Голос дьявола

Кабинет главы «Акаи Рэн» тонул в полумраке. Тяжёлые шёлковые шторы цвета запёкшейся крови были наглухо задёрнуты, не пропуская в помещение ни лучика вечернего света, а единственным источником освещения служила тусклая настольная лампа под зелёным абажуром, отбрасывавшая на стены причудливые, дрожащие тени. В воздухе витал горьковатый запах дорогого табака и сандалового дерева — благовония тлели в углу, в бронзовой курильнице, но сегодня даже они не могли заглушить повисшее в комнате напряжение, густое и вязкое, словно болотная жижа. Иоши Сато сидел в массивном кресле из чёрного дерева, развернувшись спинкой к двери и лицом к глухой стене, на которой висела старинная гравюра — вздыбленный алый лотос на фоне грозового неба. Символ его клана. Символ его власти. Символ, который сегодня казался ему насмешкой. Он не видел вошедшего — только слышал, как тихо, почти беззвучно отворилась дверь и как мягкие, осторожные шаги замерли в нескольких метрах позади. Парнишка, один из его доверенных курьеров, замер, не решаясь заговорить первым. Сато чувствовал его страх — липкий, животный, смешанный с сочувствием. Он не обернулся. — Она мертва, — сообщил тихий голос парнишки лет двадцати. Голос дрогнул на последнем слове, словно говоривший сам не до конца верил в то, что произносил. Иоши не шелохнулся. Только пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, чуть заметно сжались, и побелевшие костяшки выдали единственный признак того, что слова достигли цели. — Сколько? — раздался его спокойный голос. Слишком спокойный. Такой спокойный, что у парнишки по спине побежали мурашки. Он знал этот тон. Знал, что за ним последует. Так затихает море перед цунами, так умолкают птицы перед землетрясением. — Примерно две недели, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как робот. — Её родителям вернули её тело. Он сделал крошечную паузу, словно собираясь с духом, чтобы добавить что-то ещё, но не решился. Вместо этого просто стоял и ждал, глядя в затылок своего господина — в аккуратно подстриженные тёмные волосы с проседью на висках, в прямую, окаменевшую спину, в плечи, которые, казалось, постарели на десять лет за одно мгновение. Иоши медленно, очень медленно выдохнул. Этот выдох был похож на шипение змеи перед броском. — Они убили её, — произнёс он, и в его голосе не было ни ярости, ни боли — только холодная, безжизненная констатация факта. — Он убил её. Он знал, кто. Знал с того самого момента, как Нари перестала выходить на связь. Знал, чьи пальцы сжимались на её горле, чей пистолет смотрел в её лоб, чей холодный, лишённый эмоций голос произнёс приговор. Ким Тэхён. Владелец «Рубина». Один из основателей «Золотой Звезды». Человек, который даже не счёл нужным скрыть содеянное — просто выстрелил и приказал выбросить тело, как мусор. А потом, словно в насмешку, вернул его родителям — искалеченное, изуродованное, лишённое той красоты и жизни, что когда-то заставляла сердце Иоши биться чаще. Парнишка за его спиной переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать. В горле у него пересохло, но он заставил себя произнести то, что считал нужным: — Хан Нари была чудесной женщиной, — робко, почти шёпотом сказал он. — Она… Он осёкся, не в силах подобрать слова. Чудесной? Да. Красивой? Безусловно. Талантливой? Она пела так, что даже камни плакали. Но всё это было не тем, что хотел сказать парнишка. Он хотел сказать, что Нари была единственным человеком, ради которого Иоши Сато, безжалостный глава «Алого Лотоса», иногда улыбался по-настоящему. Единственным, кому позволял касаться своих волос, сидеть в своём кресле, смеяться над его редкими шутками. Она была не просто певичкой в борделе вражеского клана. Она была его глазами и ушами, его тихой гаванью в море крови и предательств. Она была его слабостью. И теперь её нет. Иоши наконец повернулся. Парнишка вздрогнул, встретившись с ним взглядом. Лицо главы «Акаи Рэн» было спокойным — пугающе, неестественно спокойным. Ни следа слёз, ни тени истерики. Только в глубине тёмных, почти чёрных глаз горело что-то древнее, холодное, неумолимое. Так горит лёд, если его поджечь. — Она была всем, — сказал Иоши тихо, и каждое слово падало, словно камень в стоячую воду. — Моим единственным, что было настоящим в этом проклятом мире. Он поднялся с кресла — медленно, словно преодолевая сопротивление самого воздуха. Подошёл к стене, где висела гравюра с алым лотосом, и замер перед ней, сложив руки за спиной. — А значит, — продолжил он, и голос его зазвучал глухо, словно доносился из-под толщи воды, — я отниму у них всё. Парнишка за его спиной судорожно сглотнул. Он понимал, что только что стал свидетелем объявления войны. Войны, в которой не будет пощады. Войны, которая захлестнёт улицы Сеула и Токио кровью и огнём. Войны, которая началась с одной пули, выпущенной в лоб красивой женщине, имевшей неосторожность полюбить не того человека — и не того предать. — Передай Кайто, — не оборачиваясь, бросил Иоши, — пусть готовит людей. Мы нанесём удар там, где они не ждут. И начнём с того, что дороже всего их драгоценному Тэхёну. Он замолчал, глядя на алый лотос. В его памяти всплыло лицо Нари — такое, каким он запомнил его в их последнюю встречу: бледное, заплаканное, но полное решимости. «Я узнаю всё, что нужно, — шептала она тогда, прижимаясь к его груди. — И мы уничтожим их вместе». Он не уберёг её. Не успел вытащить. И теперь единственное, что ему оставалось, — это месть. Холодная, расчётливая, всепоглощающая месть. — У них новая певичка, — тихо добавил он, и в его голосе прорезалась едва уловимая, ледяная усмешка. — Что ж. Посмотрим, как долго она продержится. И как быстро Тэхён поймёт, что потерять можно не только певичку, но и всё, что ему дорого. Парнишка молча поклонился и, пятясь, выскользнул за дверь, оставив Иоши одного в полумраке кабинета. Глава «Алого Лотоса» ещё долго стоял перед гравюрой, глядя на алый цветок, который отныне стал для него символом не только власти, но и крови. Крови, которую он прольёт во имя единственной женщины, стоившей в этой жизни хоть чего-то настоящего.

***

В кабинете Чон Хосока царил совсем иной дух, нежели в холодном, стерильном логове Мин Юнги или в пропитанном тревогой полумраке «Рубина». Здесь было светло, почти уютно: большие окна, сейчас задёрнутые лёгкими бежевыми шторами, пропускали мягкий дневной свет, а на широком подоконнике теснились горшки с живыми растениями — хлорофитум, фикус и даже небольшая орхидея с бледно-розовыми цветами, которую Хосок заботливо поливал каждое утро. Стены были обиты панелями тёплого дерева, а на полу лежал пушистый ковёр кремового оттенка, приглушающий шаги. Массивный письменный стол из светлого дуба был завален бумагами, но в этом хаосе чувствовалась система — Хосок точно знал, где что лежит. Рядом, на отдельной тумбочке, стояла дорогая кофемашина, и в воздухе витал тонкий, бодрящий аромат свежесваренного эспрессо. Сам владелец «Топаза» сидел в удобном кожаном кресле с высокой спинкой, откинувшись на неё и закинув ногу на ногу. На нём был светлый, безупречно скроенный костюм, который он носил с той небрежной элегантностью, какая даётся только многолетней привычкой к дорогим вещам. Светлые волосы были уложены в аккуратную, но не слишком строгую причёску, а на губах играла лёгкая, расслабленная полуулыбка. В руке он держал чашку с дымящимся кофе и, казалось, наслаждался редкой минутой затишья. Тихий, почти робкий стук в дверь нарушил эту идиллию. — Господин Чон, к вам пришли, — прозвучал спокойный, мелодичный голосок из-за двери. Хосок узнал его мгновенно и, прежде чем ответить, тяжело вздохнул, потирая переносицу свободной рукой. Этот жест — смесь усталости и искреннего, почти отеческого раздражения — уже стал привычным за те несколько дней, что Ин Сони работала у него. — Сони, бога ради, — проговорил он, и в его голосе не было ни капли настоящего гнева, только усталая мольба. — Никаких «господин», я же просил. Хоть ты меня так не называй. Он сделал глоток кофе и, чуть поморщившись — напиток уже начал остывать, — бросил взгляд на дверь. — Кого там принесло? За дверью послышалось лёгкое шуршание — Сони, видимо, переминалась с ноги на ногу, поправляя и без того безупречный воротничок своей блузки. — Господин Чон, — начала она и тут же осеклась, поправляя саму себя. — Ну, который Чон Чонгук. Я пыталась сказать, что вы заняты, но он… — Пропускай это чудо, — усмехнулся Хосок, и в его голосе прорезалась та самая тёплая, почти братская ирония, с какой он всегда говорил о младших основателях. Дверь тихо закрылась с той стороны, и на несколько секунд воцарилась тишина. Хосок успел сделать ещё один глоток кофе и мысленно приготовиться к тому, что его спокойное утро только что закончилось. А затем дверь распахнулась снова — на этот раз без стука и с куда большей энергией. В кабинет буквально влетел самый младший из основателей «Золотой Звезды». Чон Чонгук, владелец игорного клуба «Алмаз» и глава силового блока клана, был одет во всё чёрное — прямые джинсы, водолазка, кожаная куртка, небрежно наброшенная на плечи, — и выглядел так, словно только что вернулся с допроса или, наоборот, собирался на него. Его тёмные волосы были взъерошены, глаза горели раздражением, а на скулах играли желваки. Он даже не поздоровался, просто ворвался в кабинет и с порога начал причитать. — «Я спрошу у господина Чона», — передразнил он высоким, писклявым голосом, явно изображая Сони. — Что за бред, хён? Почему твоя секретарша меня не пускает? Я что, враг народа? Хосок отставил чашку с кофе на стол и посмотрел на младшего с тем спокойным, чуть насмешливым выражением, которое выводило Чонгука из себя больше всего. — Я попросил Сони никого ко мне не пускать, — пожал плечами старший, и в этом жесте было столько невозмутимости, что Чонгук скрипнул зубами. — У меня был перерыв. Кофе, тишина, никаких проблем. Так что она всё сделала правильно. С чем пожаловал? Чонгук прошёлся по кабинету — от двери к окну, от окна к столу, — словно запертый в клетке зверь. Его пальцы сжались в кулаки, разжались, снова сжались. Наконец он остановился напротив Хосока, опёрся ладонями о столешницу и, наклонившись вперёд, выпалил: — С плохими новостями. Голос его звучал раздражённо, но под этим раздражением Хосок уловил что-то ещё — тревогу, смешанную с плохо скрываемой злостью на самого себя за то, что допустил подобное. — У нас завёлся вор. — Вор? — с усмешкой переспросил Хоуп, приподнимая бровь. Его тон был почти игривым — он всё ещё не воспринимал ситуацию всерьёз. В конце концов, в «Золотой Звезде» воровство каралось быстро и жестоко, и за все годы существования клана таких случаев было раз-два и обчёлся. Чонгук выпрямился и скрестил руки на груди. Его лицо стало мрачным, а взгляд — колючим. — У Чимина пропала коробка наркоты, Хоуп, — произнёс он, и каждое слово упало в тишину кабинета, словно камень в стоячую воду. Улыбка медленно сползла с лица Хосока. Он отставил чашку и подался вперёд, кладя локти на стол и сцепляя пальцы в замок. В его тёплых карих глазах больше не было ни капли веселья — только холодный, цепкий интерес человека, который мгновенно просчитал все возможные последствия услышанного. — Сколько? — спросил он тихо, и в его голосе больше не было иронии. Только сталь. Чонгук мрачно усмехнулся. — Достаточно, чтобы хватиться. И достаточно, чтобы понять: это не случайность. Кто-то целенаправленно вынес товар из-под носа у Чимина. А значит, у нас завёлся либо очень глупый, либо очень опасный крысёныш.

***

Жизнь Олли уже как неделю шла как один сплошной день сурка. Она просыпалась в своей крошечной квартирке на окраине Сеула от навязчивого жужжания будильника или от того, что Сони, собираясь на работу, гремела посудой на кухне. Утро начиналось одинаково: потянуться, поморщиться от боли в затёкших за ночь мышцах, нашарить ногами тапки и прошаркать в ванную, где из мутного зеркала на неё смотрело всё то же уставшее лицо с голубыми глазами, в которых поселилась хроническая, тусклая усталость. Потом — короткий разговор с Сони за чашкой растворимого кофе. Ин щебетала о своих делах в «Топазе», о том, как господин Чон снова попросил не называть его «господином», о том, какие красивые посетители к ним заходят, и о том, что сегодня она снова купила в магазине тот самый йогурт, потому что теперь они могут себе это позволить. Олли слушала, кивала, иногда вставляла короткие реплики, и в эти минуты ей казалось, что всё не так уж и плохо. Пока Сони рядом, пока она улыбается и строит планы на вечер, можно вытерпеть всё остальное. Потом она провожала подругу до автобусной остановки, целовала в щёку, дожидалась, пока та сядет в автобус и помашет ей рукой из окна, и возвращалась в опустевшую квартиру. Там, в тишине, она приводила себя в порядок: долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с себя не столько грязь, сколько липкое ощущение чужого мира, в который ей предстояло снова окунуться. Сушила волосы, наносила лёгкий макияж, надевала что-нибудь из того скудного гардероба, что у неё был, — чаще всего джинсовую юбку и блузку, — и выходила из дома. Дорога до «Рубина» занимала около сорока минут на автобусе, и это время Олли использовала для того, чтобы морально подготовиться. Она смотрела в окно на проплывающие мимо серые ноябрьские улицы, на спешащих по своим делам людей, на витрины магазинов, уже украшенные к предстоящему Рождеству, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад она и представить не могла, что будет работать в борделе у мафии. А теперь это стало её рутиной. В «Рубине» её встречала неизменная Ёни — миловидная шатенка за стойкой регистрации, единственный человек в этом заведении, кроме Феликса, кто улыбался ей искренне, а не по долгу службы. Олли проходила в служебный коридор, переодевалась в гримёрке в то, что ей выдавала госпожа Хван, — каждый день новый наряд, один откровеннее другого, — и шла на сцену. Там её уже ждал Феликс. Светловолосый пианист с ямочками на щеках и вечно растрёпанными волосами стал для Олли неожиданным островком нормальности в этом море абсурда. Они репетировали, подбирали репертуар, спорили о темпе и тональностях, а иногда просто болтали о пустяках, пока не наступало время открытия. После выступления — несколько выходов за вечер, перемежающихся короткими перерывами в гримёрке, — она выслушивала неизменный поток недовольств от госпожи Хван. Та находила, к чему придраться, каждый божий день: то юбка слишком коротка, то слишком длинна, то Олли слишком много смотрит в зал, то слишком мало улыбается, то поёт слишком громко, то слишком тихо. Олли давно перестала воспринимать это на свой счёт — просто кивала, делала пометки в уме и забывала о них через минуту. Периодически где-то в промежутках между всем этим появлялся Тэхён. Мимолётно, словно тень. Он возникал в зале во время её выступления, садился за свой излюбленный столик в углу и недовольно смотрел на неё, потягивая виски. Олли чувствовала его взгляд кожей — тяжёлый, давящий, изучающий, — но старалась не подавать виду. Она пела, глядя поверх голов, и позволяла себе лишь на долю секунды встретиться с ним глазами, чтобы тут же отвести взгляд. После выступления он так же бесшумно исчезал, не говоря ни слова, и она не знала, радоваться этому или тревожиться ещё больше. За эту неделю она успела познакомиться и с парой девушек, работавших в «Рубине» официантками. Мира и Ханна — две молоденькие девчонки, едва за двадцать, с уставшими глазами и натянутыми улыбками. Они рассказали Олли, как оказались в этом месте. Взяли в долг у клана — каждой нужны были деньги: одной на операцию для матери, другой — чтобы расплатиться с долгами покойного отца. А когда пришло время отдавать, денег не нашлось. Умирать ой как не хотелось, и они согласились отрабатывать. «Здесь, конечно, не сахар, — сказала тогда Мира, нервно теребя край передника, — но лучше, чем лежать в земле». Ханна только молча кивнула, и в её глазах Олли увидела тот же страх, что и у Сони в день похищения, — липкий, животный, смешанный с обречённостью. Девушки рассказывали, что работать у агрессивного и нетерпеливого Кима — всё равно что ходить по лезвию ножа. Каждый день был судным, в любой из которых ты могла лишиться головы. В прямом смысле. Предыдущая вокалистка, Хан Нари, поплатилась жизнью за длинный язык, и никто не знал, кто станет следующей жертвой его гнева. Олли слушала и молча кивала, не рассказывая о том, что уже успела познакомиться с «агрессивным и нетерпеливым Кимом» поближе. О пистолете у сердца. О пальцах на горле. О канзаси, которую он забрал. Зачем пугать девочек ещё больше? Вечер очередного дня начался как обычно. Олли вошла в холл «Рубина», поправляя на плече сумку, и её встретила приветливая улыбка Ёни. — Добрый вечер, Олли, — пропела шатенка, отрываясь от каких-то бумаг на стойке. Её глаза, подведённые аккуратными стрелками, светились искренней теплотой. — Добрый, Ёнён, — улыбнулась в ответ Олли. Она уже привыкла к этому маленькому ритуалу. Ёни была, пожалуй, единственным человеком в «Рубине», кто не смотрел на неё как на расходный материал. Может, потому что сама была такой же пешкой в этой игре — всего лишь администратор, нанятая за гроши и мечтающая когда-нибудь вырваться отсюда. Олли прошла в служебный коридор, но вместо того, чтобы сразу идти в гримёрку, свернула к бару. Там, за стойкой, уже возился бармен — высокий, молчаливый мужчина с выбритыми висками и татуировкой змеи на шее. Его звали Минсок, и за эту неделю Олли успела выяснить, что он, несмотря на суровый вид, был человеком спокойным и даже добродушным. Он редко говорил, но если уж открывал рот, то всегда по делу. Рядом с барной стойкой, примостившись на высоком табурете, сидел Феликс и что-то увлечённо рассказывал Минсоку, размахивая руками. Завидев Олли, он просиял. — О! Наш соловей! — воскликнул он, хлопая ладонью по соседнему табурету. — Присаживайся, у нас тут философский диспут. Олли хмыкнула и опустилась на табурет, закидывая ногу на ногу. — О чём спорите? — спросила она, кивая Минсоку в знак приветствия. Бармен молча подвинул к ней стакан с водой — он знал, что перед выступлением она ничего крепче не пьёт. — Я говорю, что джаз — это математика, — заявил Феликс, тыкая пальцем в столешницу. — Чёткая структура, ритм, гармония. Всё просчитано. А Минсок утверждает, что джаз — это импровизация, чистое чувство, и никакая математика тут ни при чём. Минсок, протиравший бокал, пожал плечами. — Я просто сказал, что хороший джаз — тот, от которого мурашки, — произнёс он низким, спокойным голосом. — А мурашки от цифр не бегают. Олли усмехнулась и сделала глоток воды. — Вы оба правы, — сказала она. — Джаз — это математика, которая притворяется чувством. Или чувство, которое притворяется математикой. Зависит от исполнителя. Феликс задумался на мгновение, а потом расплылся в улыбке. — Мудро, — признал он. — Ладно, пойду разминаться. Сегодня у нас сложная программа. Он спрыгнул с табурета и, насвистывая что-то себе под нос, направился к сцене. Олли проводила его взглядом и осталась сидеть у бара, наслаждаясь последними минутами тишины перед началом смены. Минсок молча налил себе эспрессо и тоже затих. В этом молчании было что-то уютное, почти домашнее. Идиллия продлилась недолго. Из служебного коридора донёсся знакомый цокот каблуков, и в зал вплыла госпожа Хван. Сегодня она была в строгом чёрном платье, которое делало её и без того острое лицо ещё более хищным, а тёмные волосы были собраны в безупречный пучок, не дающий ни единой прядке выбиться. Она остановилась в нескольких шагах от Олли и скрестила руки на груди. — Кан Олли, — произнесла она ледяным тоном. — Ты почему до сих пор не в гримёрке? Через двадцать минут открытие, а ты рассиживаешься у бара, как посетительница. Олли медленно повернулась на табурете и встретилась с ней взглядом. — Я как раз собиралась идти, — ответила она ровно. — У меня ещё есть время. — Время есть у тех, кто его ценит, — отрезала госпожа Хван. — А ты, судя по всему, нет. И кстати, о ценности: вчера ты снова смотрела в зал во время выступления. Я же говорила — гости не любят, когда певичка их разглядывает. Ты здесь не для того, чтобы строить глазки. Ты здесь, чтобы петь и не отсвечивать. Или ты думаешь, что раз у тебя голубые глаза и светлые волосы, тебе всё позволено? Олли почувствовала, как внутри закипает раздражение. Она сжала челюсти, пытаясь сдержаться, но слова сами сорвались с губ: — Может, вам стоит меньше следить за моими глазами и больше — за своим тоном? Я выполняю свою работу. Я пою то, что мне говорят, ношу то, что мне выдают, и улыбаюсь, когда нужно. Если у вас есть конкретные претензии к моему выступлению, озвучьте их по существу, а не в форме оскорблений. В зале повисла звенящая тишина. Минсок замер с чашкой эспрессо в руке. Госпожа Хван побледнела, а её брови — и без того сведённые к переносице — сошлись в одну сплошную линию. — Что ты сказала? — прошипела она, делая шаг вперёд. — Ты, мелкая, никчёмная певичка, смеешь указывать мне, как разговаривать? Да ты здесь никто! Пустое место, которое в любой момент могут заменить на другую, более сговорчивую и менее языкастую! Олли поднялась с табурета. Она была ниже госпожи Хван, но сейчас, расправив плечи и вздёрнув подбородок, казалась выше. — Я здесь, потому что так решил господин Ким, — сказала она холодно. — И пока он не решил иначе, я буду делать свою работу. А ваше мнение обо мне меня не интересует. Так что, если вы закончили, я пойду готовиться к выступлению. Она развернулась и, не дожидаясь ответа, направилась в гримёрку. В спину ей летело шипение госпожи Хван, но Олли не слушала. В висках стучало, сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя идти ровно, не ускоряя шаг. В гримёрке она опустилась на пуфик и закрыла лицо руками. Ну вот. Теперь у неё появился ещё один враг в этом змеином гнезде. Впрочем, какая разница? Одним больше, одним меньше. Через двадцать минут, уже переодетая в длинное серебристое платье с открытой спиной, она стояла за кулисами и ждала своего выхода. Феликс уже сидел за роялем, разминая пальцы. Он бросил на неё ободряющий взгляд и чуть заметно кивнул: «Всё будет хорошо». Олли вышла на сцену. Свет софитов ударил в глаза, на мгновение ослепив. Она замерла у микрофонной стойки, обвела взглядом зал — столики, заполненные гостями, официантов, снующих между ними, — и набрала в грудь воздуха. Феликс взял первые аккорды. «My Funny Valentine». Медленная, тягучая, пронзительная. Она запела, и голос полился сам собой — низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой. Она пела о любви, которая не требует совершенства, о том, что самый смешной и нелепый человек может быть самым дорогим. И на несколько минут, пока звучала музыка, она забыла обо всём: о госпоже Хван, о Тэхёне, о синяках на горле и пистолете у сердца. Была только она и песня. А потом входная дверь «Рубина» распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В зал ворвался Тэхён. Он был без пиджака, в одной белой рубашке с закатанными рукавами, и выглядел так, словно только что кого-то убил — или собирался убить. Его тёмные глаза метали молнии, желваки ходили на скулах, а кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Он пронёсся через зал, не глядя по сторонам, и направился прямиком к бару. Гости испуганно притихли, официанты замерли, прижав подносы к груди. Даже музыка на мгновение стихла — Феликс, не сговариваясь с Олли, прекратил играть. Тэхён схватил с барной стойки бутылку виски, плеснул в стакан, залпом опрокинул и с грохотом поставил стакан обратно. Потом развернулся и, бросив испепеляющий взгляд в сторону сцены, рявкнул: — Продолжайте! Феликс, побледнев, снова опустил пальцы на клавиши. Олли заставила себя вдохнуть и продолжить петь, хотя голос предательски дрожал. Она пела, чувствуя, как взгляд Тэхёна прожигает её насквозь, и молилась только о том, чтобы этот вечер поскорее закончился. После первого отделения, когда она ушла за кулисы, в гримёрку влетел запыхавшийся Феликс. — Олли, — выдохнул он, — господин Ким вызывает тебя в кабинет. Срочно. И, судя по его лицу, ничего хорошего не жди. Олли медленно выдохнула, поправила волосы и, не сказав ни слова, вышла в коридор. Ноги несли её к кабинету Тэхёна сами, хотя внутри всё сжималось от страха. Она постучала и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь. Тэхён сидел за своим столом, откинувшись в кресле и глядя на неё исподлобья. В руке он держал стакан с виски, а на столе перед ним лежала та самая канзаси, которую он отобрал у неё в первый день. Олли замерла на пороге. — Закрой дверь, — бросил он, не здороваясь. Она подчинилась. — Садись. Она села на край стула напротив него, выпрямив спину и глядя ему прямо в глаза. В груди бешено колотилось сердце, но лицо оставалось спокойным. Тэхён отпил виски, поставил стакан на стол и подался вперёд, кладя локти на столешницу. — Мне доложили, — начал он тихо, и в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом крике, — что ты позволяешь себе хамить госпоже Хван. Указывать ей, как разговаривать. Ставить под сомнение её авторитет. Это правда? Олли сглотнула, но не отвела взгляда. — Я ответила на её необоснованные претензии, — сказала она ровно. — Я выполняю свою работу. Я не обязана выслушивать оскорбления. Тэхён усмехнулся — холодно, хищно. Потом резко поднялся, обошёл стол и остановился за её спиной. Олли замерла, чувствуя его присутствие кожей. — Ты забываешься, певичка, — произнёс он ей на ухо, и его дыхание обожгло шею. — Здесь я решаю, что ты обязана, а что нет. Госпожа Хван — твоё непосредственное руководство. Её слово — закон. И если она говорит, что ты смотришь в зал, — ты не смотришь в зал. Если она говорит, что ты поёшь слишком громко, — ты поёшь тише. Ты поняла? Олли молчала, сжимая кулаки на коленях. Тэхён наклонился ещё ближе, и его губы почти касались её уха. — Я спрашиваю: ты поняла? — Да, — выдавила она. Он выпрямился и, обойдя её, снова сел в кресло. Взял в руки канзаси, покрутил в пальцах. — Завтра ты извинишься перед госпожой Хван. И впредь будешь держать язык за зубами. Иначе, — он кивнул на канзаси, — я найду этой штуке другое применение. Не такое безобидное, как заколка для волос. А теперь иди. У тебя ещё одно отделение. Олли поднялась и, не говоря ни слова, вышла из кабинета. За дверью она прислонилась к стене и прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами стояла картина: её собственная канзаси в его пальцах, и обещание, прозвучавшее в его голосе. Она знала, что он не шутит. Знала, что в любой момент может повторить судьбу Хан Нари. И от этого знания внутри всё леденело. Но она не собиралась сдаваться. Только не сейчас. Только не так.