи от подъезда. Ноябрьский ветер в этом году словно взбесился: он задувал в узкие переулки окраинного Сеула с особым остервенением, пробираясь под воротник и заставляя кожу покрываться мурашками. Кончики пальцев, не защищённые тонкими перчатками — она опять забыла взять те, что потеплее, — действительно начинали неметь, и каждое прикосновение к холодному металлу ключей отдавалось неприятным покалыванием. — Олли! Сейчас начинается самое интересное! — послышался недовольный, чуть вибрирующий голос подруги в трубке. Кан Олли уже представила, как её малышка Сонсон — та самая Ин Сони, с которой они делили не только съёмную квартиру, но и, кажется, все жизненные неприятности последних лет, — насупилась. Наверняка сейчас она сидит на их крошечной кухне, поджав под себя одну ногу, в своей любимой растянутой футболке с выцветшим мультяшным принтом, и хмурит лоб, отчего её обычно жизнерадостное лицо становится по-детски обиженным. Олли слишком хорошо знала эту её привычку — надувать губы, когда разговор идёт не так, как ей хочется. — Как ты с ним переспала? — улыбнулась Олли, наконец справившись с замком и толкая плечом тяжёлую подъездную дверь. Улыбка вышла сама собой — уголки губ дрогнули, а в голосе прорезалась та тёплая, чуть поддразнивающая интонация, которую она приберегала исключительно для Сони. Та была единственным человеком, с кем Олли позволяла себе быть не колючей и отстранённой, а почти… мягкой. Почти домашней. В подъезде пахло, как и всегда: сыростью, старой штукатуркой и чьим-то пережаренным ужином с нижнего этажа. Лампочка над лестничной клеткой привычно мигала — домоуправ уже месяц обещал заменить, но воз и ныне там. Олли ступила на скрипучую лестницу, и звук её шагов гулким эхом разнёсся по пустому подъезду. — Ол! Ты же знаешь, я не сплю с парнями на первом свидании, — недовольно, с нотками праведного возмущения продолжила девушка на том конце. Сони произнесла это так, словно Олли обвинила её в чём-то неприличном. В трубке послышался шорох — видимо, подруга завозилась на своём месте, устраиваясь поудобнее для продолжения захватывающей истории. — Это даже не было свиданием, — прокричала в только что открытую дверь квартиры Олли, дабы подруга, сидящая на кухне, её услышала без помощи телефона. — Он попросил твой номер и провёл тебя от работы домой. Дверь с тихим, привычным скрипом отворилась, впуская Олли в их маленькое, но такое родное убежище на самой окраине Сеула. Квартирка была крошечной: узкая прихожая, где вдвоём уже не развернуться, сразу переходила в единственную жилую комнату, служившую и гостиной, и спальней — диван Сони и раскладное кресло Олли делили пространство с низким журнальным столиком и старым книжным шкафом, забитым не столько книгами, сколько всякой мелочёвкой. Обои в мелкий, давно выцветший цветочек местами отклеивались по углам, а на потолке, в том месте, где прошлой весной протекали соседи сверху, всё ещё виднелось желтоватое пятно, которое никак не удавалось закрасить. Но здесь было тепло — старенький обогреватель исправно гудел в углу, — и пахло чем-то уютным: наверное, ванильным гелем для душа Сони и сухими травами, которые она любила развешивать у окна. — Но это же по-джентельменски! — донёсся с кухни возмущённый голос Сони. Олли фыркнула, стягивая с себя пальто и вешая его на крючок у двери — один из трёх, что они вбили сами, потому что штатной вешалки в квартире не предусматривалось. — И это не свидание, — вновь вздохнула Олли, скидывая высокие каблуки на нижнюю полку обувницы. Сапоги с глухим стуком встали рядом с кроссовками Сони и её единственными выходными туфлями на низком ходу. Олли с наслаждением пошевелила затёкшими пальцами ног и, не удержавшись, бросила быстрый взгляд в маленькое зеркало, висевшее тут же, в прихожей. Из отражения на неё глянула уставшая блондинка с чуть размазавшейся алой помадой и тенями, которые после целого вечера на сцене уже начали скатываться в складках век. Она машинально провела пальцем под глазом, стирая осыпавшуюся тушь. — Зато он позвал меня на реальное свидание! — улыбается во все тридцать два зуба девушка с кухни, и Олли даже не нужно видеть её лица, чтобы знать: сейчас Сони сияет, как начищенный пятак. — Серьёзно? И когда же? — улыбнулась Кан, проходя в кухонную зону, отделённую от комнаты лишь узкой барной стойкой, за которой они обычно и ели. Олли машинально открыла холодильник — старенький, дребезжащий агрегат, который они ласково называли «дедушкой», — в надежде найти там что-то кроме вездесущей лапши быстрого приготовления и, может быть, забытого контейнера с кимчи. Но надежды, как и всегда в конце месяца, оказались тщетны. Холодный свет озарил унылое содержимое полок: пара яиц в лотке, початая упаковка соевого соуса, сморщенный огурец, который уже неделю обещал отправиться в мусорное ведро, и целая батарея разноцветных упаковок рамёна. — Завтра, — заговорщически улыбнулась Сони, закидывая ноги в пушистых носках прямо на столешницу рядом с собой. Олли обернулась и окинула подругу взглядом: та действительно сидела, поджав под себя одну ногу, а вторую небрежно вытянув вдоль стола, и вся светилась от возбуждения. Её тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого уже выбилось несколько прядей, на щеках играл лёгкий румянец — то ли от радости, то ли от тепла обогревателя. — Сказал, что дождётся «такую прелестную официантку» после её смены, — Сони нарочито манерно процитировала комплимент, хлопая ресницами, — и отвезёт в место, где мне будут подавать вкуснейшую еду, а не я. — Миленько, — приподняла бровь Олли, плюхаясь на свободный стул рядом с подругой. Старый стул жалобно скрипнул под её весом — он всегда так делал, словно напоминал, что давно пора бы задуматься о новой мебели. Олли потянулась, разминая затёкшие от долгого сидения на высоком барном стуле в «Вечном бризе» плечи, и искоса глянула на Сони. — Как его звать-то хоть? В её голосе сквозило не столько любопытство, сколько привычная, почти материнская забота. Олли всегда присматривала за Сони — с самого детского дома, где они впервые встретились, и где Кан взяла на себя роль негласной защитницы младшей подруги. Привычка проверять всех, кто приближался к её «малышке Сонсон», въелась в кровь намертво. — Пак Чимин, — вновь улыбается девушка, и её глаза буквально загораются изнутри. — Он такой милый, Олли, ты бы видела! Прям лапочка! Сони мечтательно закатила глаза и прижала ладони к щекам, всем своим видом излучая то особенное, глуповатое счастье, которое бывает только в самом начале влюблённости. Олли смотрела на неё и чувствовала, как в груди разливается тепло — смесь умиления и лёгкой тревоги, вечной спутницы тех, кто слишком сильно привязан к другому человеку. — Пак Чимин, значит, — задумчиво повторила она, откидываясь на спинку стула. — Лапочка… Ну-ну. Посмотрим, какая из него лапочка, когда он узнает, сколько ты ешь за один присест. — Эй! — возмущённо воскликнула Сони и шутливо пихнула подругу в плечо. — Я изящная и воздушная! Я ем, как птичка! — Как пеликан, — не моргнув глазом парировала Олли, и в её голубых глазах на мгновение вспыхнули те самые озорные искорки, которые видели очень немногие. Кухня наполнилась смехом Сони — звонким, переливчатым, словно колокольчик. Олли позволила себе улыбнуться чуть шире и, наконец, сдалась, стянув с подруги одну из упаковок рамёна. — Ладно, птичка. Ужинать будем? А то твой пеликаний аппетит и мой пустой холодильник намекают, что выбора у нас нет. Сони тут же подобралась и закивала, устраиваясь поудобнее — история про загадочного и, судя по всему, чертовски обаятельного Пак Чимина явно имела продолжение, и она горела желанием выложить все подробности до последней запятой. Олли же, включая старенькую электрическую плитку и набирая в кастрюльку воду, уже мысленно прикидывала, что за человек может скрываться за этим именем и не придётся ли ей, как обычно, спасать подругу от очередного разочарования. Но пока что она просто слушала, изредка кивая и вставляя короткие комментарии, а за окном их маленькой квартирки на окраине Сеула гудел ночной город. — Представляешь, у его друга есть целый ресторан, — удивлённо сказала Сони, когда девушки наконец перебрались на старенький, продавленный диван, стоявший у стены в их единственной комнате. Диван этот помнил лучшие времена: обивка цвета выцветшей лаванды местами протёрлась до основы, а в щель между сиденьем и спинкой вечно проваливались пульты, заколки и крошки от печенья. Но он был уютным — Сони собственноручно накрыла его мягким пледом в крупную клетку, а сверху набросала пару подушек, сшитых из старых футболок. На этот диван они переползали каждый вечер, словно две уставшие улитки в свою раковину, чтобы болтать, смотреть сериалы на стареньком ноутбуке или просто молчать, наслаждаясь обществом друг друга. Сони потянулась к телефону, лежавшему на колченогом журнальном столике, и, щурясь от яркого света экрана — в комнате горел лишь тусклый торшер с оранжевым абажуром, — принялась листать фотографии. Её пальцы с облупившимся розовым лаком быстро забегали по стеклу, пока она не нашла нужный снимок. С торжествующим видом она ткнула пальцем в экран, указывая на двух парней, застывших в кадре где-то на фоне неоновой вывески. Один из них был блондином с чуть длинными, мягко спадающими на лоб волосами и пухлыми, по-детски припухшими губами, которые растянулись в широкой, открытой улыбке. Он казался правда очень милым — тем особенным, обезоруживающим милым, от которого у таких девушек, как Сони, мгновенно таяло сердце. Рядом с ним, чуть позади, стоял коротко стриженный брюнет с острыми скулами и улыбкой во все тридцать два зуба — уверенной, чуть дерзкой, словно он только что отпустил удачную шутку и теперь наслаждается произведённым эффектом. — Вот это Чимин, — Сони ткнула пальцем в блондина, и её голос потеплел на целую октаву, — а этот, с короткой стрижкой, его тот самый друг. У него ресторан, представляешь? Целый ресторан! Наверное, он такой богатый… В её тоне слышалось искреннее, почти детское восхищение — Сони вообще имела привычку восторгаться вещами, которые большинство людей воспринимали как должное. — Ого, — промычала Олли, пережёвывая лапшу. Она сидела, скрестив ноги по-турецки, и держала в одной руке пластиковый контейнер с дымящимся рамёном, а другой лениво накручивала на палец прядь светлых волос. Лапша была обжигающе горячей, с насыщенным искусственным вкусом креветок, и Олли поглощала её с тем сосредоточенным удовольствием, какое бывает только у очень голодного и очень уставшего человека. На комплимент подруги она отреагировала скорее из вежливости — мысли её витали где-то далеко, в «Вечном бризе», из которого она только что вернулась. — Чего ты сонная такая? — переводя взгляд на подругу, спросила Ин, облокачиваясь на пыльную подушку. Подушка эта, старая, с вышитым вручную ещё чьей-то бабушкой узором из блёклых роз, тихо хрустнула под её локтем. Сони внимательно вгляделась в лицо Олли — в приглушённом свете торшера были отчётливо видны тени, залёгшие под голубыми глазами, и лёгкая, едва заметная припухлость век. Подруга выглядела выжатой, словно лимон, из которого кто-то выжал весь сок, а кожуру выбросил на стол — досыхать. — Минхо опять проспал все смены у бара, потому что «нет настроя на песни», — закатила глаза Кан, и в этом жесте было столько усталого презрения, что, казалось, сами глазные яблоки сейчас выкатятся и устало звякнут об пол. — И мне пришлось голосить за двоих в очередной раз. Она сделала особенно выразительное ударение на слове «голосить», сопроводив его неопределённым взмахом палочек для еды. Минхо — её коллега по «Вечному бризу», тот самый господин Пэ в круглых очках, — обладал неплохим баритоном, но чудовищной ленью и ещё более чудовищной способностью влюбляться в Олли каждые две недели заново, стоило ей только выйти на сцену. — Он всё так же к тебе подкатывает? — Сони поджала губы, и в её голосе прорезалось сочувствие, смешанное с лёгким возмущением. Она искренне не понимала, как можно быть таким настырным, когда тебе уже несколько раз сказали «нет». — Я не знаю, сколько раз надо повторить парню, что он не в моём вкусе, чтобы он от меня отстал, — простонала Олли и откинулась на спинку дивана. Затылок утонул в мягкой подушке, и она на мгновение прикрыла глаза, позволяя себе эту маленькую роскошь — пару секунд полной тишины и неподвижности. Свет торшера просвечивал сквозь сомкнутые веки оранжевым, и на мгновение ей показалось, что она снова на сцене, в тепле софитов, и нужно петь, петь, петь без конца. — А кто вообще в твоём вкусе? — Сони, мгновенно оживившись, подобралась ближе к подруге, подползая по дивану, словно любопытный котёнок. Её глаза загорелись тем особенным, слегка азартным блеском, который появлялся у неё всякий раз, когда разговор заходил о личной жизни Олли — вернее, о её полном отсутствии. — Я в последний раз видела тебя с парнем три года назад, Олли. Три! Тебе двадцать пять, а ты ведёшь себя как святая дева Мария! Сони произнесла это с таким праведным возмущением, словно лично отвечала перед небесной канцелярией за матримониальные успехи подруги. Она даже руками всплеснула для пущей убедительности. — Они просто все не в моём вкусе, — лениво отозвалась Олли, не открывая глаз. Это была её стандартная отговорка, отточенная годами практики. Произнесённая ровным, скучающим тоном, она звучала почти как мантра — и примерно с тем же успехом убеждала Сони. — Это отговорки! — взвилась Ин, тыкая пальцем в плечо подруги. — Ты даже никому шанса не даёшь! Может, твой идеальный мужчина просто ходит где-то рядом, а ты нос воротишь! — Слушай, тебе же на смену завтра утром, давай-ка мы пойдём спать, — Олли резко сменила тему и попыталась сесть ровно, всем своим видом демонстрируя готовность немедленно отправиться в объятия Морфея. — Не переводи тему! — Сони насупилась и скрестила руки на груди, точь-в-точь как обиженный ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. — Я спать! — решительно заявила Олли и, подхватив пустой контейнер из-под лапши, направилась к крошечной кухонной зоне, чтобы выбросить его в мусорное ведро. Сони проводила её взглядом, полным праведного негодования, но спорить не стала — она слишком хорошо знала этот тон. Когда Олли говорила «я спать» таким вот непреклонным, почти металлическим голосом, это означало, что дальнейшие расспросы бесполезны. Крепость закрыла ворота, мост поднят, гарнизон спит. Через десять минут, умывшись и переодевшись в старую, выцветшую футболку, служившую ей пижамой, Олли уже лежала на своём раскладном кресле, уставившись в тёмный потолок. Сони тихо посапывала на диване, укутавшись в плед до самого носа. В комнате было тихо, только обогреватель гудел в углу да где-то за стеной едва слышно играла музыка — сосед опять слушал трот на полную громкость. Олли не спалось. Слова Сони — «Ты ведёшь себя как святая дева Мария» — засели в голове неприятной занозой. Дело было не в парнях. Вернее, не только в них. Дело было в том, что Олли давно, ещё в детстве, решила: привязываться к людям — больно. Люди уходят. Люди предают. Люди умирают. Она повернулась на бок и посмотрела на спящую Сони. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, лицо подруги казалось безмятежным, почти детским. И Олли вдруг вспомнила, как они встретились впервые.

***

Детский дом в Пусане. Осень. Олли тогда было восемь, и она уже три месяца жила здесь после того, как социальные службы забрали её из временной приёмной семьи, которая не справилась с «трудным ребёнком». Олли не считала себя трудной. Она просто не любила, когда на неё кричат, и не умела улыбаться по команде. Она сидела на корточках в углу общего двора, ковыряя палкой сухую землю, и старалась ни на кого не смотреть. Воспитатели уже махнули на неё рукой — тихая, замкнутая, неагрессивная, и ладно. Пусть сидит. Крик она услышала внезапно — звонкий, отчаянный, полный слёз. Три девочки постарше, лет по десять-одиннадцать, окружили маленькую, щуплую девчушку с растрёпанными хвостиками и смеялись, дёргая её за волосы и отбирая потрёпанного плюшевого зайца. Девчушка — Сони — плакала навзрыд, прижимая игрушку к груди, но старшие были сильнее. Олли сама не поняла, как оказалась рядом. Просто в какой-то момент её тело сработало быстрее мозга — она встала, пересекла двор и молча врезала самой высокой из обидчиц кулаком в живот. Дралась она отчаянно, яростно, не думая о последствиях. Ей досталось — расцарапанная щека, разбитая губа, синяк на скуле, — но старшие девочки, ошарашенные таким напором, в конце концов отступили, бросая испуганные взгляды на странную новенькую с бешеными голубыми глазами. Сони, всё ещё всхлипывая, смотрела на свою неожиданную защитницу круглыми от ужаса и восхищения глазами. Олли, вытирая кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони, присела перед ней на корточки и сказала то, что навсегда определило их отношения: — Не плачь. Я тебя защищу. Всегда. Сони тогда недоверчиво шмыгнула носом и протянула ей своего зайца — самого дорогого, что у неё было. Олли, поколебавшись секунду, взяла игрушку и неумело, но бережно прижала к груди. С того дня они не расставались.