Голос дьявола

Вечер в «Рубине» только начинал набирать свои тягучие, пряные обороты. Зал, освещённый приглушённым золотистым светом бра и мерцанием свечей на столах, постепенно наполнялся гостями. Мужчины в дорогих костюмах, некоторые — с женщинами, чьи украшения стоили больше, чем иные квартиры в центре Сеула, рассаживались за столиками, затянутые бордовым бархатом. Официанты, словно тени, скользили между ними, разнося напитки и закуски, а со сцены уже лилась мягкая, обволакивающая мелодия — Феликс разминал пальцы, наигрывая что-то из классического джазового репертуара, подготавливая публику к выходу главной звезды вечера. Тэхён стоял у барной стойки, опершись на неё локтем, и лениво потягивал виски из гранёного стакана. Сегодня он был в тёмно-сером, почти чёрном костюме, который сидел на нём как влитая вторая кожа, и в белоснежной рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами. Его тёмные волосы были небрежно зачёсаны назад, открывая острые скулы и тяжёлую линию челюсти, а в глазах, обычно холодных и отстранённых, сегодня тлело что-то смутное, тревожное — предвкушение, смешанное с глухим раздражением. Он ждал гостя. И этот гость ему не нравился. Вернее, не нравилась сама идея его прихода, но он сам его позвал, повинуясь какому-то извращённому, мазохистскому порыву, который и сам не мог до конца объяснить. Дверь главного входа отворилась, и в зал вошёл Хёнджин. Он был одет с той небрежной, чуть расхлябанной элегантностью, которая выдавала в нём человека, привыкшего к деньгам, но не придающего им большого значения. Тёмные, чуть вьющиеся волосы были взъерошены, словно он только что провёл по ним пятернёй, на губах играла та самая мягкая, чуть застенчивая улыбка, которая так обезоруживала женщин, а в глазах — тёплых, карих — плясали озорные искорки. Он был высок, широк в плечах, и двигался с той ленивой, животной грацией, которая заставляла оборачиваться даже самых пресыщенных посетительниц «Рубина». Хёнджин не был членом «Золотой Звезды», но был своим в этом кругу — старый друг детства, брат Хван Наби, той самой госпожи Хван, которая изводила Олли придирками. И сегодня Тэхён, сам не зная зачем, пригласил его «посмотреть на новую игрушку». Хёнджин заметил Тэхёна у бара и, широко улыбнувшись, направился к нему, на ходу пожимая руки знакомым и обмениваясь парой слов с официантами. Он хлопнул Кима по плечу и, не дожидаясь приглашения, уселся на соседний табурет. — Ну и зачем ты меня вытащил? — спросил он, подзывая бармена жестом. — У тебя тут, конечно, уютно, но я думал, ты меня избегаешь после того случая с Наби. Тэхён поморщился. Госпожа Хван, сестра Хёнджина, была его вечной головной болью — истеричная, властная, но незаменимая в управлении «Рубином». А Хёнджин, в отличие от сестры, был лёгким, как пёрышко, и таким же неуправляемым. — Хочу, чтобы ты кое-что увидел, — ответил он, не глядя на друга, и кивнул в сторону сцены. — Сейчас начнётся. Хёнджин проследил за его взглядом, и в этот момент свет в зале чуть притушили, а на сцену вышла она. Олли. Сегодня на ней было длинное, облегающее платье цвета тёмного изумруда, которое струилось по её телу, словно вода, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию. Глубокий вырез на спине открывал бледную, фарфоровую кожу и острые лопатки, а разрез до бедра позволял видеть стройную ногу в изящной лодочке на тонкой шпильке. Светлые волосы были уложены мягкими волнами и рассыпаны по плечам, а на губах алела та самая помада — её боевая раскраска. В голубых глазах, обведённых тёмными тенями, застыло привычное ледяное спокойствие, но где-то в их глубине, если приглядеться, можно было заметить тень — отголосок пережитого ужаса, который она так старательно прятала. Она села на высокий барный стул, закинула ногу на ногу и, поправив микрофонную стойку, кивнула Феликсу. Полились первые аккорды — «Cry Me a River», та самая, что они репетировали в первый день. Её голос, низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, заполнил зал, и на несколько мгновений все разговоры стихли. Хёнджин, подносивший к губам стакан, замер. Он узнал её мгновенно. Эту светловолосую девушку с голубыми глазами, которая сбежала от него, не назвав имени. «Мышка». Та самая, что оставила после себя только смутное ощущение нежности и воздушный поцелуй. Он смотрел на неё, не в силах оторвать взгляд, и в его груди что-то странно сжалось. — Это она, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало искреннее, почти благоговейное изумление. — Та самая девушка, о которой я тебе рассказывал. Мышка. Я встретил её в клубе, мы провели ночь, а утром она исчезла. Я даже имени её не знал. Тэхён, услышав это, замер. Стакан в его руке дрогнул, и виски плеснулось о стенки. «Провели ночь». Эти слова ударили его, словно хлыстом, и внутри, где-то под рёбрами, вспыхнула дикая, неконтролируемая ярость. Он сам не понимал, почему. Какое ему дело до того, с кем спит его певичка? Она — никто, расходный материал, временная замена. Но мысль о том, что Хёнджин — его друг, его почти брат — касался её, целовал её, держал в своих объятиях, вызывала в нём желание крушить и ломать. Он ничего не сказал. Только сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном, и уставился на сцену, прожигая Олли взглядом. Она, словно почувствовав этот взгляд, на мгновение встретилась с ним глазами, и в её лице что-то дрогнуло. Узнавание. Страх. И что-то ещё, чему она сама не могла дать названия. А потом её взгляд скользнул дальше и наткнулся на Хёнджина. Олли едва не сбилась с ритма. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая петь. Он здесь. Хёнджин. Тот самый парень, с которым она провела ночь, пытаясь забыться. Тот, кто называл её «мышкой» и улыбался так, что хотелось верить в чудеса. И он сидит рядом с Тэхёном. Смотрит на неё. Узнал. Она заставила себя продолжать петь, но голос предательски дрожал, а пальцы, сжимавшие микрофонную стойку, побелели. Она видела, как Хёнджин наклонился к Тэхёну и что-то сказал, не сводя с неё глаз. Видела, как лицо Тэхёна превратилось в каменную маску, а в его тёмных глазах вспыхнул опасный, ревнивый огонь. Хёнджин, всё ещё находясь под впечатлением, повернулся к Тэхёну и, даже не подумав понизить голос, спросил с той же лёгкой, почти детской непосредственностью: — Слушай, Тэ, а сколько она стоит? Ну, твоя новая певичка. Я хочу её. На ночь. Или на две. Сколько скажешь. Он произнёс это так, словно речь шла о покупке дорогой вазы или редкого вина. Без злого умысла, без желания унизить — просто как человек, привыкший получать то, что хочет, и не видящий в этом ничего предосудительного. В его мире, мире «Золотой Звезды» и её приближённых, женщины в «Рубине» были товаром. И он, не зная всей подоплёки, искренне полагал, что Олли — одна из них. Тэхён медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на Хёнджина. В его взгляде не было ни ярости, ни гнева — только ледяная, всепоглощающая пустота, которая пугала больше любого крика. Он молчал несколько секунд, и за это время в зале, казалось, даже музыка стала тише, словно сам воздух сгустился от напряжения. — Сколько она стоит? — переспросил он, и его голос прозвучал тихо, почти ласково. Слишком ласково для того, что должно было последовать. — Ты хочешь знать, сколько стоит Кан Олли? Хёнджин, почувствовав перемену в настроении друга, нахмурился и отставил стакан. — Ну да, — ответил он уже менее уверенно. — А что такого? Ты же сам говорил, что у тебя тут новый товар. Я думал… — Ты ошибся, — перебил его Тэхён, и в его голосе прорезалась сталь. Он подался вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума, и Хёнджин инстинктивно отшатнулся, упираясь спиной в барную стойку. — Она не товар. Она моя певичка. И она не продаётся. Он сделал паузу, и его губы растянулись в холодной, хищной усмешке. — Но если тебе так уж интересна цена, — продолжил он, понижая голос до шёпота, который был слышен только им двоим, — то она стоит столько, сколько у тебя нет. И никогда не будет. Хёнджин побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Тэхён уже отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Его взгляд снова устремился на сцену, где Олли, справившись с волнением, продолжала петь, делая вид, что не замечает разворачивающейся у бара драмы. Внутри у Тэхёна всё клокотало. «Она провела с ним ночь». Эти слова жгли его изнутри, словно кислота. Он сам не понимал, почему его это так задело. Олли — никто. Просто певичка, временная замена Хан Нари, расходный материал. Но мысль о том, что кто-то другой прикасался к ней, целовал её, слышал её дыхание в темноте, вызывала в нём животную, неконтролируемую ярость. Он ревновал. Впервые в жизни — по-настоящему, до дрожи, до желания убить. И от этого осознания ему становилось ещё хуже. Потому что он, Ким Тэхён, не имел права ревновать. Не имел права чувствовать что-либо к этой женщине. Она была его слабостью, его проклятием, его наваждением. И он ненавидел её за это. И себя — за то, что не мог ничего с собой поделать. А на сцене Олли допевала последний куплет, чувствуя, как горло сжимается от подступающих слёз. Она видела, как Хёнджин, понурившись, вышел из-за барной стойки и, бросив на неё долгий, растерянный взгляд, покинул зал. Видела, как Тэхён, не оборачиваясь, залпом допил виски и со стуком поставил стакан на стойку. И в этот момент она поняла три вещи. Первое: Хёнджин только что пытался её купить. Второе: Тэхён ему отказал. Не просто отказал — уничтожил одной фразой. И третье, самое страшное: она почувствовала облегчение. Не от того, что её не продали, как вещь. А от того, что он — Тэхён, её мучитель, её тюремщик, человек, убивший у неё на глазах другого, — не захотел её отдавать. «Я сошла с ума, — подумала она, заставляя себя улыбнуться в ответ на жидкие аплодисменты. — Я окончательно и бесповоротно сошла с ума». Она поклонилась и, не глядя больше в зал, ушла за кулисы. Ей нужно было побыть одной. Подальше от этих двоих. Подальше от собственных мыслей, которые пугали её больше, чем любые угрозы. Ночь опустилась на Сеул тяжёлым, влажным покрывалом. Ноябрьский воздух был пропитан моросью — не дождём даже, а мелкой, вездесущей водяной пылью, которая оседала на волосах, ресницах, воротнике пальто и пробирала до костей куда вернее любого ливня. Улица за служебным выходом «Рубина» тонула в густом, желтоватом свете одинокого фонаря, что с тихим, тоскливым жужжанием боролся с наползающей со всех сторон тьмой. В лужах на разбитом асфальте отражались размытые огни редких окон, и в этих отражениях было что-то бесконечно унылое, сиротливое. Олли выскользнула из двери, поёживаясь и кутаясь в старенькое пальто. Сегодняшний вечер высосал из неё все соки без остатка. Горло саднило после трёх отделений, в висках пульсировала тупая, привычная уже боль, а ноги, затянутые в неизменные сапожки на каблуке, молили о пощаде. Но хуже всего было не физическое истощение. Хуже всего была та липкая, тошнотворная смесь страха, облегчения и стыда, что поселилась в груди после сцены у бара. Хёнджин пытался её купить. Как вещь. Как товар. А Тэхён… Тэхён не отдал. И от осознания этого её бросало то в жар, то в холод. Она сделала несколько шагов в сторону автобусной остановки, мечтая лишь об одном: добраться до дома, упасть в свою раскладушку и забыться сном без сновидений. Но не успела она отойти и на десяток метров, как из тени у стены отделилась высокая фигура. Хёнджин. Он стоял, прислонившись плечом к кирпичной кладке, засунув руки в карманы кожаной куртки, и смотрел на неё. Его тёмные, чуть вьющиеся волосы намокли от мороси и прилипли ко лбу, но он, казалось, этого не замечал. В карих глазах, обычно таких тёплых и смешливых, сейчас читалось упрямство, смешанное с чем-то похожим на вину. Он явно ждал её. И, судя по выражению лица, уходить не собирался. Олли замерла на полушаге. Внутри всё сжалось. — Что ты здесь делаешь? — спросила она резче, чем хотела. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Хёнджин отлепился от стены и шагнул к ней, сокращая расстояние. От него пахло всё тем же цитрусовым одеколоном, но теперь к нему примешивался запах выпитого виски и ночной сырости. — Жду тебя, Мышка, — ответил он, и его улыбка, обычно такая обезоруживающая, сейчас показалась Олли почти жалкой. — Хотел поговорить. — Нам не о чем говорить, — отрезала она и попыталась обойти его, но Хёнджин ловко преградил ей путь, встав прямо перед ней. Она вынуждена была остановиться и задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо. — Олли, — произнёс он, и её имя, которое он, видимо, узнал за этот вечер, прозвучало в его устах странно, непривычно. — Я не знал. Клянусь, я не знал, что ты… что ты здесь не по своей воле. Я думал, ты просто работаешь, как все. Тэхён ничего не говорил. Олли горько усмехнулась. — А это что-то меняет? Ты спросил, сколько я стою. Как будто я — вещь. Как будто меня можно купить за деньги. Хёнджин поморщился, словно от удара, и запустил пятерню в мокрые волосы. — Я идиот, — признал он глухо. — Я повёл себя как последний мудак. Просто… я увидел тебя на сцене, и у меня сорвало крышу. Я искал тебя, Мышка. Всю эту неделю искал. Ты исчезла, не оставив ничего, кроме дурацкого воздушного поцелуя. А потом ты оказываешься здесь, в «Рубине» у Тэхёна, и я подумал… я не знаю, что я подумал. Он замолчал, глядя на неё с такой искренней, щенячьей мольбой, что у Олли внутри что-то дрогнуло. Но она тут же подавила это чувство. Нельзя. Нельзя верить никому в этом мире. Особенно тем, кто называет тебя «мышкой» и смотрит так, будто ты — единственный свет в тёмном царстве. — Ты сказал достаточно, — ответила она холодно. — А теперь дай мне пройти. Я устала и хочу домой. Она снова попыталась обойти его, и снова он заступил ей дорогу. — Я провожу тебя, — заявил он тоном, не терпящим возражений. — Мне не нужны провожатые. — А мне плевать, — мягко, но непреклонно ответил Хёнджин. — Уже поздно, район не самый безопасный, а ты — девушка, которая работает в борделе у мафии. Я провожу тебя до двери, и ты ничего с этим не сделаешь. Олли сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. Она устала. Она хотела просто уйти. Но спорить с этим упрямым ослом, стоя под моросящим дождём, было выше её сил. Она резко выдохнула и, не говоря ни слова, зашагала в сторону остановки. Хёнджин тут же пристроился рядом, шагая чуть позади, словно молчаливый страж. Они шли по пустынным, залитым тусклым светом фонарей улицам, и тишину нарушал только звук их шагов да шелест шин редких машин. Олли молчала, глядя прямо перед собой, скрестив руки на груди. Хёнджин тоже молчал, но она кожей чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, полный невысказанных слов. — Тэхён странно на тебя смотрит, — вдруг нарушил молчание он. Его голос прозвучал задумчиво, почти ревниво. Олли споткнулась на ровном месте, но удержалась на ногах. — Не понимаю, о чём ты, — бросила она, не оборачиваясь. — Понимаешь, — возразил Хёнджин. — Я видел его лицо, когда спросил про цену. Он был готов убить меня. Меня, своего друга. Из-за тебя. Тэхён никогда, никогда не ревновал ни одну из своих певичек. А на тебя он смотрит так, будто ты принадлежишь ему. Целиком и полностью. Олли резко остановилась и развернулась к нему лицом. Её голубые глаза, подсвеченные светом фонаря, сверкнули опасным, ледяным огнём. — Я никому не принадлежу, — произнесла она чеканя каждое слово. — Ни тебе, ни Тэхёну, ни «Золотой Звезде». Я здесь по принуждению, и как только отработаю свой долг — исчезну. И вы все меня больше никогда не увидите. А теперь — либо ты идёшь молча, либо я вызываю такси и уезжаю одна. Хёнджин поднял руки в примирительном жесте и замолчал. Оставшуюся часть пути они проделали в полной тишине. Тэхён стоял у окна своего кабинета, выходящего как раз на служебный выход, и смотрел. Он не собирался следить. Просто задержался допоздна, разбирая бумаги, и случайно бросил взгляд в окно. Случайно увидел, как она вышла, кутаясь в пальто. Случайно заметил тень, отделившуюся от стены. Хёнджин. Его друг. Его почти брат. Тот, кому он доверял настолько, насколько вообще способен был доверять людям. Он видел, как Хёнджин преградил ей путь. Видел, как она пыталась обойти его. Видел, как они заговорили — она резко, зло, он — виновато, почти умоляюще. Тэхён не слышал слов за толстым стеклом, но ему и не нужно было. Язык их тел говорил громче любых фраз. Она отталкивала. Он настаивал. А потом они пошли вместе. Она — впереди, прямая, словно натянутая струна. Он — чуть позади, словно пёс, которого отогнали, но который всё равно плетётся за хозяином. Тэхён провожал их взглядом, пока две фигуры не скрылись за поворотом, и в его груди, где-то глубоко под рёбрами, разрасталась чёрная, удушающая пустота. Она пошла с ним. С Хёнджином. После всего, что было между ними — после той ночи в его квартире, после сегодняшнего унижения у бара, — она позволила ему себя провожать. Почему? Из страха? Из вежливости? Или, может быть, он ей всё-таки небезразличен? Тэхён сжал кулаки так, что побелели костяшки. Ногти впились в ладони, но боли он не почувствовал. Перед глазами стояла картина: Хёнджин, наклоняющийся к её уху, его губы почти касаются светлых волос. И то, как она не отшатнулась. Не ударила. Просто пошла рядом. «Она не твоя, — проговорил внутренний голос, холодный и безжалостный. — Она никогда не была твоей. Ты — её тюремщик, её мучитель. Ты убил человека у неё на глазах. Чего ты ждал? Что она бросится в твои объятия?» Он резко развернулся и, схватив со стола стакан, запустил им в стену. Стекло разлетелось вдребезги, осколки брызнули во все стороны, застучали по полу, словно град. Тэхён тяжело дышал, глядя на дело своих рук, и чувствовал, как ярость, только что бушевавшая в нём, медленно сменяется чем-то другим. Чем-то куда более опасным. Осознанием. Он хотел её. Не как певичку. Не как игрушку. Он хотел её всю, целиком, без остатка. Хотел, чтобы эти голубые глаза смотрели только на него. Хотел, чтобы её голос, её смех, её редкие, скупые улыбки принадлежали ему одному. Хотел быть тем, кого она ждёт после работы, кого она позволяет провожать до дома, кому она, может быть, когда-нибудь скажет то, что никогда не говорит никому. Но он не был этим человеком. Он был Ким Тэхён — убийца, владелец борделя, человек, у которого руки по локоть в крови. И единственное, что он мог ей дать, — это боль и страх. Он медленно опустился в кресло, невидящим взглядом уставившись на осколки стекла на полу. В кабинете было тихо, только дождь барабанил по стеклу, и где-то внизу, в холле, слышались приглушённые голоса последних уходящих гостей. Тэхён сидел в темноте, и в его душе царила такая же чернильная, беспросветная тьма. «Она стоит столько, сколько у тебя нет», — сказал он Хёнджину. И это была правда. Но теперь он понял кое-что ещё. Она стоила столько, сколько у него самого никогда не будет. Потому что цена ей — любовь, доверие, нежность. Всё то, что он разучился отдавать много лет назад. Всё то, что было выжжено в нём калёным железом улиц, детского дома и бесконечной череды смертей. Он не мог её получить. Но и отдать не мог. И от этого осознания хотелось выть. Олли остановилась у подъезда и, не оборачиваясь, бросила через плечо: — Дальше я сама. Хёнджин, стоявший в двух шагах позади, не двинулся с места. — Олли, — позвал он тихо. Она замерла, уже взявшись за ручку двери, но не обернулась. — Я не отступлюсь, — сказал он, и в его голосе не было ни угрозы, ни бравады. Только спокойная, упрямая уверенность. — Я знаю, что облажался. Знаю, что ты мне не веришь. Но я докажу тебе, что я не такой, как ты думаешь. Я не Тэхён. Я не покупаю людей. Я просто… я просто хочу узнать тебя. Настоящую. Не Мышку, не певичку из «Рубина». А тебя, Кан Олли. Она стояла, не в силах пошевелиться. Внутри неё боролись десятки противоречивых чувств. Гнев — за то, что он посмел спрашивать цену. Страх — перед тем, что может сделать Тэхён, если узнает. Усталость — от всего этого бесконечного, выматывающего дня. И что-то ещё, крошечное, почти незаметное, тёплое. Робкая, глупая надежда, которую она тут же безжалостно задавила. — Спокойной ночи, Хёнджин, — произнесла она ровно, не оборачиваясь. И скрылась за дверью подъезда. Хёнджин остался стоять под моросящим дождём, глядя на закрытую дверь. Он не знал, сколько простоял так — минуту, пять, десять. В голове звенела пустота, а перед глазами стояло её лицо — уставшее, бледное, с ледяными голубыми глазами, в которых он успел заметить что-то, что дало ему надежду. Он развернулся и медленно побрёл прочь, не замечая ни дождя, ни холода. Он не отступится. Он докажет. Чего бы это ни стоило. А из окна своего кабинета, выходящего на ту же улицу, за ним всё это время наблюдал Тэхён. Он видел, как они остановились у подъезда. Видел, как Хёнджин что-то говорил ей в спину. Видел, как она ушла, не обернувшись. И как Хёнджин остался стоять, глядя ей вслед. Тэхён не знал, что именно сказал его друг. Но он видел достаточно. Хёнджин не шутил. Он действительно увлёкся. Всерьёз. И от этого Тэхёну хотелось крушить всё вокруг. Он резко задёрнул штору и, нашарив в темноте бутылку виски, плеснул в стакан. Залпом выпил, даже не почувствовав вкуса. Потом ещё. И ещё. «Она не твоя», — снова прошептал внутренний голос. — Заткнись, — прохрипел он в пустоту. Но голос не заткнулся. Он продолжал нашёптывать ему эту простую, убийственную истину, пока Тэхён, пьяный и опустошённый, не провалился в тяжёлый, беспокойный сон прямо в кресле своего кабинета. А за окном всё так же монотонно барабанил дождь, смывая с асфальта следы двух людей, которые даже не подозревали, что за ними наблюдали.