Голос дьявола

Сони стояла на тротуаре, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене переулка, и не могла отвести взгляд от лужи крови, растекающейся по асфальту. Кровь была тёмной, почти чёрной в свете одинокого фонаря, и пахла железом — этот запах, смешанный с сыростью ноябрьского вечера, намертво въелся в её ноздри. Она смотрела на неё и не могла пошевелиться. Её тело словно окаменело, превратилось в статую, и только сердце колотилось где-то в горле — гулко, болезненно, готовое вырваться наружу. Это произошло несколько минут назад. Всего несколько минут, которые растянулись в вечность. Она шла из «Топаза» после смены — Хосок отпустил её пораньше, сказал, что сегодня тихий вечер и она заслужила отдых. Она решила пройтись пешком, подышать свежим воздухом, развеять мысли о Чонгуке, о вчерашнем уроке самообороны, о том, как его руки ощущались на её талии, когда они упали на мат. Она свернула в переулок — короткий путь к автобусной остановке, — и вдруг услышала крик. Резкий, отчаянный, полный животного ужаса. А потом — выстрел. Один-единственный, но такой громкий, что у неё заложило уши. Она замерла, а потом, повинуясь какому-то глупому, самоубийственному порыву, выглянула из-за угла. И увидела. Мужчина — высокий, в тёмном пальто — лежал на асфальте, раскинув руки неестественно, словно сломанная кукла. Над ним стоял другой мужчина, с пистолетом в руке, и что-то говорил — тихо, почти ласково, — но Сони не слышала слов, только видела, как шевелятся его губы. А потом убийца поднял голову и посмотрел прямо на неё. Их взгляды встретились на долю секунды. У него было обычное, ничем не примечательное лицо — такое, которое забудешь через минуту. Только глаза… глаза были пустыми, мёртвыми, словно у акулы. Он улыбнулся — коротко, холодно, — и, не торопясь, скрылся в тени переулка. Сони осталась стоять, вжавшись в стену, и смотрела, как кровь убитого мужчины растекается по асфальту, подбираясь к носкам её туфель. Она не помнила, как достала телефон. Не помнила, как набрала номер. Просто в какой-то момент услышала в трубке знакомый, встревоженный голос Чонгука: — Сони? Что случилось? И тогда она закричала. Не словами — просто криком, полным ужаса и отчаяния, который вырвался из самой глубины её существа. Она кричала и не могла остановиться, пока не услышала сквозь пелену паники его голос, твёрдый и спокойный: — Стой на месте. Никуда не уходи. Я еду. Чонгук приехал через семь минут. Он нарушил все возможные правила дорожного движения, пролетел на красный свет и, вероятно, оставил свою машину прямо посреди проезжей части, потому что когда Сони, всё ещё прижимающаяся к стене и дрожащая, подняла глаза, он уже был рядом. Высокий, в своей неизменной кожаной куртке, наброшенной поверх чёрной водолазки, он возник словно из ниоткуда и заслонил собой всё — и переулок, и лужу крови, и мёртвое тело, которое она всё ещё видела краем глаза. Он не стал задавать глупых вопросов вроде «ты в порядке?». Он просто снял с себя куртку и накинул ей на плечи. Тяжёлая кожа, всё ещё хранящая тепло его тела, опустилась на неё, словно защитный кокон, и Сони вцепилась в неё пальцами, чувствуя, как сквозь ткань просачивается его запах — древесный, терпкий, успокаивающий. — Смотри на меня, — приказал он тихо, но твёрдо. — Только на меня. Больше ни на что. Она подняла глаза. Его лицо было совсем близко — резкие черты, тёмные глаза, в которых сейчас не было ни холода, ни отстранённости. Только сосредоточенная, почти яростная забота. Он взял её лицо в свои ладони — большие, горячие, с грубой кожей, — и заставил смотреть только на него. — Ты в безопасности, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. — Я здесь. Никто тебя не тронет. Ты меня слышишь? Сони судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Губы дрожали, а по щекам текли слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать. Чонгук убрал руки с её лица, достал телефон и, отойдя на пару шагов, кому-то коротко позвонил. Она слышала обрывки фраз: «…переулок за „Топазом“… …труп, свидетель… …нет, не наше, чужое… …пришлите чистую группу, тихо». Он говорил быстро, по-деловому, и в этом было что-то странно успокаивающее. Он контролировал ситуацию. Он знал, что делать. А значит, ей не нужно было думать. Не нужно было ничего решать. Закончив разговор, он вернулся к ней и, не говоря ни слова, обнял за плечи и повёл прочь из переулка. Она шла, спотыкаясь, всё ещё закутанная в его куртку, и чувствовала, как его рука — сильная, надёжная — придерживает её, не давая упасть. Он усадил её в свою машину, пристегнул ремень, и они поехали. Сони не спрашивала куда. Ей было всё равно. Главное — подальше от этого переулка, от этой крови, от этих пустых, мёртвых глаз. Квартира Чонгука оказалась совсем не такой, какой она её представляла. Сони ожидала увидеть мрачное, аскетичное жилище холостяка — минимум мебели, холодные тона, возможно, оружие на стенах. Но реальность её удивила. Это была просторная, светлая квартира в новом жилом комплексе где-то в центре Сеула. Огромные окна от пола до потолка выходили на ночной город, и в них, словно в гигантском киноэкране, мерцали тысячи огней. Мебель была дорогой, но простой — большой кожаный диван, низкий журнальный столик из тёмного дерева, книжные полки, заставленные не только книгами, но и какими-то статуэтками, фотографиями в рамках. На одной из них она заметила семерых парней — совсем юных, смеющихся, обнимающих друг друга. Основатели «Золотой Звезды» в молодости. Чонгук на фото выглядел почти мальчишкой — с длинными волосами и открытой, беззаботной улыбкой, которую она никогда не видела в реальности. Чонгук провёл её в гостиную, усадил на диван и, бросив короткое «сиди здесь», исчез на кухне. Сони осталась одна, кутаясь в его куртку, которая всё ещё пахла им. Она смотрела в окно на огни города и пыталась дышать ровно, но перед глазами то и дело всплывала картина: лужа крови, растекающаяся по асфальту, и пустые глаза убийцы. Её передёрнуло. Чонгук вернулся через несколько минут. В руках он держал поднос с двумя кружками, от которых поднимался пар, и тарелку с чем-то, похожим на рисовые пирожки. Он поставил поднос на журнальный столик и сел рядом с ней — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. — Пей, — сказал он, протягивая ей кружку. — Это горячий шоколад. Помогает. Сони взяла кружку обеими руками. Тепло обожгло замёрзшие пальцы, и она, сама того не замечая, сделала глоток. Шоколад был густым, сладким, с лёгкой горчинкой — совсем не таким, как тот растворимый порошок, который они с Олли пили по утрам. Он обжёг горло и провалился в желудок, оставляя после себя приятное, согревающее тепло. — Я не знаю, что это было, — прошептала она, не глядя на него. — Я просто шла домой, а потом услышала выстрел. И он… он посмотрел на меня. Убийца. Посмотрел и улыбнулся. Как будто я — никто. Как будто моя жизнь ничего не значит. Чонгук молчал, но она чувствовала, как напряглось его тело рядом с ней. — Ты не никто, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал глухо, с трудом. — Ты не никто, Сони. Она подняла на него глаза. Он смотрел не на неё, а куда-то в окно, на огни города, и его лицо было мрачным, почти страдальческим. Желваки ходили на скулах, а пальцы, сжимающие кружку, побелели. — Я должен был быть там, — сказал он, и в его голосе прорезалась та самая хрипотца, которая появлялась, когда он терял контроль. — Я должен был встретить тебя после смены. Хосок говорил, что ты пойдёшь одна, а я… я решил, что это будет выглядеть странно, если я снова появлюсь. Я боялся тебя напугать. Своей… навязчивостью. Он горько усмехнулся и покачал головой. — Идиот. Я идиот. Если бы я был там, ты бы этого не увидела. Я бы не дал тебе это увидеть. Сони смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Его профиль, подсвеченный огнями города, был резким, почти грубым, но в этот момент она видела не владельца «Алмаза», не члена мафиозного клана, не человека, который ломает кости на допросах. Она видела того самого мальчишку с фотографии — уязвимого, напуганного, который только что осознал, что чуть не потерял что-то важное. — Ты не мог знать, — тихо сказала она. — Это не твоя вина. Чонгук резко повернулся к ней, и его тёмные глаза впились в неё с какой-то отчаянной, голодной жадностью. — Моя, — возразил он. — Всё, что с тобой происходит, — моя вина. Потому что я… я не должен был позволять этому случиться. Я не должен был позволять тебе быть одной. Я не должен был позволять себе… Он осёкся, не закончив фразу. Отвёл взгляд, уставился в пол. Его дыхание стало тяжёлым, рваным. — Что позволять? — тихо спросила Сони, и её сердце забилось быстрее. Чонгук молчал. В комнате было слышно только их дыхание да далёкий шум города за окном. Наконец он поднял голову и посмотрел на неё — прямо, без привычной брони, без масок. — Чувствовать, — произнёс он глухо. — Я не должен был позволять себе чувствовать то, что я чувствую. Когда я с тобой. Когда я думаю о тебе. Когда я представляю, что с тобой что-то случится. Сони замерла. Внутри неё всё перевернулось. Она смотрела на него — на этого большого, сильного, пугающего мужчину, который только что признался ей в том, в чём, возможно, не признавался никому и никогда. И в этот момент её собственный страх, её шок от увиденного убийства отступили на второй план. Остался только он. И она. Она медленно, очень медленно, протянула руку и накрыла его ладонь, лежащую на колене. Его пальцы дрогнули, но он не отдёрнул руку. Наоборот — перевернул её и переплёл их пальцы, сжимая так, словно боялся, что она исчезнет. Они просидели так долго — молча, держась за руки, глядя на ночной город за окном. Сони допила свой шоколад, и Чонгук, не говоря ни слова, забрал у неё пустую кружку и поставил на стол. Потом он встал, принёс из спальни плед и укрыл её ноги. Она наблюдала за ним, чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое тепло. Забота. Не показная, не вынужденная. Настоящая. — Оставайся сегодня здесь, — сказал он, снова садясь рядом. — Уже поздно. Я постелю тебе в гостевой. А завтра… завтра что-нибудь придумаем. Сони хотела возразить — сказать, что ей нужно домой, что Олли будет волноваться. Но вместо этого она просто кивнула. Ей не хотелось уходить. Не хотелось покидать это странное, неожиданное убежище, где она чувствовала себя в безопасности. Впервые за долгое время — по-настоящему в безопасности. Чонгук отвёл её в гостевую спальню — небольшую, но уютную комнату с широкой кроватью, застеленной свежим бельём. Он принёс ей чистую футболку — свою, огромную, пахнущую им, — и, смущённо буркнув «спокойной ночи», вышел, прикрыв за собой дверь. Сони переоделась, легла в кровать и уставилась в потолок. Футболка Чонгука была ей до колен, и от неё пахло тем же древесным, терпким ароматом, что и от его куртки. Она уткнулась носом в ткань и закрыла глаза. Перед глазами снова всплыл переулок, кровь, пустые глаза убийцы. Она вздрогнула и зажмурилась сильнее. И вдруг услышала тихий стук в дверь. — Да? — отозвалась она шёпотом. Дверь приоткрылась. На пороге стоял Чонгук — всё в той же чёрной водолазке, босой, с взлохмаченными волосами. Он выглядел неуверенно, почти растерянно. — Я просто… — начал он и осёкся. — Ты как? Нормально? Сони смотрела на него и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от страха. От благодарности. От этого неловкого, неуклюжего проявления заботы, которое было для него, наверное, труднее любого боя. — Нет, — честно ответила она. — Не нормально. Но… уже лучше. Спасибо. Чонгук кивнул и уже собирался закрыть дверь, но она остановила его: — Чонгук? — Мм? — Можно… можно ты побудешь здесь? Просто посидишь рядом? Я боюсь закрывать глаза. Мне кажется, я снова увижу его. Он замер. На его лице отразилась целая гамма эмоций — удивление, недоверие, что-то похожее на боль. А потом он молча вошёл в комнату, взял стул, стоявший у письменного стола, и поставил его рядом с кроватью. Сел, откинувшись на спинку, и посмотрел на неё. — Спи, — сказал он тихо. — Я здесь. Никто не придёт. Сони повернулась на бок, лицом к нему, и натянула одеяло до подбородка. Она смотрела на его профиль, подсвеченный тусклым светом из окна, и чувствовала, как веки тяжелеют. Страх никуда не делся — он всё ещё пульсировал где-то глубоко внутри, — но теперь он был приглушённым, далёким. Рядом с ним она могла дышать. Рядом с ним она могла уснуть. — Чонгук, — прошептала она, уже проваливаясь в дрёму. — Мм? — Ты хороший. Настоящий. Не верь тем, кто говорит иначе. Он ничего не ответил. Только его пальцы, лежащие на колене, чуть дрогнули. А потом она уснула — глубоко, без сновидений, впервые за долгое время чувствуя себя в полной безопасности. И Чонгук сидел рядом, глядя на её спящее лицо, и думал о том, что эта маленькая, хрупкая девушка только что сказала ему то, что он не слышал от других очень, очень давно. И от этих простых, наивных слов в его груди что-то сдвинулось — старое, заржавевшее, давно похороненное под слоями брони. Он просидел так до самого рассвета, охраняя её сон. И когда первые лучи солнца заглянули в окно, он всё ещё был там — уставший, но ни капли не сожалеющий. Потому что в эту ночь, в этой тихой комнате, глядя на спящую девушку, он впервые за много лет почувствовал себя не монстром. А просто человеком. Которому есть кого защищать.

***

Кабинет Тэхёна в «Рубине» был погружён в густой, вязкий полумрак, который, казалось, сочился из самих стен, пропитанных многолетним дымом дорогих сигар и приторным ароматом увядших духов. Тяжёлые бордовые шторы были наглухо задёрнуты, не пропуская внутрь даже намёка на дневной свет, и единственным источником освещения служила тусклая настольная лампа под зелёным стеклянным абажуром, отбрасывавшая на массивный дубовый стол и суровое лицо хозяина кабинета резкие, дрожащие тени. Тэхён сидел в своём кресле — высоком, с потёртой кожаной обивкой, которая помнила ещё предыдущего владельца, — и лениво вертел в пальцах стакан с виски. Кубики льда тихо позвякивали о стекло, и этот звук был единственным, что нарушало тишину, пока перед ним, словно рассерженная гарпия, расхаживала из угла в угол госпожа Хван. Её каблуки выбивали по паркету нервную, раздражённую дробь, а руки, унизанные серебряными кольцами, то взлетали в воздух в театральных жестах, то судорожно поправляли и без того безупречный пучок тёмных волос. — Она невыносима! — восклицала Наби, и её голос, обычно холодный и сдержанный, сейчас срывался на визгливые нотки. — Эта девчонка совершенно не признаёт субординации! Я делаю ей замечание — она огрызается! Я прошу её переодеться в более подобающий наряд — она закатывает глаза и демонстративно надевает то, что ей вздумается! Вчера, ты только представь, она посмела сказать мне, что я ничего не понимаю в музыке! Мне! Хван Наби, которая работала с лучшими вокалистками Сеула задолго до того, как эта выскочка научилась держать микрофон! Она остановилась прямо перед столом, оперлась на него ладонями и подалась вперёд, сверля Тэхёна горящим от негодования взглядом. Её лицо, обычно холодное и надменное, сейчас раскраснелось, а в глазах пылала самая настоящая, искренняя ненависть — ненависть женщины, чью власть и авторитет посмели поставить под сомнение. — Ты должен что-то сделать, Тэхён! — потребовала она, и её голос сорвался на шипение. — Поставь её на место! Накажи! Штраф, карцер, что угодно! Если эта певичка будет и дальше вести себя так, как ей заблагорассудится, дисциплина в «Рубине» рухнет! Другие девушки начнут смотреть на неё и думать, что им тоже всё позволено! Ты понимаешь, чем это грозит? Тэхён слушал её, не перебивая. Его лицо оставалось бесстрастным, почти сонным — он медленно поднёс стакан к губам, сделал глоток, и виски обожгло горло приятным теплом. Кубики льда снова звякнули. Он смотрел на госпожу Хван, но видел перед собой не её, а другое лицо — бледное, с огромными голубыми глазами, в которых плескался ледяной ужас, когда он приставил пистолет к её виску. Её дрожащие губы. Её пальцы, судорожно вцепившиеся в край его куртки, когда Мари заставила его опустить оружие. Он помнил это. Помнил каждую секунду. И помнил, как внутри него что-то оборвалось, когда он понял, что мог потерять её. Не из-за врагов, не из-за «Цветочных рыцарей», а из-за собственной слепой, животной ярости. Госпожа Хван, не дождавшись ответа, выпрямилась и скрестила руки на груди. Её губы сжались в тонкую, недовольную линию. — Ты меня вообще слушаешь? — спросила она с плохо скрываемым раздражением. — Я требую, чтобы ты принял меры! И тогда Тэхён наконец пошевелился. Он медленно, очень медленно поставил стакан на стол — стекло глухо стукнуло о дерево, — и поднял глаза на Наби. В его взгляде, только что ленивом и сонном, вспыхнуло что-то тёмное, опасное. Та самая пустота, которая появлялась в его глазах перед тем, как он убивал. Госпожа Хван, знавшая его много лет, мгновенно почувствовала перемену и инстинктивно отступила на шаг. — Ты закончила? — спросил он тихо, почти ласково. Слишком ласково для того, что должно было последовать. Наби сглотнула и, стараясь сохранить остатки достоинства, вздёрнула подбородок. — Я… да. Но я ожидаю, что ты… — А теперь послушай меня, — перебил её Тэхён, и его голос, только что тихий, вдруг стал похож на удар хлыста. — Внимательно. Очень внимательно. Потому что повторять я не буду. Он поднялся из кресла — медленно, словно хищник, разминающий мышцы перед броском, — и обошёл стол, останавливаясь в шаге от госпожи Хван. Она невольно попятилась, упираясь спиной в книжный шкаф. Тэхён навис над ней, и его тень поглотила её целиком. — Кан Олли — моя певичка, — произнёс он, чеканя каждое слово. — Она поёт в моём заведении. Она носит то, что я ей даю. Она делает то, что я ей говорю. И только я имею право решать, наказывать её или нет. Не ты. Ты — всего лишь управляющая, Наби. Твоя задача — следить за порядком, а не изводить моих людей своими бесконечными придирками. Госпожа Хван побледнела. Её губы задрожали, но она всё ещё пыталась сохранить лицо. — Я всего лишь хочу, чтобы в «Рубине» была дисциплина! — воскликнула она, и её голос сорвался. — Эта девчонка… — Эта девчонка, — снова перебил её Тэхён, и его глаза опасно сузились, — стоит для меня больше, чем ты можешь себе представить. И если я ещё раз услышу, что ты донимаешь её своими идиотскими претензиями, если ты хоть раз посмотришь на неё косо, если ты хоть слово скажешь ей поперёк без моего личного разрешения… Он сделал паузу, и в комнате повисла такая звенящая, удушающая тишина, что госпоже Хван показалось, будто она слышит биение собственного сердца. — Я продам тебя на органы, — закончил Тэхён ледяным, бесцветным голосом. — Или в рабство. В зависимости от того, что принесёт больше прибыли. Ты знаешь, у меня есть связи и там, и там. И поверь, Наби, я не шучу. Ты работаешь на меня достаточно долго, чтобы понимать: когда я угрожаю, я всегда выполняю обещанное. Госпожа Хван побелела как полотно. Её глаза расширились от ужаса, а губы беззвучно зашевелились, не в силах произнести ни слова. Она смотрела на Тэхёна — на этого человека, которого знала много лет, с которым работала бок о бок, которому была обязана своим положением и своей жизнью, — и не узнавала его. В его глазах не было ни капли былого расположения, ни тени той снисходительной привязанности, которую он когда-то к ней испытывал. Только ледяная, всепоглощающая решимость защитить то, что он считал своим. — Ты… ты не можешь, — прошептала она наконец, и её голос дрожал. — Я твоя сестра, Тэхён. Хёнджин… что скажет Хёнджин? При упоминании брата Тэхён чуть склонил голову набок, и на его губах заиграла холодная, безжалостная усмешка. — Хёнджин поймёт, — ответил он. — Он сам в последнее время слишком много внимания уделяет моей певичке. Может быть, даже будет рад, что ты перестанешь путаться под ногами. А теперь… Он отступил на шаг, давая ей возможность вздохнуть, и кивнул в сторону двери. — Иди. И помни, что я сказал. Если я узнаю, что ты хоть пальцем тронула Кан Олли, хоть словом её задела, ты исчезнешь. И никто, слышишь, никто не найдёт даже твоих следов. Свободна. Госпожа Хван, всё ещё бледная и дрожащая, на негнущихся ногах попятилась к двери. Её рука нашарила ручку, и она, не сводя с Тэхёна испуганного, полного недоверия взгляда, выскользнула в коридор. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком. Тэхён остался стоять посреди кабинета, глядя на закрытую дверь. Его дыхание было ровным, но внутри всё клокотало. Он сам не ожидал от себя такой реакции. Наби была его правой рукой, его доверенным лицом, сестрой его друга. Он должен был бы отчитать Олли, приструнить её, заставить соблюдать субординацию. Но вместо этого он только что угрожал женщине, с которой работал много лет, продажей на органы. И всё из-за неё. Из-за Кан Олли. Он вернулся к столу, взял стакан и залпом допил остатки виски. Лёд обжёг губы, но он даже не заметил. В голове билась одна мысль: «Она моя. Только моя. И никто, никто не посмеет её тронуть. Даже свои». Он не знал, когда это началось. Когда простая певичка, временная замена, расходный материал превратилась в кого-то, ради кого он готов был пойти против собственных людей. Но это случилось. И теперь ему оставалось только принять это. И защищать её. От всех. Даже от самой себя. Он поставил пустой стакан на стол и, бросив последний взгляд на дверь, за которой исчезла перепуганная госпожа Хван, усмехнулся — холодно, горько. «Добро пожаловать в ад, Ким Тэхён, — подумал он. — Ты только что сделал свой выбор. И назад пути нет».

***

Квартира на окраине Сеула встретила Олли непривычной, звенящей тишиной. Обычно, когда она возвращалась домой после смены — уставшая, выжатая, с саднящим горлом и гулом в голове, — её встречал тёплый свет на кухне, приглушённое бормотание телевизора и обязательный шорох: Сони, свернувшись калачиком на диване под клетчатым пледом, либо смотрела очередную дораму, либо уже дремала, но всегда просыпалась, стоило скрипнуть входной двери. «Ол, ты голодная? Я оставила тебе кимпаб в холодильнике. И чайник горячий», — этот привычный, родной щебет был тем якорем, который удерживал Олли на плаву даже в самые тёмные дни. Сегодня ничего этого не было. Квартира тонула в густом, непроглядном мраке, который лишь подчёркивал её крошечные размеры и убогость. Обогреватель молчал — Сони, видимо, забыла его включить, уходя утром, — и воздух был холодным, спёртым, пропитанным запахом пыли и одиночества. Олли щёлкнула выключателем, и тусклая лампочка в прихожей залила пространство мертвенным, желтоватым светом. На журнальном столике, рядом с пустой кружкой из-под чая, лежала записка, нацарапанная знакомым, чуть детским почерком: «Ол, прости, у меня смена допоздна, потом, наверное, к Чонгуку на тренировку. Не теряй! Целую, Сонсон». Олли перечитала записку дважды, потом смяла её в кулаке и бросила в мусорное ведро. Сони не было. Уже второй вечер подряд она оставалась у Чонгука — после того случая в переулке, когда на её глазах застрелили человека, младший основатель «Золотой Звезды» словно взял её под круглосуточную опеку. Олли не возражала. Она видела, как Сони смотрит на Чонгука — с тем особенным, трепетным доверием, которое раньше предназначалось только ей одной. И она была рада, что у подруги появился кто-то ещё, кто мог её защитить. Но от этого понимания в груди разливалась странная, горьковатая пустота. Словно её саму оставили на обочине. Словно она больше не нужна. Она прошла на кухню, машинально открыла холодильник. Контейнер с кимпабом — Сони, как всегда, позаботилась, — сиротливо стоял на средней полке. Олли взяла его, но есть не хотелось. Вместо этого она налила себе холодной воды из-под крана, выпила залпом, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает горло, и уставилась в тёмное окно, за которым моросил всё тот же бесконечный ноябрьский дождь. Тишина давила. Она была не просто отсутствием звуков — она была живой, вязкой, угрожающей. Олли вдруг остро осознала, насколько она одна в этой квартире. Одна в целом мире. «Цветочные рыцари» ищут её. Тэхён вчера приставлял пистолет к её виску. Мари использует её как пешку в своей игре. А единственный человек, ради которого она всё это терпела, сейчас был где-то далеко, в чужой квартире, с чужим мужчиной, и, возможно, даже не думал о ней. Страх — липкий, животный, от которого холодели пальцы и перехватывало дыхание, — начал подниматься откуда-то из глубины живота, заполняя собой всё пространство. Она представила, как выключает свет и ложится в свою раскладушку, как будет лежать в темноте, прислушиваясь к каждому скрипу старого дома, к каждому шороху за стеной, и вздрагивать от звука проезжающих машин, воображая, что это шаги убийц, посланных за ней. Она не сможет уснуть. Она сойдёт с ума от этого одиночества и страха. Ей нужно было куда-то идти. К кому-то. Но к кому? К Мари? Та была занята делами клана и вряд ли обрадовалась бы ночной гостье. К Тэхёну? От одной мысли об этом Олли передёрнуло. После вчерашнего она боялась его до дрожи — не столько пистолета, сколько того, что увидела в его глазах. Он был опасен. Он был непредсказуем. И он хотел её — не как певичку, а как женщину, и это желание пугало её больше любых угроз. И вдруг, словно вспышка, в её голове возникло другое лицо. Тёплые карие глаза, чуть вьющиеся тёмные волосы, мягкая, застенчивая улыбка. Хёнджин. Тот, кто называл её «мышкой» и провожал до дома, несмотря на отказы. Тот, кто был братом госпожи Хван, но при этом казался единственным нормальным человеком во всём этом змеином гнезде. Тот, с кем она провела ночь, пытаясь забыться, и кто потом искал её, спрашивал у Тэхёна цену, а получив отказ, всё равно не отступился. Олли сама не поняла, как набрала его номер. Он дал ей свою визитку ещё в тот вечер, когда провожал до дома — сунул в карман пальто, и она, раздражённая, хотела выбросить её, но почему-то не выбросила. Теперь она держала в руках мятый кусочек картона и слушала длинные гудки. — Мышка? — голос Хёнджина в трубке прозвучал удивлённо, но тепло. — Ты звонишь? Что-то случилось? Олли открыла рот, но слова застряли в горле. Что она ему скажет? «Мне страшно одной, можно я приеду»? Это звучало жалко. Нелепо. Она, Кан Олли, бывший «Самурай», женщина, которая не боялась смотреть в глаза убийцам, боится ночевать одна в пустой квартире. — Олли? — в его голосе послышалась тревога. — Ты где? Что с тобой? — Я… — её голос сорвался. — Сони нет дома. Я не могу… я не хочу здесь оставаться. Можно я… приеду к тебе? Ненадолго? Просто… просто посидеть? Повисла короткая пауза. Олли уже мысленно проклинала себя за этот звонок, за эту слабость, за то, что позволила себе быть уязвимой перед человеком, которого едва знала. Но потом Хёнджин ответил, и в его голосе не было ни насмешки, ни торжества. Только тёплая, искренняя забота. — Конечно. Приезжай. Я скину адрес. Жду. Квартира Хёнджина располагалась в тихом районе, застроенном невысокими жилыми комплексами. Олли поднялась на третий этаж и, прежде чем нажать на звонок, глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Дверь открылась почти мгновенно, словно он ждал её прямо у порога. Хёнджин был одет по-домашнему — свободные серые брюки, простая белая футболка, босые ноги. Его волосы, обычно уложенные в небрежную, но продуманную причёску, сейчас были растрёпаны, словно он только что встал с дивана. Но глаза — тёплые, карие, с золотистыми искорками, — смотрели на неё с тревогой и облегчением одновременно. — Заходи, — сказал он, отступая в сторону. — Ты замёрзла. Я сейчас чай поставлю. Олли шагнула внутрь, и её окутало теплом и уютом. Квартира Хёнджина была полной противоположностью холодной, аскетичной квартиры Чонгука или пропитанного напряжением «Рубина». Здесь было… по-домашнему. Мягкий свет торшеров, большой диван, заваленный подушками, книжные полки, на которых вперемешку стояли книги, какие-то безделушки и пара фотографий в рамках. На одной из них она узнала госпожу Хван — совсем юную, смеющуюся, без привычной холодной маски. Рядом с ней стоял Хёнджин — тогда ещё подросток, с нелепой стрижкой и счастливой улыбкой. — Это мы с Наби, — пояснил он, заметив её взгляд. — Давно. Ещё до того, как она стала… такой. Олли ничего не ответила, только кивнула и опустилась на край дивана, чувствуя, как напряжение медленно отпускает её. Хёнджин исчез на кухне, и вскоре оттуда донёсся звук закипающего чайника и тихое позвякивание посуды. Она закрыла глаза, прислушиваясь к этим простым, мирным звукам, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Она так давно не была в месте, где ей не нужно было постоянно быть начеку. Где можно было просто… быть. Хёнджин вернулся с двумя кружками, от которых поднимался ароматный пар. Он протянул одну ей, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Олли вздрогнула, но не отдёрнула руку. Он сел рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала исходящее от него тепло. — Что случилось, Мышка? — спросил он тихо, не глядя на неё, а уставившись в свою кружку. — Ты не из тех, кто звонит среди ночи без причины. Я это понял ещё тогда, в клубе. Олли молчала, глядя в тёмную гладь чая. Слова застревали в горле. Как объяснить ему, что она — наследница древнего клана убийц, за которой охотятся? Что человек, на которого она работает, вчера приставлял пистолет к её голове? Что она видела смерть так близко, что до сих пор чувствует её запах? Что она боится собственной тени и собственного отражения в зеркале? — Я просто устала, — наконец выдавила она. — Очень устала. И мне было страшно одной. Глупо, да? Хёнджин повернулся к ней. Его лицо было серьёзным, без тени привычной улыбки. — Не глупо, — возразил он мягко. — Страх — это нормально. Особенно после того, через что ты, похоже, прошла. Он не спрашивал, через что именно. Не давил. Просто сидел рядом, пил чай и ждал, готовая ли она заговорить или нет. И это молчаливое, ненавязчивое присутствие было именно тем, в чём Олли сейчас нуждалась больше всего. Они просидели так, наверное, час. Она выпила свой чай, он снова наполнил кружку. Она рассказала ему немного о Сони — о том, как они встретились в детском доме, как Олли пообещала защищать её всегда. Он рассказал о своей сестре — о том, как Наби изменилась после того, как пошла работать в «Рубин», как стала холодной и жёсткой, и как он скучает по той смешливой девчонке с фотографии. Они говорили о пустяках, о любимых фильмах и книгах, о том, что Хёнджин, оказывается, увлекается фотографией и мечтает когда-нибудь открыть свою выставку. Олли слушала его голос — низкий, успокаивающий, — и чувствовала, как веки тяжелеют. — Ты можешь остаться, — сказал он, когда заметил, что она клюёт носом. — У меня есть гостевая спальня. Чистое бельё, полотенце. Никто тебя не потревожит. Олли хотела отказаться — из вежливости, из гордости, из привычки не быть никому обязанной. Но вместо этого она просто кивнула. Потому что у неё не было сил спорить. Потому что она боялась возвращаться в свою пустую, холодную квартиру. Потому что здесь, в этом странном, неожиданном убежище, она впервые за долгое время чувствовала себя почти в безопасности. Хёнджин проводил её в небольшую, но уютную комнату с широкой кроватью и окном, выходящим на тихий двор. Он принёс ей чистую футболку — свою, огромную, — и, смущённо улыбнувшись, пожелал спокойной ночи. Уже у двери он обернулся. — Олли, — позвал он тихо. — Мм? — Я рад, что ты позвонила. Правда рад. И… если тебе когда-нибудь снова будет страшно или одиноко, ты знаешь, где меня найти. В любое время. Я серьёзно. Она смотрела на него — на этого странного, непонятного парня, который был братом её мучительницы и другом её тюремщика, но при этом оказался единственным, кто отнёсся к ней как к человеку, — и чувствовала, как в груди что-то дрожит, ломается, перестраивается. — Спасибо, — прошептала она. Он кивнул и закрыл дверь. Олли осталась одна в тихой комнате, пропитанной чужим, но таким успокаивающим запахом — чем-то цитрусовым, свежим, как он сам. Она переоделась, легла в кровать и уставилась в потолок. Страх всё ещё был там, внутри, но теперь он отступил, стал глуше, терпимее. Рядом, за стеной, был кто-то живой. Кто-то, кому она, кажется, была небезразлична. Она закрыла глаза и впервые за эту бесконечную, кошмарную неделю провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений. А за стеной, в своей спальне, Хёнджин лежал без сна, глядя в потолок, и думал о девушке с голубыми глазами, которая только что доверилась ему свою слабость. И от этой мысли его сердце билось быстрее, а в груди разливалось странное, тревожное, но бесконечно тёплое чувство. Он не знал, что ждёт их впереди. Но он знал одно: он не отступится. Он будет рядом. Столько, сколько она позволит.