Голос дьявола

Олли неохотно перебирала ногами в сторону «Рубина». Каждый шаг давался с трудом, словно она брела не по утренним улицам Сеула, а по вязкому, неподатливому песку. Ноги, как назло, сегодня отказывались слушаться и болели от каждого движения — тупая, ноющая боль зарождалась где-то в икрах и поднималась выше, к бёдрам, напоминая о вчерашней ночи, проведённой на шпильках в клубе, а потом и вовсе без них в чужой квартире. Её излюбленные сапожки на каблучке, обычно такие послушные и удобные, сегодня причиняли только неудобство и боль, словно в отместку за то, что она натянула их на уставшие, отёкшие ступни. Джинсовая юбка нарочно пыталась ползти вверх по бёдрам, заставляя её то и дело одёргивать подол, а белая блузка упорно выскальзывала из-под пояса, сколько Олли ни заправляла её обратно. Сегодня всё шло не так. Горло болело и саднило — не столько от вчерашнего пения, сколько от пальцев Тэхёна, сомкнувшихся на нём в гримёрной «Вечного бриза». Каждый глоток воздуха отдавался неприятным першением, а когда она пыталась сглотнуть, в горле словно проворачивали тупой нож. В висках пульсировала тупая, ноющая боль — верный спутник похмелья, — напоминая о дешёвом виски, выпитом в клубе «Пульс», и о том, что расплата за мимолётное забытье всегда приходит на следующее утро. Олли прикрыла на мгновение глаза, глубоко вдохнула холодный ноябрьский воздух и заставила себя идти дальше. Она быстро заколола волосы привычной канзаси — длинной, острой шпилькой с декоративным перламутровым цветком на конце, — ощущая, как знакомая тяжесть в пучке придаёт ей хоть какую-то уверенность. Канзаси была не просто украшением. Она была оружием, талисманом, напоминанием о том, кем Олли была раньше и кем, возможно, ещё могла стать. С ней она чувствовала себя чуть менее беззащитной. Чуть более готовой к тому, что ждало её за этими дверями. Она переступила порог «Рубина». Внутри было темно и тихо — разительный контраст с тем, что, вероятно, творилось здесь по вечерам. Джаз-клуб, маскирующийся под элитное заведение с живой музыкой, а на деле — VIP-бордель для избранных, сейчас спал. Тяжёлые бархатные портьеры бордового цвета были задёрнуты, не пропуская дневной свет, и только несколько тусклых бра на стенах отбрасывали мягкое, приглушённое сияние на полированный паркет и пустые столики. В воздухе витал сладковатый, чуть приторный запах — смесь дорогих духов, которыми пользовались девушки, и чего-то ещё, неуловимо напоминающего о ночных удовольствиях. Барная стойка из тёмного дерева блестела в полумраке, а за ней, на стеллажах, выстроились ряды бутылок всех форм и размеров. Сцена — небольшая, но элегантная, с чёрным роялем в углу и микрофонной стойкой в центре — была пуста и темна. За стойкой регистрации, расположенной сразу у входа, сидела миловидная шатенка с аккуратным каре и тёплой, профессиональной улыбкой. Она была одета в строгую белую блузку и тёмный жилет — униформа администратора, — и выглядела так, словно работала в обычном отеле, а не в заведении, где по ночам продавали не только музыку. — Здравствуйте, — приветливо улыбнулась она, поднимая глаза на вошедшую Олли. — Вы к господину Киму? — К нему самому, — ответила девушка, и её голос прозвучал ровно, без эмоций. Администратор уже потянулась к трубке внутреннего телефона, когда Олли, бросив короткий взгляд на её пальцы с аккуратным маникюром, добавила: — Передайте, что певичка пришла. Шатенка на мгновение замерла, явно удивлённая таким обращением, но быстро взяла себя в руки, набрала короткий номер и произнесла в трубку несколько тихих, неразборчивых фраз. Олли не вслушивалась. Она отошла к стене и прислонилась к ней плечом, скрестив руки на груди, в ожидании. Пять минут ожидания растянулись в маленькую вечность. Пять минут, за которые Олли успела обдумать всю свою жизнь. Вот она — маленькая девочка из детского дома в Пусане, которая пообещала защищать Сони. Вот — юная наёмница «Самурая», обученная убивать, но выбравшая путь «щита», а не «клинка». Вот — беглянка, пытающаяся начать новую жизнь в Сеуле, работающая на двух работах и поющая по вечерам джаз. И вот — она стоит в холле элитного борделя, принадлежащего мафиозному клану «Золотая Звезда», и ждёт человека, который вчера сжимал пальцы на её горле и обещал медленную смерть. Как она вообще докатилась до такого? Где свернула не туда? И был ли у неё вообще выбор? Она не успела найти ответы на эти вопросы. Из служебного коридора, расположенного за стойкой регистрации, послышались шаги — уверенные, тяжёлые, заставляющие паркет чуть слышно поскрипывать. Олли подняла голову и замерла. В полумраке коридора появился сам Тэхён. Он был одет в дорогой коричневый костюм, который сидел на нём так, словно был сшит на заказ — что, вероятно, так и было. Верхние пуговицы его светло-бежевой рубашки были расстёгнуты, открывая шею и острые линии ключиц, и этот нарочито небрежный жест придавал ему ещё более опасный, хищный вид. Тёмные волосы были уложены небрежно, но продуманно, а в глазах — холодных, изучающих — не было ни капли того интереса, что она видела вчера в «Вечном бризе». Только раздражение. Глухое, едва сдерживаемое раздражение. Рядом с ним, чуть позади, шла женщина. Высокая, стройная, с длинными ногами, обтянутыми узкой чёрной юбкой-карандаш, и безупречной осанкой, выдающей годы тренировок или врождённую аристократичность. У неё было острое, словно вырезанное из камня лицо: высокие скулы, тонкий нос с лёгкой горбинкой, плотно сжатые губы, на которых не было и следа улыбки. Тёмные волосы были собраны в тугой, безупречный пучок, не дающий ни единой прядке выбиться, а брови — густые, тёмные — были недовольно сведены к переносице, придавая её лицу выражение вечной суровости. Она смотрела на Олли так, словно та была досадной помехой, грязным пятном на безупречной репутации «Рубина». Тэхён остановился в нескольких шагах от Олли и смерил её взглядом — с головы до ног, медленно, пренебрежительно, словно оценивая товар, который ему навязали против воли. — Певичка, — процедил он, скрепив самую недовольную гримасу, какую Олли только видела на человеческом лице. В ответ она растянула губы в самой приторной, самой фальшивой улыбке, на какую только была способна. Пусть знает: она не сломается. Не покажет страха. Не доставит ему такого удовольствия. — Это твоё непосредственное руководство, — Тэхён кивнул в сторону женщины, не сводя глаз с Олли. — Ты подчиняешься госпоже Хван. Он сделал небольшую, многозначительную паузу, во время которой его тёмные глаза впились в скрещённые на груди руки Кан. А потом добавил — тише, но с нажимом: — И мне. Олли выдержала его взгляд ровно столько, сколько требовалось, чтобы показать: она услышала. А потом, не меняя выражения лица, сделала шаг вперёд и — притворный, издевательски-изящный реверанс, придерживая воображаемые юбки. — Слушаюсь и повинуюсь, — пропела она, и в её голосе было столько яда, сколько не вместила бы и целая аптечная склянка. Она выпрямилась и, не дожидаясь ответа, развернулась в сторону женщины, наречённой её руководством, намереваясь прошествовать мимо Тэхёна с гордо поднятой головой. Но не успела сделать и двух шагов. Что-то холодное, металлическое упёрлось в её грудную клетку — ровно на уровне сердца, туда, где под тонкой тканью блузки бешено колотился пульс. Олли замерла. Дыхание перехватило, а тело мгновенно окаменело, превратившись в статую. Она не видела, что именно он приставил к ней, но узнала это прикосновение. Холод стали. Дуло пистолета. А потом до её ушей донёсся тихий, почти интимный шёпот — Тэхён наклонился к самому её уху, так близко, что она почувствовала тепло его дыхания на своей коже. — Будешь паясничать — и я прострелю тебе сердце, глазом не моргнув, — произнёс он тихо, почти ласково, и от этой ласковости у Олли по спине побежали мурашки, а внутренности скрутило ледяным узлом. Она не двигалась. Не дышала. Только смотрела прямо перед собой, в пустоту тёмного коридора, и чувствовала, как холод стали прожигает ткань блузки и впивается в кожу. А потом его свободная рука потянулась к её голове. Пальцы коснулись пучка, нащупали канзаси и — одним резким, точным движением — вытянули её из волос. Светлые пряди мягко, почти невесомо упали на плечи Олли, рассыпавшись по белой блузке. Она почувствовала, как они скользят по шее, по щекам, и в этом было что-то унизительное, обнажающее — словно он снял с неё не просто заколку, а последний слой брони. — И это, — добавил Тэхён, отступая на шаг и пряча канзаси во внутренний карман пиджака, — я оставлю себе. Олли медленно, очень медленно повернула голову и встретилась с ним взглядом. В его тёмных глазах не было ни торжества, ни злорадства — только холодная, спокойная констатация факта. Он забрал её оружие. Её талисман. Единственную вещь, которая связывала её с прошлым и давала ощущение хоть какой-то власти над собственной жизнью. Госпожа Хван, всё это время стоявшая чуть поодаль с каменным лицом, кашлянула, привлекая к себе внимание. — Идём, — бросила она сухо, не удостаивая Олли даже взглядом. — У тебя много работы. Олли, всё ещё чувствуя фантомный холод стали у сердца, молча развернулась и последовала за женщиной вглубь служебного коридора. Она не оглянулась на Тэхёна. Не показала, как дрожат её пальцы, как подкашиваются ноги, как в горле стоит ком, готовый прорваться то ли криком, то ли слезами. Она просто шла — прямая спина, вздёрнутый подбородок, волосы, рассыпанные по плечам. Маска ледяного безразличия снова была на месте. Но где-то глубоко внутри, в той самой потаённой комнате, куда она запирала свой страх, поселилось новое, холодное осознание: этот человек сломает её. Если она не найдёт способ сломать его первой. — Твоё рабочее место, — дама перед ней обвела рукой небольшую сцену. Голос госпожи Хван звучал сухо, отрывисто, словно она зачитывала инструкцию к пылесосу, а не показывала человеку место, где ему предстояло проводить вечера. Она остановилась в центре пустого зала, скрестила руки на груди — длинные пальцы с безупречным маникюром цвета слоновой кости легли на локти, — и окинула сцену взглядом, в котором читалось не презрение даже, а усталое безразличие. Олли проследила за её жестом и впервые за это утро почувствовала что-то, отдалённо похожее на облегчение. Сцена. Это было знакомо. Это было её территорией. Пусть даже сцена находилась в борделе, принадлежащем человеку, который только что приставлял пистолет к её сердцу. Она оглядела пространство. Сцена «Рубина» была небольшой, но явно спроектированной с вниманием к деталям: тёмное дерево пола, бархатный задник глубокого бордового цвета, приглушённые софиты, сейчас погашенные и безжизненные. По краям стояли высокие напольные вазы с искусственными цветами — орхидеями, кажется, — и несколько барных стульев с кожаной обивкой. В углу, чуть в стороне, возвышался чёрный инструмент, накрытый пыльным чехлом. Олли прищурилась, разглядывая его очертания, и в груди что-то ёкнуло. — Пианист приходит к пяти вечера, — продолжала госпожа Хван, даже не взглянув на Олли, — а значит, и ты. Не опаздывать. Господин Ким не любит, когда персонал задерживается. И не любит, когда приходится повторять дважды. Она сделала паузу, словно ожидая, что Олли начнёт задавать вопросы или, упаси боже, оправдываться. Но Кан молчала, разглядывая инструмент в углу. Тогда госпожа Хван, не дождавшись реакции, неохотно добавила: — Пианино своеобразное. Хан всегда жаловалась, что оно звучит не так, как надо. Вечно ныла, что клавиши заедают, а звук глухой, как из бочки. Олли медленно перевела взгляд на женщину. В её голубых глазах на мгновение промелькнуло что-то среднее между изумлением и профессиональным возмущением. — Это рояль, — поправила она её. Слова вырвались сами собой, раньше, чем она успела подумать, стоит ли вообще открывать рот перед этой суровой дамой с пучком и бровями, сведёнными к переносице. Но Олли ничего не могла с собой поделать: называть рояль пианино было для неё всё равно что назвать породистого скакуна ослом. Это резало слух. Госпожа Хван наконец соизволила повернуть голову и посмотреть на неё — впервые за всё время по-настоящему, не скользя взглядом, а впиваясь. В её тёмных, почти чёрных глазах читалось не удивление — скорее, лёгкое раздражение от того, что какая-то певичка посмела её поправить. — Кому есть разница? — ответила она ровно, и в этом ровном голосе было столько пренебрежения, что Олли физически почувствовала, как у неё зачесался язык. Она прикусила его. Буквально — сжала зубами кончик языка, чтобы не ляпнуть что-нибудь вроде: «Культурно образованным людям, знающим больше, чем названия дорогих брендов». Или: «Тем, кто отличает Моцарта от Монблана». Или что-нибудь ещё в этом роде, что наверняка стоило бы ей если не пули в сердце, то как минимум ещё одной порции унижений. Вместо этого она просто сжала челюсти, чувствуя, как желваки напрягаются на скулах, и промолчала. Вдох. Выдох. Маска ледяного спокойствия — на место. Госпожа Хван, очевидно, расценила её молчание как покорность. Она удовлетворённо хмыкнула — короткий, сухой звук, больше похожий на кашель, — и отвернулась, обводя взглядом пустой зал. — Сомневаюсь, что ты продержишься здесь дольше Хан, — бросила она через плечо. В её голосе не было злобы — только холодная, усталая констатация факта. — Так же языком чешешь. Она развернулась и, не прощаясь, направилась обратно в служебный коридор, оставив Олли одну на пустой сцене. Цоканье её каблуков по паркету постепенно стихло, растворившись в тишине спящего «Рубина». Олли осталась стоять посреди сцены — одна, в тишине, пропитанной запахом чужих духов и ночных удовольствий. Светлые волосы рассыпаны по плечам, потому что канзаси больше нет. Пистолетный холод всё ещё фантомно пульсирует у сердца. А где-то в горле саднит от пальцев, сжимавших его накануне. Она глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться, и медленно подошла к роялю. Осторожно, почти благоговейно, приподняла край пыльного чехла. Под ним оказался старый, видавший виды «Стейнвей» — чёрный, с потускневшим лаком и слегка пожелтевшими клавишами из слоновой кости. Олли провела пальцами по крышке, стирая пыль, и в груди что-то болезненно сжалось. Инструмент был прекрасен. Он был стар, измучен, забыт теми, кто не понимал его ценности, — но всё ещё способен звучать. Если найти к нему подход. «Прямо как я», — подумала она, и от этой мысли ей стало одновременно горько и смешно. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. Олли вздрогнула и отдёрнула руку от рояля. Пора было возвращаться к реальности. К реальности, в которой она — певичка в борделе, без оружия, без защиты, с синяками на горле и хозяйкой, которая уже списала её со счетов. «Посмотрим, госпожа Хван. Посмотрим, кто кого», — мысленно повторила она свою вчерашнюю мантру, расправляя плечи. Где-то вдалеке, в лабиринте служебных коридоров «Рубина», снова раздались шаги. На этот раз — другие. Более мягкие, крадущиеся. Олли напряглась, но не обернулась. Вместо этого она снова посмотрела на рояль и чуть заметно улыбнулась — не фальшивой, приторной улыбкой для Тэхёна, а настоящей, адресованной старому, забытому инструменту. «Мы ещё споёмся», — пообещала она ему молча. — «Ты и я». Тишину пустого зала нарушило приглушённое, настойчивое жужжание. Олли вздрогнула от неожиданности — звук разнёсся по спящему «Рубину» неестественно громко, отражаясь от тёмных стен и бархатных портьер. Она сунула руку в карман джинсовой юбки и достала старенький телефон. Экран светился в полумраке, высвечивая одно-единственное слово, от которого у неё внутри мгновенно потеплело, а уголки губ дрогнули в непроизвольной, почти забытой за это утро улыбке. «Сонсон». Олли нажала на приём и поднесла трубку к уху, одновременно опускаясь на ближайший стул у одного из пустых столиков. Ноги гудели, спина ныла, а в висках всё ещё пульсировало эхо вчерашнего виски, так что возможность посидеть хотя бы минуту показалась ей незаслуженным подарком судьбы. — Привет, птичка, — вздохнула в трубку Олли, и её голос, только что холодный и отстранённый в разговоре с госпожой Хван, вдруг стал мягким, почти нежным. Так она говорила только с Сони. — Как ты? В трубке послышался лёгкий шорох — кажется, Ин поправляла сумку или перекладывала телефон из одной руки в другую, — а потом раздался её тёплый, родной голосок, от которого у Олли всегда становилось чуточку легче на душе, даже в самые тёмные времена. — Всё хорошо, Ол, — проговорила Сони, и в её тоне слышалась та особенная, чуть смущённая радость, какая бывает у ребёнка, получившего неожиданный подарок. — Еду домой с пакетом вкусной еды. Олли приподняла бровь, хотя Сони не могла этого видеть. Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как деревянная перекладина упирается в позвоночник, и уставилась в тёмный потолок, где в свете тусклых бра едва угадывались очертания лепнины. — Уже домой? — переспросила она, и в её голосе прорезалось искреннее удивление. — Так ещё и с едой. Она представила себе эту картину: Сони, сияющая и довольная, с бумажным пакетом, набитым всякими вкусностями, едет в автобусе или такси, прижимая добычу к груди, и улыбается своим мыслям. От этой картинки в груди разлилось тепло — слабое, едва заметное, но такое нужное сейчас. В трубке снова послышался шорох, а потом Сони заговорила — быстро, чуть сбивчиво, словно ей не терпелось выложить все новости разом: — Господин Чон рассказал мне всё, показал, где буду работать, и отправил домой, сказав, что работать начну с завтрашнего дня. Она сделала крошечную паузу, чтобы перевести дыхание, и Олли услышала, как на заднем плане шумит улица — кажется, Сони шла к остановке или уже стояла на ней. — Отвёз меня в магазин и сказал брать всё, что захочу, — продолжила Ин, и в её голосе прорезались те самые нотки детского восторга, которые Олли так любила. — «Всё-таки мы спонсируем ваше пропитание», — сказал он. Представляешь, Ол? Я набрала целую корзину! Там и мясо, и овощи, и даже десерт! И вот этот йогурт, который мы всегда хотели попробовать, но он был слишком дорогой! Олли слушала и молчала, прикрыв глаза. Голос Сони — тёплый, взволнованный, полный жизни — был сейчас единственным, что удерживало её на плаву. Единственным напоминанием о том, ради чего она вообще согласилась на эту кабалу. Ради этого голоса. Ради этой девочки, которая едет домой с пакетом еды и верит, что всё будет хорошо. — Это хорошо, птичка, — тихо сказала Олли, когда Сони наконец выдохлась. — Очень хорошо. Она не стала рассказывать о своём утре. О пистолете у сердца. О канзаси, которую забрал Тэхён. О госпоже Хван и её пренебрежительном «дольше Хан не продержишься». О рояле, который назвали пианино. Всё это могло подождать. А сейчас — сейчас она просто слушала родной голос и позволяла себе эти несколько минут передышки, прежде чем снова надеть маску и шагнуть в пасть хищнику. К пяти часам вечера «Рубин» начал оживать. Олли сидела за тем же столиком у сцены, где провела последние несколько часов, и наблюдала, как пространство вокруг неё постепенно наполняется движением. Официанты в строгих белых рубашках и чёрных жилетах расставляли на столах свечи и поправляли скатерти. Бармен — высокий, молчаливый мужчина с выбритыми висками и татуировкой змеи на шее — протирал бокалы и проверял запасы алкоголя. Где-то в глубине служебных коридоров слышались приглушённые женские голоса и смех — девушки готовились к ночной смене. Атмосфера была странной, двойственной: с одной стороны — элегантный джаз-клуб с приглушённым светом и дорогой мебелью, с другой — что-то тёмное, липкое, спрятанное за бархатными портьерами и закрытыми дверями VIP-зон. Ровно в пять входная дверь служебного коридора отворилась, и на пороге появился парень. Олли подняла голову и замерла. Он был молод — совсем мальчишка, лет двадцати, не больше. Светлые, почти пепельные волосы мягкими волнами спадали на лоб и касались плеч, а в больших, широко распахнутых глазах читалась такая открытая, незамутнённая доброжелательность, что Олли на мгновение даже растерялась. Он не походил на обитателей «Рубина». Не было в нём ни хищной грации Тэхёна, ни холодной надменности госпожи Хван, ни усталой циничности бармена. Он был… светлым. Словно солнечный зайчик, случайно забредший в тёмную пещеру. — Вы, должно быть, новая вокалистка? — спросил он, подходя ближе, и его голос оказался под стать внешности — мягкий, мелодичный, с лёгким акцентом, выдававшим иностранное происхождение. — Меня зовут Ли Феликс. Я пианист. Он протянул ей руку — тонкую, с длинными пальцами, — и улыбнулся. Улыбка у него была обезоруживающая: широкая, искренняя, с ямочками на щеках. Олли невольно отметила, что такие улыбки редко встречаются в местах вроде «Рубина». — Кан Олли, — ответила она, пожимая его ладонь. — Просто Олли. И да, я новая вокалистка. Хотя «новая певичка» звучит точнее, если верить местному начальству. Феликс тихо рассмеялся — смех у него тоже был светлый, переливчатый, словно колокольчик. — Госпожа Хван? — понимающе спросил он, закатывая глаза. — Не обращайте внимания. Она всех новеньких так встречает. Думаю, это у неё такой способ проверки на прочность. Кто сломается в первый день — тому здесь не место. Олли хмыкнула, но ничего не ответила. Она перевела взгляд на рояль, который они с госпожой Хван обсуждали несколькими часами ранее, и Феликс проследил за её взглядом. — А, вы уже познакомились с нашим старичком, — он подошёл к инструменту и любовно провёл ладонью по его чёрной крышке. — Это «Стейнвей» тысяча девятьсот двадцатого года. Госпожа Хван называет его пианино, потому что ей всё равно. А Хан — предыдущая вокалистка — вечно жаловалась, что он звучит глухо. — Он звучит глухо, потому что за ним не ухаживают, — машинально ответила Олли, подходя ближе. — Я видела пыль на струнах. И клавиши, кажется, давно не чистили. Феликс посмотрел на неё с удивлением и — Олли могла поклясться — с искренним уважением. — Вы разбираетесь в инструментах? — Моя… — она запнулась, подбирая слова. — Мой первый учитель музыки был настройщиком. Он научил меня слышать не только ноты, но и сам инструмент. Его дыхание. Она не стала уточнять, что этим «учителем» была старая воспитательница из детского дома, которая когда-то работала настройщицей, а потом, после травмы руки, ушла работать с детьми. И что именно она привила Олли любовь не просто к пению, а к музыке в целом — к её физике, её телу, её душе. Феликс просиял. — Тогда мы сработаемся! — воскликнул он и, не дожидаясь ответа, уселся за рояль. — Давайте попробуем что-нибудь? Пока нет гостей. Что вы любите петь? Олли задумалась на мгновение, а потом назвала первую пришедшую в голову песню — «Cry Me a River», ту самую, что они с Минхо планировали на прошлый вечер и которую она так и не спела из-за похищения Сони. Феликс кивнул и опустил пальцы на клавиши. Первые же аккорды заставили Олли замереть. Он играл не просто правильно — он играл чувственно, глубоко, с той особенной, врождённой музыкальностью, которую невозможно натренировать. Старый «Стейнвей» под его пальцами ожил, зазвучал — не глухо, не плоско, а насыщенно, бархатисто, словно благодарный за то, что к нему наконец прикоснулись с любовью. Олли вдохнула и запела. Голос полился сам собой — низкий, чуть хрипловатый после вчерашнего, но от этого ещё более пронзительный. Она пела о предательстве, о боли, о том, как когда-нибудь тот, кто разбил ей сердце, сам будет умолять о прощении. И в этот момент, в пустом зале «Рубина», под аккомпанемент старого рояля и чутких пальцев Феликса, она на мгновение забыла, где находится. Забыла о Тэхёне, о госпоже Хван, о синяках на горле и пистолете у сердца. Была только музыка — чистая, честная, настоящая. Когда последняя нота стихла, в зале повисла звенящая тишина. А потом раздались медленные, размеренные аплодисменты. Олли вздрогнула и обернулась. В тени, у одного из дальних столиков, вальяжно развалившись в кресле, сидел Тэхён. Она не заметила, когда он вошёл. Не слышала его шагов. Он появился словно призрак — бесшумно, незаметно, и теперь смотрел на неё с тем же холодным, изучающим выражением, что и утром. Но в его тёмных глазах, в самой их глубине, промелькнуло что-то ещё — что-то, похожее на невольное, раздражённое восхищение. — Неплохо, певичка, — протянул он, и в его голосе не было ни капли тепла. — Для первого раза. Но не обольщайся. Здесь ты поёшь не для души. Здесь ты поёшь для гостей. А гости приходят сюда не слушать музыку. Они приходят сюда за другим. Он поднялся с кресла и медленно, не сводя с неё глаз, подошёл к сцене. Остановился в шаге от неё, глядя сверху вниз. — Через час открытие, — сказал он тихо. — Будь готова. И помни: ты здесь не звезда. Ты — фон. Красивая картинка, под которую мои гости расслабляются перед тем, как уйти наверх. Не забывай своё место. Олли смотрела на него, не отводя взгляда. Где-то в груди клокотала ярость, но она заставила себя вдохнуть и выдохнуть, сохраняя маску ледяного спокойствия. — Я поняла, — ответила она ровно. Тэхён задержал на ней взгляд ещё на мгновение, словно ожидая чего-то — дерзости, слезинки, мольбы, — но, не дождавшись, резко развернулся и ушёл в тень служебного коридора. Феликс, всё это время сидевший за роялем с каменным лицом, выдохнул только когда его шаги стихли. — Он всегда такой? — шёпотом спросила Олли, не поворачивая головы. — Нет, — так же тихо ответил Феликс. — Обычно хуже. Час спустя «Рубин» наполнился гостями. Олли стояла за кулисами, в крошечном закутке у сцены, и наблюдала, как зал постепенно оживает. Мужчины в дорогих костюмах, некоторые с женщинами, некоторые — в компании других мужчин, рассаживались за столиками. Официанты сновали между ними, разнося напитки и закуски. Бармен ловко смешивал коктейли, и звон бокалов сливался с приглушённым гулом голосов. Атмосфера была тягучей, пряной, пропитанной предвкушением. Феликс уже сидел за роялем, разминая пальцы. Он бросил на Олли ободряющий взгляд и чуть заметно кивнул: «Готова?» Она кивнула в ответ и вышла на сцену. Свет софитов ударил в глаза, на мгновение ослепив. Олли замерла у микрофонной стойки, чувствуя на себе десятки взглядов — оценивающих, сальных, любопытных. Она была одета в то, что ей выдала госпожа Хван за час до открытия: длинное, облегающее платье тёмно-бордового цвета, с глубоким вырезом на спине и разрезом до бедра. Туфли на высокой шпильке. Волосы, рассыпанные по плечам — канзаси больше не было. Губы, подкрашенные алой помадой. Она чувствовала себя выставленной на аукцион, и, по сути, так оно и было. Феликс взял первые аккорды. «Summertime». Классика, знакомая до боли. Олли запела. И пока её голос плыл над залом, обволакивая гостей и заставляя их на мгновение забыть о бокалах и спутницах, где-то наверху, в VIP-зоне, за закрытыми дверями, происходило то, ради чего все эти люди сюда пришли. Девушки в откровенных нарядах уводили гостей в приватные комнаты. Там, в полумраке, под звуки приглушённого джаза, доносящегося со сцены, они делали свою работу — ту самую, о которой Олли старалась не думать. Она пела, глядя в зал, и видела, как некоторые гости, слушая её, рассеянно гладят колени своих спутниц. Как другие, наоборот, не сводят с неё жадных взглядов, явно представляя на месте певицы кого-то из девушек наверху. А кто-то уже поднимался по лестнице, ведомый за руку длинноногой брюнеткой с пустыми глазами. Олли пела и старалась не думать об этом. Старалась не представлять, что происходит за этими дверями. Старалась сосредоточиться на музыке, на голосе Феликса, вплетающемся в её собственный, на старом «Стейнвее», который сегодня звучал так, как не звучал уже много лет. Это было её единственное спасение. Единственный островок чистоты в этом море грязи. Когда она закончила вторую песню — что-то из репертуара Билли Холидей, она уже не помнила, — и зал взорвался аплодисментами, она позволила себе короткий, вежливый поклон и ушла за кулисы. В крошечной гримёрке, которую ей выделили, она опустилась на пуфик и закрыла лицо руками. Пальцы дрожали. В горле снова саднило. А где-то в груди, под сердцем, пульсировала тупая, ноющая боль — не физическая. Дверь гримёрки отворилась без стука. Олли не нужно было поднимать головы, чтобы понять, кто это. — Первый выход, — произнёс Тэхён, и его голос звучал ровно, без эмоций. — Терпимо. Но во втором куплете ты сфальшивила. И слишком много смотрела в зал. Гости не любят, когда певичка их разглядывает. Они любят, когда певичка поёт и не отсвечивает. Олли подняла голову и встретилась с ним взглядом. В его тёмных глазах не было ни капли сочувствия. Только холодный, придирчивый контроль. — Я учту, — ответила она. Тэхён задержался в дверях, словно ожидая чего-то ещё. Но она молчала, и он, не дождавшись, бросил короткое «через двадцать минут второй выход» и исчез. Олли осталась одна. Она перевела взгляд на своё отражение в мутном зеркале — бледное лицо, алые губы, уставшие голубые глаза, в которых плескалась целая вселенная боли, спрятанной за ледяной бронёй. «Ты справишься, — сказала она себе мысленно. — Ради Сони. Ради всего, что ещё можно спасти. Ты справишься». И, глубоко вздохнув, она начала готовиться ко второму выходу.