Голос дьявола

— Что такого Джун нашёл на эту девчонку, что ты так сразу начал за ней охоту? — облокотившись на диванчик в кабинете Юнги, проговорил Хосок. Он сидел, закинув ногу на ногу, и лениво постукивал пальцами по кожаной обивке подлокотника. В кабинете главы «Золотой Звезды» царил тот особый, почти стерильный порядок, который так любил Мин: ни одной лишней бумаги на столе, ни одной пылинки на полированной поверхности, лишь тяжёлые шторы цвета воронова крыла, наглухо задёрнутые даже днём, да тусклый свет настольной лампы, отбрасывающий резкие тени на стены. Хосок уже привык к этой давящей атмосфере, но сегодня она казалась ему особенно гнетущей — возможно, из-за того, что Юнги с самого утра был необычайно сосредоточен и молчалив. Мин не ответил сразу. Он сидел в своём кресле — высоком, с прямой спинкой, обитым тёмно-серой тканью, — и, не поднимая глаз, протянул другу увесистую папку. Плотный картонный переплёт глухо стукнул о стол, и Хосок прочёл аккуратную, выведенную печатными буквами надпись на наклейке: «Кан Олли». Почерк был намджуновский — ровный, почти каллиграфический, с характерным наклоном влево. — Ого, — выдохнул Хосок, взвешивая папку в руке. Она была тяжёлой — не столько физически, сколько по ощущению. Такие папки в «Золотой Звезде» заводили только на тех, кем интересовались всерьёз. На потенциальных союзников, которых проверяли вдоль и поперёк перед тем, как подпустить к делам. Или на врагов, которых собирались уничтожить, изучив предварительно каждую их слабость. Хосок бросил быстрый взгляд на Юнги, пытаясь угадать, к какой категории глава отнёс неизвестную ему Кан Олли, но лицо Мина оставалось непроницаемым. — Здесь вся её жизнь от и до, — не поведя и бровью ответил Мин. Он произнёс это ровно, без эмоций, словно речь шла о партии товара, а не о живом человеке. Его пальцы — длинные, с аккуратными, чуть заострёнными ногтями — легли на подлокотники кресла и замерли. Взгляд тёмных глаз был устремлён куда-то в пространство перед собой, словно Юнги видел не стены собственного кабинета, а нечто иное, ведомое лишь ему одному. Хосок открыл папку. Внутри лежали подшитые в хронологическом порядке документы: ксерокопии свидетельств, выписки из баз данных, фотографии, сделанные украдкой, и несколько страниц плотного, убористого текста — аналитическая сводка, составленная лично Намджуном. Хосок начал пролистывать страницы, выхватывая глазами самое, на его взгляд, важное. — Семьи нет, росла в детском доме, работает менеджером по продажам и вокалисткой в «Вечернем бризе», — проговорил он вслух, и его голос звучал скорее задумчиво, чем удивлённо. Ничего необычного. Типичная биография девушки, которая всего в жизни добивалась сама. — Работала на самураев? Палец Хосока замер на середине страницы. Он нахмурился и поднял глаза на Юнги, ожидая пояснений. В его голосе прорезалось искреннее недоумение, смешанное с толикой недоверия. — Хочешь сказать, что эта девочка убивала людей? Самураи — так называли себя члены некогда могущественной организации, специализировавшейся на охране и устранении угроз. Они не были кланом в привычном понимании — скорее, элитным агентством наёмников, работавших по строгим внутренним правилам. Взять туда могли только с рекомендацией, а уволиться — только вперёд ногами. Или не уволиться вовсе. Хосок знал о «Самурае» понаслышке — пару раз «Золотая Звезда» пользовалась их услугами для охраны особо важных грузов, и парни из агентства производили впечатление профессионалов, а не головорезов. Но всё же… Девушка с голубыми глазами и голосом, способным растопить лёд, в роли наёмницы? Это не укладывалось в голове. — Дальше читай, — холодно бросил Юнги, даже не соизволив повернуть головы в сторону друга. Хосок вздохнул и снова опустил взгляд в папку. Его глаза забегали по строчкам, выхватывая отдельные слова и фразы, пока он не нашёл то, что искал — короткий абзац, выделенный маркером. — «Кан Олли около года, до достижения двадцати двух лет, работала в „Самурае“ на условиях охраны и обеспечения безопасности её соратницы и коллеги Ин Сони», — прочитал Хосок вслух, и в его голосе появилась нотка растущего интереса. Он оторвался от текста и снова посмотрел на Юнги. — То есть эта певичка в компании своей подружки убивали людей? Дуэтом, так сказать? Одна поёт, вторая стреляет? В его вопросе сквозила ирония, но Юнги её проигнорировал. Он медленно, с расстановкой, словно объясняя очевидное ребёнку, ответил: — Самураи не обязательно убивали. Они охраняли. У них было чёткое разделение: одни — «клинки», те, кто устранял угрозы физически; другие — «щиты», те, кто обеспечивал безопасность объекта, не вступая в прямой контакт с противником. Судя по записям, твоя «певичка» была именно щитом. И неплохим, надо сказать. Хосок хмыкнул и перевернул страницу. Там обнаружилась фотография — та самая, которую Сони показывала Олли накануне вечером: блондин с пухлыми губами и коротко стриженный брюнет на фоне неоновой вывески. Рядом с ней была прикреплена скрепкой ещё одна — улыбающаяся брюнетка с живыми, лучистыми глазами, в форменном фартуке официантки. — И? — подтолкнул он Юнги, чувствуя, что тот ещё не закончил. — И там написано, что делала она это из условий безопасности вот этой мышки, — Мин небрежно ткнул пальцем в фотографию улыбающейся брюнетки. — С которой сегодня вечером встречается Чимин. Хосок перевёл взгляд на снимок Ин Сони и несколько секунд изучал лицо девушки. Миловидное, открытое, с ямочками на щеках и смешливыми морщинками в уголках глаз. Полная противоположность той холодной блондинке, что сидела на сцене «Вечного бриза» с лицом, полным вселенской скуки. И вот эта жизнерадостная официантка была той самой «соратницей и коллегой», ради безопасности которой Кан Олли год отработала на «Самурая»? — Ты решил выйти на неё через эту малышку? — приподняв бровь, спросил Чон, и в его голосе прозвучало нечто среднее между уважением к хитрости босса и лёгким осуждением. Всё-таки использовать Чимина, даже не предупредив его, было… в стиле Юнги, да. Но Хосоку всякий раз становилось немного не по себе от того, как легко Мин манипулировал людьми, включая собственных братьев. — Ага, — как ни в чём не бывало пожал плечами Мин. Жест вышел до отвращения небрежным, словно речь шла о выборе вина к ужину, а не о том, чтобы втянуть Пак Чимина в многоходовую комбинацию по вербовке потенциально опасной девушки с боевым прошлым. Юнги откинулся на спинку кресла, и тени от настольной лампы легли на его лицо, сделав его ещё более резким и хищным. Хосок закрыл папку и отложил её на край стола. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением вентилятора в системном блоке компьютера да далёким шумом улицы, доносящимся сквозь плотно закрытые окна. Было трудно сказать, когда именно развалился «Самурай». Одни говорили — в ту самую ночь, когда их главу и владельца, Ван Чанбина, жестоко убили, выпустив кишки и подвесив на люстре в его собственном кабинете. Картина, говорят, была та ещё: роскошный офис в центре Пусана, дорогая мебель, панорамные окна с видом на порт, и посреди всего этого великолепия — тело человека, с которым расправились не просто жестоко, а демонстративно. Послание, которое невозможно было истолковать превратно. «Самурай» перешёл дорогу кому-то, кто не прощал. Другие считали, что точкой невозврата стало другое событие, случившееся той же ночью: всех приближённых к Чанбину людей расчленили в их собственных постелях. Тихо, профессионально, не оставив следов. Те, кто работал на «Самурая» рангом пониже — обычные пешки, охранники, водители, технический персонал, — не пострадали. Убили голову и дело с концом, словно давая понять: мы не мстим, мы просто закрываем организацию. Убираем верхушку, а остальные могут разбегаться. Юнги до сих пор понять не мог, кому именно «Самурай» перешёл дорогу. Слишком много было версий, слишком мало — доказательств. Китайцы? Японцы? Сами корейцы из конкурирующего клана? Или кто-то из своих, решивший переделить власть? Как бы то ни было, организация, некогда славившаяся своей неподкупностью и эффективностью, прекратила существование в одночасье. Кан Олли, судя по датам в досье, уволилась оттуда за несколько месяцев до резни. Случайность? Или она что-то знала? Хосок, словно прочитав его мысли, снова взял папку и пролистал до раздела с пометкой «После увольнения». Пробежал глазами по строчкам, нахмурился. — После «Самурая» она вернулась к обычной жизни, — задумчиво проговорил он. — Никаких подозрительных контактов, никаких криминальных связей. Как будто и не было этого года. Работает, поёт, живёт с подружкой на окраине. Тихо, мирно, скучно. — Вот именно, — кивнул Юнги, и в его голосе впервые за весь разговор прорезалось что-то похожее на живой интерес. — Слишком тихо. Слишком чисто. Как будто кто-то тщательно подчистил её следы. Или она сама. Хосок захлопнул папку и посмотрел на главу долгим, изучающим взглядом. — И что ты планируешь делать? Завербовать её в «Рубин»? Думаешь, она согласится? Юнги чуть склонил голову набок, и на его губах заиграла та самая улыбка, от которой у братьев обычно холодело в животе. Холодная, расчётливая, не предвещающая ничего хорошего тому, на кого она была направлена. — У неё не будет выбора, — спокойно ответил он. — У Чимина сегодня свидание. А завтра, возможно, случится что-то, что заставит нашу певичку прийти ко мне сама. Или её подружку. Он взял со стола папку, раскрыл её на странице с фотографией Ин Сони и, помедлив мгновение, провёл кончиком пальца по краю снимка. — Все мы за кого-то боимся, Хосок. И это — наша самая большая слабость. В кабинете снова повисла тишина. Хосок ничего не ответил, только перевёл взгляд на тёмное окно, за которым медленно угасал зимний день, и подумал о том, что игры, которые затевает Юнги, редко заканчиваются хорошо для тех, кто оказывается в них пешками. А Кан Олли, сама того не ведая, уже сделала первый шаг по доске. И назад пути не будет.

***

Сони не помнила, как добралась до дома. Ноги сами несли её знакомым маршрутом — мимо тёмных витрин, за которыми дремали манекены в дорогих платьях, мимо спящих подъездов с облупившейся краской, мимо редких прохожих, кутающихся в шарфы от пронизывающего ноябрьского ветра. В голове было пусто и гулко, словно кто-то выключил все мысли, оставив только одну, назойливо бьющуюся в висках: «За что? Почему? Что я сделала не так?» Она поднялась по скрипучей лестнице, цепляясь за холодные перила, дрожащими руками долго не могла попасть ключом в замочную скважину, а когда наконец справилась и ввалилась в прихожую, то просто сползла по стене на пол. Холодный линолеум обжёг бёдра сквозь тонкие колготки, но ей было всё равно. В квартире было темно и тихо — Олли ещё не вернулась из «Вечного бриза». Только старенький обогреватель привычно гудел в углу, отбрасывая на стену тусклый оранжевый отсвет, да где-то за стеной сосед опять слушал трот, и басы глухо просачивались сквозь бетон. Сони сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку — на свои выходные туфли, которые она так старательно начищала сегодня утром, предвкушая чудесный вечер. Одна из них слетела с ноги, когда она упала на пол, и теперь валялась рядом, задрав кверху тонкий каблук. Сони перевела взгляд на подол платья — того самого, тёмно-синего, которое она выбирала с такой надеждой, — и заметила крошечное пятнышко от соуса на колене. Наверное, капнула, когда Чимин резко встал из-за стола. Она машинально потёрла пятнышко пальцем, но оно не исчезло, только размазалось по ткани. Слёзы снова навернулись на глаза — горячие, злые, бессильные. Она не стала их сдерживать. Просто уткнулась лбом в колени и тихо, почти беззвучно заплакала, вздрагивая плечами. В таком положении её и застала Олли, вернувшаяся домой спустя полчаса. Дверь открылась бесшумно — Кан всегда двигалась удивительно тихо для человека её комплекции, словно кошка. Она шагнула в прихожую, на ходу стягивая с плеч пальто, и замерла, наткнувшись взглядом на скрючившуюся на полу фигурку. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, она разглядела знакомый тёмно-синий подол, растрёпанный пучок волос и вздрагивающие плечи. — Сони? — голос Олли прозвучал тихо, но в нём уже зазвенела та особая, натянутая струна, которая всегда появлялась, когда с её подругой случалось что-то плохое. Ин подняла голову. Лицо её было залито слезами, тушь потекла, оставляя на щеках неровные серые дорожки, а губы дрожали, словно у обиженного ребёнка. Она посмотрела на Олли огромными, полными боли глазами и всхлипнула. — Олли… — голос сорвался на шёпот. — Это был ужасный вечер. Самый ужасный в моей жизни. Кан ничего не ответила. Она молча повесила пальто на крючок, скинула сапоги, аккуратно поставив их на нижнюю полку обувницы, и опустилась на пол рядом с подругой. Линолеум был холодным, и Олли почувствовала, как стужа проникает сквозь тонкие носки, но не подала виду. Она не обнимала Сони — это было не в её стиле. Она просто сидела рядом, плечом к плечу, чувствуя тепло дрожащего тела подруги, и ждала. — Рассказывай, — наконец произнесла она ровным, спокойным голосом, в котором не было ни жалости, ни осуждения — только готовность слушать столько, сколько потребуется. Сони шмыгнула носом, вытерла щёки ладонью — тушь размазалась ещё сильнее, но ей было уже всё равно, — и начала говорить. Сначала сбивчиво, проглатывая окончания слов и то и дело прерываясь на всхлипы, потом всё ровнее, по мере того как выплескивала из себя обиду. — Он сначала был таким милым, Олли. Правда. Заехал за мной, сказал, что я прекрасно выгляжу, открыл дверь машины, улыбался. Ресторан этот — «Янтарь» — он такой красивый, ты бы видела! Люстры, скатерти белые, цветы живые на столах… Я чувствовала себя как в сказке. Она замолчала, уставившись в тёмный угол прихожей. Олли не торопила. — А потом, — Сони сглотнула ком в горле, — потом пришёл его друг. Ну, тот, с короткой стрижкой, владелец ресторана. Чимин увидел его и как будто… как будто подменили. Он стал резким, грубым. Сказал, что ему нужно отойти поговорить с другом. Ушёл на несколько минут, а когда вернулся, на меня даже не смотрел. Уткнулся в телефон и бросил: «Ешь давай». Как будто я — какая-то надоедливая собачонка, которую нужно поскорее накормить и выставить за дверь. Олли молчала, но желваки на её скулах чуть заметно напряглись. — Я спросила, что случилось, а он… он сказал: «Ничего. По домам, у меня дела». — Сони снова всхлипнула. — Я встала из-за стола, хотела уйти, и… и случайно задела плечом какую-то вазу. Она упала и разбилась. Представляешь? Наверное, очень дорогая была. Я так испугалась, Олли. Думала, сейчас на меня набросятся, заставят платить, вызовут полицию… Но никто ничего не сказал. Вообще никто. Просто смотрели на меня молча, как на пустое место. И Чимин… он даже головы не поднял. Так и сидел, уткнувшись в свой проклятый телефон. Она замолчала, вытирая нос рукавом платья. Олли по-прежнему не двигалась, только слушала, и в тишине их маленькой прихожей каждое слово падало тяжело, словно камень в воду. — Я просто развернулась и ушла, — прошептала Сони. — Никто меня не остановил. Никто не окликнул. Никто не сказал: «Подожди, давай разберёмся». Я шла по улице и думала: за что он так со мной? Что я сделала не так? Я же ничего плохого ему не сделала. Я просто… просто хотела, чтобы этот вечер был особенным. А он превратился в кошмар. Она снова уткнулась лбом в колени и затихла. В прихожей повисла долгая, тяжёлая пауза, нарушаемая лишь гулом обогревателя и далёкими басами соседского трота. Олли медленно повернула голову и посмотрела на склонённую макушку подруги. В её голубых глазах, обычно холодных и отстранённых, сейчас тлело что-то опасное, древнее — тот самый огонь, который просыпался в ней только в моменты, когда обижали Сони. Но голос, когда она наконец заговорила, был мягким и ровным. — Ты ничего не сделала не так, — сказала она. — Слышишь? Ничего. Этот Чимин — просто мудак, который не стоит твоих слёз. И его друг — тоже. А ваза… — она пожала плечами, — да плевать на вазу. Если бы они хотели, чтобы ты за неё заплатила, они бы тебя остановили. Раз не остановили, значит, им она не так уж и нужна. Сони подняла заплаканное лицо и недоверчиво посмотрела на подругу. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — отрезала Олли. — Такие, как они, не упускают возможности стрясти деньги, если им что-то должны. А раз они тебя отпустили, значит, сами понимают, что ваза — ерунда по сравнению с тем, как они с тобой обошлись. Она поднялась с пола, разминая затёкшие ноги, и протянула Сони руку. — Вставай. Хватит сидеть на холодном. Пойдём, я тебя чаем напою. Сони ухватилась за её ладонь — тёплую, крепкую, надёжную — и позволила поднять себя на ноги. Колени дрожали, в горле по-прежнему стоял ком, но от слов Олли стало чуточку легче. Она скинула вторую туфлю и, шлёпая босыми ногами, поплелась за подругой на кухню. Олли тем временем уже включила старенький электрический чайник, достала с полки две кружки — свою любимую, чёрную с трещиной по ободку, и ту, что с нарисованным кроликом, которую Сони купила на блошином рынке год назад, — и бросила в каждую по пакетику ромашкового чая. Того самого, который они пили только в особых случаях: когда кто-то болел, когда на душе было паршиво или когда за окном шёл особенно тоскливый дождь. Сони молча опустилась на стул, поджав под себя ногу, и уставилась в тёмное окно, за которым моросил мелкий, противный дождь. Капли стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки, и в их прерывистом движении было что-то завораживающее и одновременно бесконечно грустное. — Знаешь, что самое обидное? — тихо сказала она, не отрывая взгляда от окна. — Я ведь ему поверила. По-настоящему поверила. Думала, он не такой, как все. Думала, ему действительно интересно со мной, а не просто… ну, ты понимаешь. Олли поставила перед ней кружку с дымящимся чаем. Запах ромашки поплыл по кухне, уютный и успокаивающий. — Пей, — скомандовала она и села напротив, обхватив свою кружку ладонями. — И запомни: он тебя не достоин. Вообще никто не достоин, кто заставляет тебя плакать в первый же вечер. А этот Чимин… — она сделала паузу, подбирая слово, — …просто ошибка природы. Забудь о нём. Сони слабо улыбнулась и сделала глоток. Чай обжёг губы, но по телу разлилось приятное тепло. — Ты всегда так говоришь, — пробормотала она. — «Ошибка природы», «мудак», «не достоин». А вдруг я никогда не встречу того, кто будет достоин? Олли пожала плечами и отпила из своей кружки. — Значит, не встретишь. Что с того? У тебя есть я. Я тебя не обижу. И чай сделаю. И выслушаю. И, если надо, морду кому угодно набью. Сони прыснула, чуть не поперхнувшись чаем. Картина, нарисованная воображением — маленькая, щуплая Олли с её вечно скучающим лицом и голубыми глазами, бьющая морду двухметровому амбалу, — была настолько абсурдной и одновременно правдоподобной, что слёзы на глазах на мгновение сменились смехом. — Олли, ты же мелкая, — фыркнула она. — Кого ты бить собралась? — Того, кто тебя расстроил, — невозмутимо ответила Кан, делая ещё один глоток. — Размер не имеет значения, когда знаешь, куда бить. А я знаю. Сони покачала головой, но улыбка всё ещё держалась на её губах. Она снова посмотрела в окно, где дождь уже почти стих, оставив после себя только мокрый асфальт, блестящий в свете редких фонарей, и свинцовые тучи, обещавшие, что это затишье ненадолго. — Спасибо, — тихо сказала она. — Что выслушала. Что чай сделала. Что не сказала «я же тебя предупреждала». — Я никогда так не говорю, — хмыкнула Олли. — Ты взрослая девочка, сама разберёшься. Я просто рядом. Всегда. Сони отставила пустую кружку и, обогнув стол, обняла подругу со спины, уткнувшись носом в её светлые волосы. Олли на мгновение замерла — она до сих пор не привыкла к объятиям, даже спустя столько лет, — но потом расслабилась и легонько похлопала Сони по руке. — Ладно, хватит сырости, — проворчала она. — Иди умойся, а то на тебя смотреть страшно. И платье это сними, я его завтра постираю. Пятно от соуса само не исчезнет. Сони послушно кивнула и поплелась в ванную. Олли осталась на кухне одна, допивая остывший чай и глядя в тёмное окно. В её глазах больше не было той опасной искры — только усталость и что-то ещё, похожее на тихую, глубоко запрятанную нежность.