Голос дьявола

Частный тренировочный зал «Золотой Звезды» располагался в подвальном этаже одного из зданий, принадлежащих клану, — неприметного снаружи, но оборудованного внутри по последнему слову техники. Здесь не было ни кричащих вывесок, ни случайных посетителей. Только свои. Только те, кому Юнги лично дал допуск. Сони вошла в зал, робко озираясь по сторонам, и её шаги гулким эхом разнеслись по просторному помещению. Здесь пахло кожей, резиной спортивных матов и чем-то металлическим, едва уловимым — возможно, оружием, хранящимся в соседних комнатах. Стены были обиты звукоизолирующими панелями тёмно-серого цвета, пол устелен мягким, но упругим покрытием, а вдоль одной из стен выстроились в ряд груши для битья, манекены и стеллажи с перчатками, бинтами и прочим инвентарём. Под потолком мерно гудели лампы дневного света, заливая зал холодным, безжалостным сиянием, в котором не спрятаться, не укрыться. В центре зала, спиной к входу, стоял Чон Чонгук. Он был одет в свободные чёрные штаны и облегающую футболку, которая не скрывала, а скорее подчёркивала каждый мускул его тренированного тела — широкие плечи, сильные руки с перекатывающимися под кожей мышцами, узкие бёдра. Тёмные волосы были небрежно схвачены в короткий хвост на затылке, открывая резкую линию челюсти и шею, на которой, чуть выше ворота футболки, темнела татуировка — фрагмент какого-то сложного узора, уходящего под ткань. Он медленно, методично бинтовал кисти рук, не оборачиваясь на звук шагов, но Сони знала: он услышал её с первого мгновения. Такие, как Чонгук, слышат всё. — Не стой в дверях, — бросил он, не поворачивая головы. Голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой — привычный, отрывистый тон человека, не привыкшего к церемониям. — Проходи. Раз пришла — значит, хочешь научиться. Я не трачу время на тех, кто сомневается. Сони сглотнула и, набравшись храбрости, шагнула вперёд. Она сама не до конца понимала, зачем согласилась на это. После того случая на складе, когда Чонгук заслонил её от пьяных грузчиков, в груди поселилось странное, тревожное чувство. Не просто благодарность — что-то большее. Что-то, что заставляло её сердце биться быстрее при одном воспоминании о его тёплых, сухих пальцах, на мгновение коснувшихся её ладони. А потом Хосок, словно прочитав её мысли, предложил: «Чонгук отлично обучает самообороне. Попроси его. Он не откажет». И она, краснея и запинаясь, попросила. Теперь она стояла посреди холодного, пахнущего кожей зала, одетая в простые леггинсы и свободную футболку, которые одолжила у Олли, и чувствовала себя совершенно беззащитной. Не от возможной угрозы — от него. От его присутствия, заполнявшего всё пространство. Чонгук наконец закончил с бинтами и повернулся. Его тёмные глаза скользнули по ней — быстро, оценивающе, без тени эмоций. От этого взгляда Сони захотелось сжаться, стать меньше, незаметнее. Но она заставила себя выпрямиться и встретить его взгляд. — Для начала запомни главное правило, — произнёс он, делая шаг к ней. — Самооборона — это не про силу. Это про скорость, внезапность и знание уязвимых мест. Ты не перебьёшь мужика вдвое тяжелее тебя. Но ты можешь ударить его так, что он на несколько секунд потеряет ориентацию. А этих секунд тебе хватит, чтобы убежать. Поняла? — Да, — ответила Сони, и её голос прозвучал тише, чем она рассчитывала. Чонгук чуть заметно поморщился. — Громче. Увереннее. Ты должна звучать так, будто веришь в свои силы, даже если внутри трясёшься от страха. Ещё раз: поняла? — Да! — выкрикнула она, и эхо заметалось под потолком. Чонгук удовлетворённо кивнул и указал на мат в центре зала. — Встань сюда. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты. Руки перед собой. Не сжимай кулаки до побеления — расслабь кисти. Ты не на ринге, ты готовишься защищать свою жизнь. Сони послушно встала на мат, пытаясь повторить его позу. Он обошёл её кругом — медленно, изучающе, словно хищник, оценивающий добычу. Она кожей чувствовала его взгляд, скользящий по её плечам, спине, ногам. От этого внимания внутри всё сжималось в тугой, горячий узел. — Стопы разверни чуть наружу, — скомандовал он, останавливаясь за её спиной. — Не стой как цапля. Тебе нужно устойчивое положение. Она попыталась поправить стойку, но, видимо, сделала что-то не так, потому что в следующую секунду его руки легли на её плечи. Прикосновение было твёрдым, уверенным — он развернул её корпус на пару градусов, поправил наклон. Его пальцы, горячие даже сквозь ткань футболки, задержались на мгновение дольше, чем требовалось, и Сони почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Не от страха. — Вот так, — произнёс он ей на ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Запомни это положение тела. Оно — твоя база. Он отошёл, и Сони едва сдержала разочарованный вздох. Ей вдруг стало холодно без его рук на плечах. Следующий час пролетел как одно мгновение. Чонгук показывал ей базовые удары — локтем, коленом, основанием ладони. Объяснял, куда бить, чтобы гарантированно выиграть время: в кадык, в солнечное сплетение, в пах, по глазам. Его голос звучал ровно, методично, словно он читал лекцию, но Сони видела, как в его тёмных глазах постепенно разгорается что-то, похожее на интерес. Не профессиональный — личный. — Теперь попробуй на мне, — сказал он, останавливаясь напротив неё. — Ударь меня. В полную силу. Не бойся сделать больно. Сони замерла. Ударить его? Этого человека, который возвышался над ней, словно скала? Чьи мышцы перекатывались под футболкой при каждом движении? Она смотрела на его спокойное, невозмутимое лицо и чувствовала, как внутри нарастает паника. — Я не могу, — прошептала она. — Можешь, — отрезал он. — Ударь. Сейчас. Она замахнулась — неуклюже, нелепо, — и её кулак, описав широкую дугу, устремился к его груди. Чонгук легко, почти лениво перехватил её запястье и, используя инерцию её же движения, развернул её спиной к себе, прижав к своей груди. Его рука легла на её живот, удерживая на месте, а губы оказались у самого уха. — Слишком медленно, — прошептал он, и от его дыхания волоски на её шее встали дыбом. — Слишком предсказуемо. Ты замахивалась, как в кино. В реальной жизни тебя убьют за этот замах. Бей резко, от локтя, без предупреждения. Поняла? Сони не могла вымолвить ни слова. Она чувствовала жар его тела, прижатого к её спине, твёрдость его груди, стальную хватку на своём запястье. Её сердце колотилось где-то в горле, а мысли путались. Он был так близко — ближе, чем кто-либо когда-либо был. И это пугало её до дрожи. Не потому, что она боялась его. А потому, что не боялась. — Поняла? — повторил он, и в его голосе прорезалось нетерпение. — Д-да, — выдавила она. Он отпустил её, и она, пошатнувшись, отступила на шаг. Её щёки горели, а ноги дрожали. Чонгук смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла понять. Не раздражение. Скорее — замешательство. Словно он сам не ожидал, что их близость вызовет в нём такой отклик. — Ещё раз, — скомандовал он, и его голос прозвучал хриплее, чем обычно. — Бей. Без замаха. Она попробовала снова. И снова. И снова. Чонгук каждый раз блокировал её удары, поправлял стойку, показывал, как двигаться. Их руки то и дело соприкасались, тела сближались, и с каждым разом воздух между ними становился всё более наэлектризованным. Сони уже не думала о правильности ударов — она думала только о том, как его пальцы ощущаются на её коже, как его дыхание щекочет шею, как его глаза, тёмные и бездонные, смотрят на неё с каким-то новым, голодным выражением. В какой-то момент, пытаясь нанести особенно резкий удар, она потеряла равновесие и начала падать. Чонгук среагировал мгновенно — подхватил её за талию, не давая рухнуть на мат. Но инерция была слишком сильна, и они оба повалились — он на спину, она сверху, прижатая к его груди. На несколько секунд мир замер. Сони лежала на нём, чувствуя, как его сердце — сильное, мощное — колотится под её ладонями, прижатыми к его груди. Её лицо было в каких-то сантиметрах от его лица. Она видела каждую чёрточку: тёмные брови, чуть нахмуренные, длинные ресницы, которые она раньше не замечала, тонкий шрам над верхней губой — старый, едва заметный. Его дыхание, тёплое и неровное, касалось её губ. Его руки всё ещё лежали на её талии — не удерживая, просто лежали. И в его тёмных глазах, устремлённых на неё, не было ни насмешки, ни превосходства. Только что-то древнее, первобытное, заставляющее её сердце биться в унисон с его. Время тянулось, словно расплавленный воск. Они не двигались. Не говорили. Только смотрели друг на друга, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. Сони чувствовала, как его пальцы чуть сжимаются на её талии — не сильно, почти неосознанно. Она видела, как его взгляд опускается на её губы и задерживается там на долю секунды. А потом снова поднимается к глазам. И в этот момент она поняла: если он сейчас её поцелует, она не оттолкнёт. Но Чонгук не поцеловал. Он медленно, словно преодолевая сопротивление, разжал пальцы и мягко, почти нежно отстранил её от себя, помогая подняться. Сони встала на нетвёрдых ногах, чувствуя, как внутри всё дрожит. Он тоже поднялся — одним плавным, хищным движением — и отступил на шаг, увеличивая дистанцию. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глубине тёмных глаз она успела заметить тень того самого голода, который только что видела так близко. — На сегодня хватит, — произнёс он глухо, отводя взгляд и начиная разбинтовывать руки. Движения его были резкими, почти злыми. — Ты делаешь успехи. Но нужно ещё много работать. Сони стояла, не в силах пошевелиться. Внутри неё бушевала буря. Она хотела что-то сказать — спросить, почему он отстранился, почему смотрел на её губы, почему его руки дрожали, когда он её держал. Но слова застревали в горле. — Спасибо, — наконец выдавила она. — За урок. Чонгук кивнул, не поднимая глаз. — Завтра в то же время. Не опаздывай. Она кивнула и, развернувшись, направилась к выходу. Её шаги гулко отдавались в пустом зале. Уже взявшись за ручку двери, она на мгновение замерла и, не оборачиваясь, тихо спросила: — Чонгук? — Мм? — Почему вы меня учите? Почему согласились? За её спиной повисла долгая, тяжёлая пауза. А потом она услышала его голос — тихий, хриплый, лишённый привычной резкости: — Потому что не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Сони зажмурилась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Не от горя — от какого-то огромного, переполняющего её чувства, которому она пока не могла дать названия. Она выскользнула за дверь, и та мягко закрылась за ней, отрезая её от зала, от Чонгука, от этого странного, мучительного напряжения, повисшего между ними. А Чонгук остался стоять посреди пустого зала, глядя на закрытую дверь. Его пальцы, всё ещё сжимающие бинты, дрожали. Он сам не понимал, что с ним происходит. Эта девушка — маленькая, неуклюжая, с глазами, полными страха и решимости одновременно, — пробудила в нём что-то, что он считал давно умершим. Он хотел защищать её. Хотел быть рядом. Хотел касаться её снова и снова. И это желание пугало его до чёртиков. Потому что такие, как он, не имеют права на нежность. А такие, как она, не должны связываться с такими, как он. Он резко выдохнул и, швырнув бинты на скамью, направился к груше для битья. Ему нужно было выпустить пар. Выбить из себя это липкое, невыносимое чувство, которому он отказывался давать название. Удар. Ещё удар. Ещё. Кожа на костяшках лопнула, но он даже не заметил боли. В голове билась только одна мысль: «Завтра. Завтра она снова придёт». И от этой мысли его сердце, обычно холодное и отстранённое, пропускало удар.

***

Смена закончилась. Последние гости «Рубина» разошлись, унося с собой аромат дорогого алкоголя и приторных духов, и заведение погрузилось в ту особенную, вязкую тишину, какая бывает только в местах, живущих ночной жизнью, когда наступает короткий час затишья перед уборкой и подготовкой к новому вечеру. Олли, всё ещё в сценическом платье — том самом, изумрудном, с открытой спиной, — но уже без туфель, которые она скинула у входа в гримёрку, поднялась по узкой служебной лестнице на крошечный балкончик, о существовании которого знали немногие. Балкон выходил на задний двор «Рубина» — унылый пятачок асфальта, заставленный мусорными баками и ящиками из-под алкоголя, но отсюда, с высоты третьего этажа, открывался вид на ночной Сеул. Море огней, рассыпанных по холмам, уходящих вдаль, к самому горизонту, где небо сливалось с тёмной гладью реки Ханган. В этот час город казался почти мирным, почти красивым — если не думать о том, что творится в его тенях. Олли облокотилась на холодные, влажные от недавнего дождя перила и достала из кармана юбки, которую накинула поверх платья, смятую пачку сигарет. Пальцы, ещё дрожащие после выступления, после взглядов Тэхёна из зала, после воспоминаний о Хёнджине, провожавшем её до дома, с трудом выудили одну. Она сунула её в губы, прикурила от дешёвой зажигалки, купленной в круглосуточном магазине у дома, и глубоко, жадно затянулась. Дым обжёг горло, и без того саднящее после трёх отделений, но Олли лишь прикрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается знакомое, горьковатое спокойствие. Она редко курила — только в такие вот моменты, когда нервы были натянуты до предела, а внутри всё звенело от невысказанных слов и непрожитых эмоций. Сегодня был именно такой момент. Она смотрела на огни города, на тёмную ленту реки вдалеке, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад она и представить не могла, что будет стоять на балконе борделя, принадлежащего мафии, в платье, которое ей выдали как униформу, и курить, глядя на ночной Сеул. А теперь это стало её реальностью. Её тюрьмой. Её… домом? Нет, это слово здесь не подходило. За спиной скрипнула дверь. Олли вздрогнула и резко обернулась, едва не выронив сигарету. На пороге балкона, заполняя собой весь дверной проём, стоял Тэхён. Он был без пиджака, в одной белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и верхние пуговицы были расстёгнуты, открывая шею и острые линии ключиц. В одной руке он держал стакан с виски — своим неизменным спутником в последние недели, — а другой опирался о косяк. Его тёмные волосы были растрёпаны, словно он только что провёл по ним пятернёй, а в глазах — тёмных, глубоких, подсвеченных тусклым светом из коридора, — читалось что-то, чему Олли не могла дать названия. Не гнев. Не раздражение. Скорее — усталое, почти обречённое любопытство. Он не ожидал её здесь увидеть. Это было очевидно по тому, как на мгновение замер, заметив её фигуру в полумраке. А потом его взгляд упал на тлеющий огонёк сигареты в её пальцах, и лицо его неуловимо изменилось — стало жёстче, холоднее. — Ты куришь, — произнёс он. Это был не вопрос — констатация факта, произнесённая низким, чуть хрипловатым голосом. Он шагнул на балкон, и пространство, и без того крошечное, сразу стало тесным, душным, наполненным его присутствием. Дверь за ним мягко закрылась, отрезая их от света коридора и оставляя вдвоём в полумраке, нарушаемом лишь далёкими огнями города да тлеющим кончиком её сигареты. Олли сглотнула. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел — привычная уже реакция на его близость. Она не знала, что он здесь делает. Может быть, у него был свой ритуал — приходить на этот балкон после закрытия, пить виски и смотреть на город. А теперь она вторглась в его убежище. Или он — в её. — Курю, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, безразлично. — А что, в контракте был пункт о запрете? Она сделала ещё одну затяжку — нарочито медленно, вызывающе, — и выпустила дым в сторону, подальше от него. Ветер тут же подхватил серую струйку и унёс в ночь, к далёким огням. Тэхён не ответил сразу. Он подошёл ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы она почувствовала исходящий от него жар, смешанный с запахом виски и дорогого одеколона, — и облокотился о перила рядом с ней, глядя не на неё, а на город. Его профиль, подсвеченный далёкими огнями, был резким, почти грубым: тяжёлая челюсть, прямой нос, губы, сжатые в тонкую линию. Молчание затягивалось, становилось вязким, невыносимым. — Я не люблю, когда девушки курят, — наконец произнёс он. Голос его прозвучал глухо, без привычной угрозы или насмешки. Просто усталая констатация факта, брошенная в ночную пустоту. Он даже не смотрел на неё — продолжал разглядывать огни, словно там, вдалеке, было что-то гораздо более интересное. Олли хмыкнула, стряхивая пепел за перила. — А я не люблю, когда мне указывают, что делать, — парировала она. — Но, как видишь, мы обе вынуждены мириться с тем, что нам не нравится. Она ожидала вспышки гнева, резкого движения, угрозы — всего того, к чему уже успела привыкнуть за эти недели. Но Тэхён не взорвался. Вместо этого он медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его тёмных глазах, в которых обычно не отражалось ничего, кроме холода, сейчас мерцало что-то иное. Что-то живое, тёплое, почти человеческое. Усталость. И странная, горькая нежность, которую он, казалось, сам не понимал и не принимал. — Ты права, — сказал он тихо. — Мы обе. Он снова отвернулся к городу, поднося стакан к губам и делая глоток. Олли смотрела на него, не в силах отвести взгляд, и чувствовала, как внутри что-то дрожит, ломается, перестраивается. Она привыкла видеть в нём монстра — хладнокровного убийцу, тюремщика, человека, который душил её в гримёрке и угрожал пистолетом. Но сейчас, в этом тусклом свете, с этим усталым, почти сломленным выражением лица, он казался… другим. Обычным. Уязвимым. — Почему ты здесь? — спросила она, и её голос прозвучал мягче, чем она хотела. — Разве у тебя нет кабинета, чтобы пить в одиночестве? Тэхён хмыкнул — коротко, невесело. — Есть. Но там слишком тихо. А здесь… — он сделал паузу, подбирая слова, — здесь хотя бы ветер. Олли не нашлась, что ответить. Она сделала последнюю затяжку и, затушив сигарету о перила, бросила окурок вниз, в темноту двора. Они стояли рядом — плечом к плечу, почти касаясь друг друга, — и смотрели на город. Молчание между ними больше не было враждебным. Оно было… странным. Почти уютным. Словно два измученных, загнанных зверя нашли временное убежище на этом крошечном балконе и решили не трогать друг друга. — Хёнджин провожал тебя вчера, — вдруг произнёс Тэхён. Это не было вопросом. И не было обвинением. Просто ещё одна констатация факта, брошенная в пустоту, словно камень в воду. Но Олли почувствовала, как воздух между ними сгустился, стал тяжёлым, колючим. — Ты следил за мной? — спросила она, не оборачиваясь. — Я видел из окна, — ответил он ровно. — Случайно. Олли горько усмехнулась. — Случайно. Конечно. Она не верила ему. И он, кажется, знал это. Но спорить не стал. Вместо этого он снова поднёс стакан к губам, сделал глоток и, помедлив, произнёс: — Он хороший парень. Хёнджин. Лучше, чем я. Лучше, чем все мы. Олли резко повернулась к нему, и её голубые глаза, подсвеченные далёкими огнями, сверкнули. — Ты это к чему? — спросила она резко. — Пытаешься меня сосватать? Или предупреждаешь, чтобы я не смела даже смотреть в его сторону? Тэхён наконец повернулся к ней лицом. Они стояли так близко, что она чувствовала тепло его дыхания, смешанное с запахом виски. Его тёмные глаза впились в неё — не холодно, не угрожающе, а с какой-то отчаянной, почти молящей жадностью. — Я не знаю, — ответил он честно, и в его голосе прорезалась та самая хрипотца, которая появлялась только в моменты, когда он терял контроль. — Я, чёрт возьми, не знаю, Олли. Я просто… я не хочу, чтобы ты курила. И не хочу, чтобы он тебя провожал. И не хочу видеть тебя на сцене в этом чёртовом платье перед всеми этими уродами. И я ненавижу себя за то, что чувствую всё это. Потому что ты — никто. Просто певичка, которая отрабатывает долг. Ты не должна значить для меня хоть что-то. Но ты значишь. И я не знаю, что с этим делать. Он замолчал, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон. Олли смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Внутри неё всё перевернулось. Вот оно. То, что она боялась услышать. То, что она сама чувствовала, но гнала от себя, словно проклятие. Он не просто ревновал. Не просто хотел контролировать. Он… чувствовал. По-настоящему. Так же, как она. И от этого осознания ей стало страшно. Страшнее, чем когда он душил её. Страшнее, чем когда она видела его руки в крови. — Тэхён… — начала она, но он перебил её, резко отстраняясь и отводя взгляд. — Забудь, — бросил он глухо. — Я пьян. Несу чушь. Просто… не кури больше. Терпеть не могу этот запах. Он развернулся и, распахнув дверь, шагнул в коридор. Олли осталась стоять на балконе, глядя ему вслед. Дверь закрылась, и она снова осталась одна — с бешено колотящимся сердцем, дрожащими пальцами и эхом его слов, звенящим в ушах. «Ты значишь. И я не знаю, что с этим делать». Она закрыла лицо руками и глубоко, прерывисто вздохнула. Ветер трепал её волосы, холодил обнажённую спину, но она не чувствовала холода. Внутри неё бушевал пожар. И она не знала, сможет ли когда-нибудь его потушить.