Голос дьявола

Гримёрка «Рубина» в предвечерний час была наполнена тем особенным, тревожным полумраком, какой бывает только в местах, живущих ночной жизнью. Тусклая лампочка над мутным зеркалом отбрасывала на стены дрожащие, желтоватые тени, а воздух, пропитанный запахом старых духов, пыльного бархата и едва уловимого, въевшегося в каждую поверхность сигаретного дыма, казался густым и неподвижным. Олли сидела на продавленном пуфике перед зеркалом, но не смотрела на своё отражение. Её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в ту тёмную, звенящую пустоту, что поселилась в ней после вчерашней ночи. Перед ней на столике были разложены нехитрые принадлежности: кисточки, тени, алая помада в золотистом футляре, та самая, которую она надевала каждый вечер, словно боевую раскраску. Но сегодня её пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, дрожали. Она смотрела на свои руки и видела не их, а другое: окровавленный молоток на грязном полу, изуродованное лицо Минхо, пустые глаза Тэхёна, сменяющиеся замешательством, когда их взгляды встретились. И канзаси. Её канзаси, торчащую из кармана его пиджака. Олли зажмурилась, пытаясь прогнать наваждение, но оно не уходило. Оно впечаталось в неё, словно клеймо, и теперь пульсировало где-то под сердцем, мешая дышать. Она не спала всю ночь. Лежала в своей раскладушке, прислушиваясь к мирному сопению Сони, и прокручивала в голове одну и ту же сцену, пытаясь найти в ней хоть какой-то смысл. Почему он не убил её? Почему носит с собой её заколку? И что, чёрт возьми, ей теперь со всем этим делать? Ответов не было. Была только липкая, удушающая смесь страха, отвращения и чего-то ещё — того, чему она отказывалась давать название. Того, что заставляло её сердце биться чаще при мысли о его тёмных глазах и хрипловатом голосе, произносящем её имя. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и потянулась к помаде. Нужно готовиться. Через час — выход на сцену, и плевать, что внутри неё всё разваливается на куски. Она — Кан Олли, и она умеет носить маску. Дверь гримёрки отворилась без стука. Олли вздрогнула и резко обернулась, ожидая увидеть госпожу Хван с очередной порцией придирок или, хуже того, самого Тэхёна. Но на пороге стояла женщина, которую она меньше всего ожидала здесь увидеть. Мари. Жена Мин Юнги, правая рука главы «Золотой Звезды», женщина-легенда, о которой шептались даже в «Самурае». Высокая, стройная, она была одета в безупречно скроенное чёрное пальто из мягкого кашемира, под которым угадывался строгий брючный костюм тёмно-синего цвета. Её тёмные волосы были собраны в элегантный низкий пучок, открывая точеную шею и острые скулы, а на губах — ни следа косметики, только спокойная, чуть усталая полуулыбка. Она не была красива в привычном, глянцевом смысле — её красота была иной, хищной, аристократичной, словно у дорогого клинка, который веками хранили в бархатных ножнах, но который в любую секунду мог обнажиться и пролить кровь. В руках она держала небольшую кожаную папку — такую же, какую Олли видела у Юнги в день их первой встречи. — Добрый вечер, Кан Олли, — произнесла Мари, и её голос, низкий, хорошо поставленный, прозвучал в тесной гримёрке неожиданно мягко, почти интимно. — Не помешаю? Олли медленно выдохнула, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Она не знала, зачем пришла жена главы клана, но интуиция — та самая, что редко её подводила, — подсказывала: ничего хорошего этот визит не сулит. — Проходите, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мари шагнула внутрь и аккуратно прикрыла за собой дверь. В крошечной гримёрке сразу стало тесно, словно само пространство сжалось под тяжестью её присутствия. Она не села — просто прислонилась плечом к стене, скрестив руки на груди, и несколько секунд молча изучала Олли. В её тёмных, почти чёрных глазах не было ни враждебности, ни превосходства — только спокойный, оценивающий интерес, словно она рассматривала редкий экспонат в музее. — Я слышала о тебе многое, — наконец заговорила Мари. — Бывший «Самурай». Охрана и безопасность. Боевые навыки. И, как говорят, невероятный голос. Мин был прав, когда решил тебя завербовать. Олли сглотнула. Комплимент — если это был комплимент — прозвучал странно, почти угрожающе. — Я здесь не по своей воле, — ответила она глухо. — Вы это знаете. — Знаю, — кивнула Мари. — И именно поэтому я здесь. Она отлепилась от стены и сделала шаг к Олли, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь они стояли почти вплотную, и Олли пришлось задрать голову, чтобы смотреть ей в глаза. От Мари пахло чем-то дорогим, древесным, с нотками бергамота и сандала — запах власти и уверенности. — Мы с Юнги вычислили предателя, — сказала она без предисловий. — Того, кто украл товар у Чимина. Это был Минхо, его заместитель. Он работал на «Алый Лотос». Олли замерла. Минхо. Тот самый щуплый парень с испуганными глазами, чьё изуродованное тело она видела вчера в подсобке. Значит, Тэхён убил не случайного человека, не в приступе безумной ярости. Он убил предателя. По приказу. Или, возможно, по собственной инициативе, но с ведома Юнги. — Я знаю, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Мари чуть склонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Но она быстро взяла себя в руки. — Вот как, — произнесла она задумчиво. — Значит, Тэхён не справился с задачей сохранить всё в тайне. Любопытно. Она помолчала, словно переваривая новую информацию, а потом продолжила: — Тогда ты понимаешь, в какой мы сейчас ситуации. «Алый Лотос» активизировался. Они вербуют наших людей, пытаются нащупать слабые места. Иоши Сато, их глава, потерял голову после смерти Хан Нари — предыдущей вокалистки «Рубина», которую Тэхён убил за предательство. Теперь он хочет отомстить. И наша задача — не дать ему этого сделать. Олли слушала, не перебивая. Внутри неё всё сжималось от напряжения. Она не хотела быть частью этого. Не хотела знать о войнах кланов, о предателях, о мести. Она хотела просто петь, отрабатывать долг и однажды, когда-нибудь, вырваться отсюда вместе с Сони. — Зачем вы мне это рассказываете? — спросила она, и её голос прозвучал резче, чем она намеревалась. Мари посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Потому что нам нужна твоя помощь, Кан Олли. В гримёрке повисла звенящая тишина. Олли слышала только биение собственного сердца — гулкое, тяжёлое, отдающееся в висках. — Моя помощь? — переспросила она. — Я всего лишь певичка в вашем борделе. Что я могу сделать? — Ты не просто певичка, — возразила Мари, и в её голосе прорезалась сталь. — Ты обученный профессионал. Ты работала в «Самурае», охраняла объекты, обеспечивала безопасность. У тебя есть навыки, которые могут пригодиться. Но сейчас мне нужно от тебя другое. Она сделала паузу, словно подбирая слова, и её взгляд стал ещё более пристальным, почти пронизывающим. — Тэхён, — произнесла она, и это имя упало в тишину, словно камень в воду. — Он в последнее время сам не свой. Агрессивный, непредсказуемый, срывается на всех подряд. Ты сама это видела. Юнги поручил ему устранить Минхо, чтобы дать выход его ярости, но это не помогло. Он всё ещё на грани. И я боюсь, что следующей его жертвой станет кто-то, кого мы не можем позволить себе потерять. Или он сам. Олли молчала, переваривая услышанное. Внутри неё боролись два чувства: ледяной ужас от одной мысли о Тэхёне и странное, почти болезненное понимание того, о чём говорит Мари. Она видела его вчера. Видела эту пустоту в глазах. И канзаси в его кармане. — Я не понимаю, при чём здесь я, — наконец выдавила она. Мари чуть заметно улыбнулась — горько, понимающе. — Ты — единственная, кто может его удержать, — сказала она тихо. — Я не знаю, что между вами происходит. Но я вижу, как он на тебя смотрит. Как он меняется, когда ты рядом. Ты — его якорь, Кан Олли, даже если он сам этого не осознаёт. И я прошу тебя: не доводи его. Будь осторожнее. Не провоцируй. Потому что, если ты сорвёшься, если он сорвётся из-за тебя, последствия будут катастрофическими. Для всех нас. Олли слушала, и каждое слово Мари било её, словно хлыстом. «Ты — его якорь». «Он смотрит на тебя». «Не провоцируй». Она вспомнила вчерашнюю ночь: его окровавленные руки, его пустые глаза, его замешательство, когда она увидела канзаси. И свой собственный, липкий, животный страх, смешанный с чем-то, чему она не могла дать названия. Внутри неё что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно. — Увольте меня, — сказала она. Слова вырвались сами собой — тихие, но отчётливые, словно звук ломающейся ветки в мёртвой тишине леса. Мари замерла. Её бровь чуть приподнялась — единственный признак удивления. — Что? — Увольте меня, — повторила Олли, и её голос окреп. Она поднялась с пуфика и выпрямилась во весь рост, глядя Мари прямо в глаза. — Отпустите меня и Сони. Аннулируйте договор. Мы уедем из Сеула, исчезнем, вы никогда больше о нас не услышите. Я не могу здесь оставаться. Я не могу быть чьим-то якорем. Я не могу видеть то, что видела вчера, и делать вид, что всё в порядке. Я не могу петь в этом проклятом месте, пока наверху девушки торгуют собой, а в подсобке убивают людей. Я не могу. Её голос сорвался на последнем слове, и она замолчала, тяжело дыша. Внутри всё дрожало — от страха, от отчаяния, от бессильной ярости на саму себя за эту слабость. Мари смотрела на неё долго, не произнося ни слова. В её тёмных глазах отражался тусклый свет лампочки, и Олли не могла прочитать в них ни осуждения, ни сочувствия. Только холодный, просчитанный интерес. — Ты понимаешь, о чём просишь? — наконец спросила она. — Понимаю, — ответила Олли. — Я прошу свободы. Для себя и для единственного близкого мне человека. Я знаю, что у вас нет причин соглашаться. Но я прошу. Мари медленно выдохнула и, к удивлению Олли, опустилась на край пуфика, на котором та только что сидела. Она сложила руки на коленях и уставилась куда-то в стену, словно размышляя о чём-то, что было известно только ей. — Когда-то я тоже была на твоём месте, — произнесла она тихо. — Не в борделе, нет. Она замолчала, и её лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение дрогнуло. — Я знаю, каково это — быть в ловушке, из которой нет выхода. Знаю, каково это — мечтать о свободе, но не видеть пути. И знаю, каково это — когда твоя жизнь зависит от мужчины, которого ты одновременно боишься и… что-то ещё. Она подняла глаза на Олли, и в её взгляде впервые промелькнуло что-то человеческое — усталое, почти сочувствующее. — Я не могу тебя уволить, Кан Олли. Просто не имею права. Договор подписан с Юнги, и только он может его расторгнуть. Но я могу тебе кое-что пообещать. Она поднялась и шагнула к Олли, кладя руку ей на плечо. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по телу Олли пробежала странная, успокаивающая дрожь. — Если ты поможешь нам сейчас, если поможешь удержать Тэхёна и пережить эту войну с «Алым Лотосом», я лично поговорю с Мином. О пересмотре условий договора. О сокращении срока. Или о чём-то ещё, что даст тебе надежду. Я не обещаю, что он согласится. Но я обещаю, что попытаюсь. Этого достаточно? Олли смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Внутри неё боролись противоречивые чувства: недоверие, надежда, страх, отчаяние. Она не знала, верить ли Мари. Не знала, можно ли вообще верить кому-то в этом мире. Но в её глазах, в её голосе, в её странной, неожиданной откровенности было что-то, что заставляло Олли — вопреки всему — хотеть поверить. — Я подумаю, — наконец выдавила она. Мари кивнула и, убрав руку с её плеча, направилась к двери. Уже взявшись за ручку, она обернулась. — И ещё, Кан Олли. Насчёт Тэхёна. Я не знаю, что он для тебя. И не хочу знать. Но если ты когда-нибудь решишь, что он — не просто твой тюремщик, помни: такие, как он, не умеют любить наполовину. Они либо уничтожают, либо отдают всё без остатка. Третьего не дано. Она вышла, тихо притворив за собой дверь. Олли осталась стоять посреди гримёрки, глядя в пустоту. В голове шумело, мысли путались, а перед глазами стояло лицо Тэхёна — пустое, холодное, но с той самой, едва уловимой трещиной в броне, которую она увидела вчера. «Такие, как он, не умеют любить наполовину». Она опустилась на пуфик и закрыла лицо руками. Ей нужно было готовиться к выходу. Через полчаса — сцена, софиты, чужие взгляды. И где-то там, в тени зала, будет сидеть он. И она должна будет петь, улыбаться и делать вид, что её мир не рушится прямо сейчас. Она глубоко вздохнула, вытерла несуществующие слёзы и потянулась к помаде. Маска должна быть безупречной. Всегда.

***

Где-то в самом сердце древнего Киото, вдали от шумных туристических троп и сверкающих неоном витрин, за неприметной дверью в узком переулке, увитом голыми ветвями глициний, скрывалось место, о котором не знали даже всеведущие картографы преступного мира. Особняк «Цветочных рыцарей» — «Хваран» — не был отмечен ни на одной карте, не значился ни в одном реестре. Он существовал словно в параллельной реальности: старинное деревянное здание с потемневшими от времени балками, изогнутой черепичной крышей, на которой мох рос причудливыми узорами, и крошечным внутренним садом, где даже в ноябре, вопреки всем законам природы, цвели алые камелии. Капли недавнего дождя дрожали на их плотных лепестках, отражая тусклый свет бумажных фонарей, развешанных по периметру. Внутри особняка, в просторной комнате, устланной татами, горели свечи. Их неровное, живое пламя отбрасывало на стены, обитые тёмным деревом, длинные, танцующие тени. В воздухе пахло старым деревом, ладаном и чем-то ещё — едва уловимым, цветочным, словно аромат давно увядших лепестков, навсегда впитавшийся в эти стены. Посреди комнаты, на низком лакированном столике, лежал древний свиток. Шёлк, на котором были начертаны иероглифы, пожелтел от времени, края обтрепались, но сами знаки, выведенные искусной рукой неизвестного мастера много веков назад, всё ещё хранили свою грозную, завораживающую силу. Вокруг столика, на шёлковых подушках, сидели пять женщин. Пять глав «Цветочных рыцарей». Пять хранительниц древнего пророчества, передававшегося из поколения в поколение, от матери к дочери, от наставницы к ученице. Старшая из них, Мать Цветов — женщина, чьё настоящее имя было известно лишь ей самой да, возможно, давно истлевшим предкам, — сидела во главе. Её лицо, покрытое сетью тонких, благородных морщин, казалось вырезанным из старой слоновой кости: высокие скулы, тонкий нос с лёгкой горбинкой, губы, плотно сжатые, но не в гримасе, а в выражении вечной, спокойной мудрости. Глаза — тёмные, глубокие, словно два бездонных колодца, — смотрели не на свиток, а куда-то сквозь него, в прошлое или будущее, ведомое лишь ей одной. Её седые волосы были собраны в сложную, старинную причёску, заколотую единственной шпилькой — длинной, серебряной, с цветком сакуры на конце. Канзаси. Точная копия той, что Тэхён носил в кармане своего пиджака. Слева от неё сидела её правая рука — женщина лет сорока, с резкими, почти мужскими чертами лица и коротко стриженными, иссиня-чёрными волосами. Её звали Рей, и она отвечала за боевую подготовку «Хваран». На её предплечьях, обнажённых широкими рукавами кимоно, виднелись старые шрамы — карта боевого прошлого, каждая отметина на которой имела свою историю. Рей смотрела на свиток с плохо скрываемым нетерпением хищника, почуявшего добычу. Напротив неё, справа от Матери Цветов, сидела полная противоположность Рей — женщина с мягкими, округлыми чертами лица, пухлыми губами и ясными, почти детскими глазами. Её звали Хана, и она была отравительницей. В её маленьких, пухлых ручках, унизанных серебряными кольцами, была сосредоточена власть над жизнью и смертью, и она wielded эту власть с той же небрежной грацией, с какой другие женщины поправляют причёску. Сейчас она задумчиво вертела в пальцах крошечный флакон из тёмного стекла, и жидкость внутри него мерцала в свете свечей зловещим, изумрудным блеском. Четвёртая женщина, самая молодая из присутствующих, сидела чуть поодаль, в тени. Её звали Сакура, и она была тенью клана — мастером шпионажа, скрытности и бесшумного проникновения. Худая, гибкая, с неприметной внешностью, она умела растворяться в толпе, становиться невидимкой, слышать то, что не предназначалось для её ушей. Сейчас её глаза были закрыты, но все знали: она не спит. Она слушает. Слушает каждое слово, каждый вздох, каждое биение сердца в этой комнате. Пятой была женщина, которую все называли просто Хранительница. Самая старая после Матери Цветов, она была живым архивом клана, хранилищем всех знаний, легенд и пророчеств. Именно она, дрожащими от старости, но всё ещё точными пальцами, развернула свиток на столике и теперь сидела, устремив невидящий взгляд на танцующие тени на стене. Тишину нарушила Мать Цветов. Её голос, низкий и глубокий, словно рокот далёкого грома, разнёсся по комнате: — Пророчество начинает сбываться. Мы получили подтверждение. Золотой Голос пробудился. Он поёт в стенах «Рубина», в логове нашего врага. Грядёт великая буря. Ливень смоет грязь, а молния выжжет скверну дотла. Женщины молчали, переваривая услышанное. Первой заговорила Рей. Её голос был резким, отрывистым, словно лязг клинков. — Кан Олли. Девчонка из «Самурая». Мы следили за ней, как вы и приказали. Она действительно обладает навыками, достойными «Хваран». Но она не знает о своём наследии. Её мать, Кан Ынджу, хорошо спрятала её. Слишком хорошо. — Кан Ынджу, — медленно, словно пробуя имя на вкус, произнесла Мать Цветов. — Лучшая из нас. И величайшая предательница. В её голосе не было гнева, только глубокая, застарелая печаль, смешанная с уважением. Она помнила Ынджу — молодую, сильную, полную жизни и преданности клану. И помнила тот день, когда та исчезла, оставив после себя лишь пустую комнату и недоумение сестёр. — Она сбежала не просто так, — тихо, словно про себя, проговорила Хранительница. — Она увидела в пророчестве то, что мы отказывались видеть веками. Она поняла, что Золотой Голос — это не просто оружие, которое нужно контролировать. Это дитя, которое должно выбрать свой путь само. Хана перестала вертеть флакон и подняла свои ясные глаза на Мать Цветов. — Пророчество говорит о выборе, — произнесла она мелодичным, почти детским голосом, странно контрастирующим со зловещим содержанием её слов. — «Когда Золотой Голос запоёт в полную силу, он сможет либо возвысить империю до небес, либо низвергнуть её в бездну». Но выбор будет за ним. Не за нами. — Выбор можно направить, — резко возразила Рей. — Девочка не знает, кто она. Она напугана, загнана в угол, работает в борделе у наших врагов. Она уязвима. Мы должны забрать её, показать ей её истинное наследие, обучить. Она станет нашей. И тогда выбор, о котором говорит пророчество, будет очевиден. Сакура, не открывая глаз, едва слышно прошелестела: — Она не одна. Её сердце уже связано. С Ким Тэхёном. Владельцем «Рубина». Убийцей. Имя упало в тишину, и пламя свечей дрогнуло, словно от сквозняка. — Это плохо, — констатировала Хана. — Очень плохо. Связь с таким человеком может исказить её судьбу, направить пророчество по самому тёмному пути. Ты видела это, Сакура? — Я видела достаточно, — ответила тень. — Он носит её канзаси. Символ «Хваран». Он не знает его истинного значения, но чувствует силу. Он привязан к ней. И она к нему. Это опасно. Мать Цветов долго молчала, глядя на свиток. Её пальцы, унизанные старинными перстнями, легли на пожелтевший шёлк, и она, казалось, читала строки, выведенные много веков назад, не глазами, а самой душой. — «Когда Золотой Голос запоёт в полную силу, — процитировала она нараспев, и её голос зазвучал глухо, словно доносился из-под толщи веков, — он сможет либо возвысить империю до небес, либо низвергнуть её в бездну. И придёт тот, кто будет держать его сердце в своих руках, и от его выбора будет зависеть судьба всего сущего. Бойтесь того, кто полюбит Золотой Голос, ибо его любовь может стать как величайшим благословением, так и самым страшным проклятием». Она замолчала, и в комнате воцарилась такая глубокая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи и как где-то в саду, за бумажными стенами, падают капли дождя с листьев камелий. — Тот, кто будет держать её сердце, — повторила Рей, и в её голосе прорезалась тревога. — Ким Тэхён. Это он. — Или тот, кто освободит её от него, — мягко возразила Хана. — Пророчество не называет имён. Оно лишь указывает на связь. Тот, кто завладеет её сердцем, будет решать судьбу. Это может быть и один из нас. Или кто-то другой. Сакура наконец открыла глаза, и в их чёрной глубине отразилось пламя свечей. — Я следила за ней, — сказала она. — Она боится Тэхёна. Но и тянется к нему. Это не просто страх жертвы перед хищником. Это что-то другое. Что-то, чего я не могу понять. И ещё… за ней наблюдают не только мы. Мать Цветов чуть склонила голову набок, и в её тёмных глазах мелькнул холодный интерес. — Кто? — «Алый Лотос». Иоши Сато потерял свою певичку, Хан Нари, от руки Тэхёна. Теперь он ищет мести. И, похоже, он тоже узнал о пророчестве. Или хотя бы о том, что Кан Олли — не простая девушка. Его люди кружат вокруг «Рубина», словно стервятники. — Значит, у нас есть конкуренты, — хмыкнула Рей. — Тем лучше. Пусть они ослабят друг друга, а мы заберём то, что принадлежит нам по праву крови. Мать Цветов подняла руку, призывая к молчанию. Все взгляды обратились к ней. — Мы не будем торопиться, — произнесла она, и каждое её слово падало весомо, словно камень. — Пророчество начало сбываться, но оно ещё не завершено. Золотой Голос ещё не запел в полную силу. Мы должны быть рядом, наблюдать, направлять, но не вмешиваться грубо. Кан Олли должна сама прийти к нам. Осознать, кто она. Иначе её сила обратится против нас. — А если она не придёт? — резко спросила Рей. — Если выберет его? Выберет тьму? Мать Цветов медленно перевела взгляд на свиток, и в её глазах отразилась глубокая, древняя печаль. — Тогда пророчество исполнится по самому тёмному пути, — ответила она. — И наша задача будет не возвысить империю, а попытаться спасти то, что ещё можно спасти. Даже если для этого придётся уничтожить сам источник пророчества. Женщины переглянулись. Они понимали, что это значит. Если Золотой Голос выберет тьму, «Цветочные рыцари» должны будут убить его. Убить наследницу их собственной крови, последнюю надежду на исполнение древнего предсказания. — Мы будем ждать, — подвела итог Мать Цветов, и её голос снова стал спокойным, почти безмятежным. — Сакура продолжит наблюдение. Рей подготовит лучших воительниц на случай, если придётся действовать быстро. Хана изучит все возможные способы… нейтрализации, если потребуется. А я… я попробую поговорить с ней. Не как враг, а как наставница. Как когда-то говорила с её матерью. Она опустила взгляд на свиток, и её губы беззвучно зашевелились, повторяя строки пророчества, которые она знала наизусть с самого детства. Строки, которые определяли судьбу её клана на протяжении веков. Строки, которые теперь, казалось, оживали на глазах. В саду за стеной снова забарабанил дождь. Алые камелии вздрагивали под его ударами, но не сдавались, продолжая цвести вопреки всему. Так же, как и «Цветочные рыцари», хранившие своё пророчество и свою веру сквозь столетия, войны и предательства. И теперь их взоры были устремлены на далёкий Сеул, где в прокуренном полумраке «Рубина» пела девушка с голубыми глазами и светлыми волосами, даже не подозревавшая, что за её голосом, за её сердцем и за её выбором уже началась охота.