Голос дьявола

«Вечный бриз» в этот вечер был именно таким, каким Олли его запомнила и каким, сама того не осознавая, скучала. Мягкий, приглушённый свет старинных бра, льющийся на тёмное дерево стен и потёртую бархатную обивку диванчиков. Лёгкий, едва уловимый аромат дорогого табака, хорошего виски и чего-то ещё — может быть, времени, которое в этом месте текло иначе, медленнее, обволакивающе. Небольшая сцена в глубине зала, освещённая одиноким прожектором, и старенький, но любовно настроенный рояль, за которым сидел неизменный пианист — пожилой господин в смешных круглых очках. Она пришла сюда не по обязанности, не по принуждению. Мари, сдержав слово, дала ей выходной после того кошмарного вечера с допросом и пистолетом у виска. И Олли, проснувшись в чужой квартире Хёнджина, в чужой постели, но с удивительно лёгким сердцем, вдруг поняла, чего ей хочется. Ей хочется петь. Не по приказу, не для пьяных толстосумов в «Рубине», а для себя. Для души. В том месте, где она когда-то чувствовала себя почти счастливой. Она позвонила Минхо. Господин Пэ, её бывший коллега, тот самый, что когда-то объявлял её «любимым ангелом» и вечно путал ноты, откликнулся с восторгом. «Олли! Ты вернулась! Я знал, знал, что ты не бросишь старика Минхо! Приходи, у нас как раз сегодня дуэтная программа!» И она пришла. Сейчас она стояла за кулисами крошечной сцены, одетая в простое чёрное платье — то самое, что носила ещё до «Рубина», без вычурных разрезов и глубоких декольте, — и чувствовала, как отвыкшие от этого места мышцы лица сами собой растягиваются в улыбке. Минхо, суетящийся рядом и поправляющий бабочку, выглядел до смешного счастливым. — Ты готова, мой певчий ангел? — спросил он, подмигивая. — Готова, — ответила она, и впервые за долгое время это слово прозвучало искренне. Они вышли на сцену вместе. Зал встретил их жидкими, но тёплыми аплодисментами — завсегдатаи «Вечного бриза» помнили её. Олли села на высокий барный стул, поправила микрофонную стойку и кивнула пианисту. Минхо встал рядом, и они запели. «Summertime» — та самая, что они репетировали когда-то, их коронный дуэт. Её голос, низкий и бархатистый, сплетался с его — чуть хрипловатым, но удивительно тёплым, — и на несколько минут Олли забыла обо всём. О «Рубине», о Тэхёне, о «Цветочных рыцарях», о страхе. Была только музыка. И это было прекрасно. Она не сразу заметила его. Он сидел в тени, за дальним столиком у барной стойки, и смотрел на неё. Тэхён. В своём неизменном тёмном костюме, с неизменным стаканом виски в руке. Его лицо было непроницаемым, но Олли, едва встретившись с ним взглядом, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он был здесь. В её убежище. В её прошлом, которое она пыталась ненадолго вернуть. Она допела до конца, заставляя себя не смотреть в его сторону, но кожей чувствовала его взгляд — тяжёлый, прожигающий. После финальных аккордов и вежливых аплодисментов она поспешила уйти за кулисы, надеясь, что он уйдёт. Но когда она, переодевшись и попрощавшись с Минхо, вышла в зал, чтобы покинуть бар через главный вход, он ждал её. У барной стойки. Прислонившись к ней спиной, скрестив руки на груди и глядя прямо на неё. — Кан Олли, — произнёс он, и его голос, перекрывший негромкий гул зала, прозвучал холодно, почти безжизненно. — Подойди. Она замерла на мгновение, но потом, вздёрнув подбородок, подошла. Он не сделал ни шага навстречу, просто ждал, пока она приблизится вплотную. От него пахло виски и всё тем же древесным одеколоном, но сегодня к этому запаху примешивалось что-то ещё — едва уловимое, горьковатое. Ревность. Или страх. — У тебя выходной, — сказал он, и это был не вопрос. — Я дал тебе выходной, потому что так распорядилась Мари. А ты проводишь его здесь. Поёшь. Для них. Он кивнул в сторону зала, где немногочисленные посетители уже возвращались к своим разговорам и бокалам. — Я думал, ты отдыхаешь, — продолжил он, и его голос стал тише, опаснее. — Думал, ты дома, спишь, восстанавливаешь силы. А ты… поёшь. В другом месте. Без моего разрешения. Олли сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает знакомое раздражение. — Это мой выходной, — повторила она с нажимом. — Я могу проводить его как хочу. Я не твоя собственность, Тэхён. И я могу петь где угодно. Он резко подался вперёд, и она инстинктивно отшатнулась, упираясь спиной в барную стойку. Его лицо оказалось в считанных сантиметрах от её, и она увидела в его тёмных глазах ту самую пустоту, которая предшествовала вспышкам его ярости. — Ты ошибаешься, — прошептал он, и его дыхание обожгло её губы. — Ты — моя певичка. Ты поёшь в «Рубине». Только в «Рубине». И только тогда, когда я тебе разрешаю. И если я ещё раз узнаю, что ты поёшь где-то ещё, без моего ведома, без моего согласия… Он сделал паузу, и его рука легла на стойку рядом с её бедром, отрезая путь к бегству. Олли не двигалась, только смотрела на него, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Я запрещу тебе петь вообще, — закончил он, и в его голосе не было ни угрозы, ни злобы. Только ледяная, непоколебимая уверенность. — Я запру тебя в «Рубине». Я заставлю тебя сидеть в гримёрке и слушать, как поют другие. Ты будешь смотреть на сцену и знать, что никогда больше на неё не выйдешь. Это понятно? Олли сглотнула. Внутри неё боролись страх и ярость. Он не шутил. Он действительно мог это сделать — запереть её, лишить единственного, что у неё оставалось, единственного, что помогало ей дышать в этом проклятом мире. Голоса. Музыки. — Понятно, — выдавила она, и её голос прозвучал глухо, сломленно. Тэхён задержал на ней взгляд ещё на мгновение, словно проверяя, действительно ли она поняла. А потом резко отстранился, развернулся и, не прощаясь, направился к выходу. Его шаги, тяжёлые и быстрые, затихли в отдалении. Олли осталась стоять у бара, вцепившись пальцами в край стойки, и чувствовала, как дрожат колени. Он снова угрожал ей. Снова дал понять, что она — его собственность. Но в его глазах, в его срывающемся голосе, в том, как он смотрел на неё, когда она пела, было что-то ещё. Что-то, от чего у неё внутри всё переворачивалось. Он ревновал. Не просто как хозяин — как мужчина. И от этого осознания ей было страшнее всего. Потому что она не знала, что с этим делать. И не знала, сможет ли противостоять, если однажды он решит не угрожать, а попросить. Хёнджин ждал её у выхода из «Вечного бриза», прислонившись плечом к холодной кирпичной стене и засунув руки в карманы кожаной куртки. Ночной воздух был пропитан сыростью — мелкая, почти невидимая морось висела в свете уличного фонаря, оседая на его тёмных, чуть вьющихся волосах и блестя на плечах куртки крошечными бриллиантовыми каплями. Он не знал, что именно произошло внутри, но когда Олли, бледная, с трясущимися губами и пустыми, остекленевшими глазами, вышла из дверей и остановилась, словно не понимая, куда идти дальше, его сердце сжалось в тугой, болезненный ком. Он отлепился от стены и шагнул к ней, сокращая расстояние. Она не реагировала — просто стояла, глядя перед собой, и её пальцы, сжимающие ремешок сумочки, дрожали. Хёнджин мягко, но настойчиво взял её за плечи и заставил посмотреть на себя. — Мышка, — позвал он тихо, и его голос прозвучал хрипловато от волнения. — Что случилось? Ты белая как мел. Кто тебя обидел? Олли моргнула, словно выходя из транса, и её голубые глаза сфокусировались на его лице. Она увидела тревогу в его карих глазах, морщинку между бровей, его губы, сжатые в тонкую линию, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Она хотела ответить — сказать, что всё в порядке, что это просто усталость, что ей не нужна его помощь, — но слова застряли в горле. Вместо этого она просто качнулась вперёд и уткнулась лбом в его плечо. Не обнимая, не плача — просто замерла, ища опору. Хёнджин замер на мгновение, а потом его руки осторожно, почти невесомо легли на её спину. Он не сжимал её, не притягивал ближе — просто держал, давая ей столько времени, сколько потребуется. От неё пахло чем-то цветочным, лёгким, и этот запах смешивался с сыростью ночного воздуха. Он чувствовал, как дрожит её тело, как она дышит — рвано, прерывисто, словно после долгого бега. — Тэхён, — наконец выдавила она, не поднимая головы. — Он был здесь. Угрожал мне. Сказал, что запретит мне петь, если я ещё раз появлюсь где-то кроме «Рубина». Что я — его собственность. Что я не имею права петь без его разрешения. Хёнджин почувствовал, как внутри закипает глухая, тяжёлая ярость. Он знал Тэхёна много лет, считал его другом, почти братом. Но то, что он делал с Олли — с этой хрупкой, сильной, измученной женщиной, — переходило все границы. Это была уже не забота собственника, не ревность влюблённого мужчины. Это было насилие. Чистой воды насилие над её волей, её душой, её единственной отдушиной. — Он не имеет права, — сказал Хёнджин тихо, но твёрдо. — Ты не его собственность, Олли. Ты — человек. Ты имеешь право петь где хочешь и когда хочешь. И никто, слышишь, никто не может тебе это запретить. Даже он. Олли горько усмехнулась, не поднимая головы. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Он может. Он владелец «Рубина». Он один из основателей «Золотой Звезды». Он… он убьёт меня, если я ослушаюсь. Или сделает что-то похуже. Хёнджин сжал челюсти так, что желваки заходили на скулах. Он хотел сказать, что защитит её, что не даст в обиду, что пойдёт против Тэхёна, если потребуется. Но он понимал: слова сейчас бесполезны. Она напугана, вымотана, раздавлена. Ей нужно не геройство, а покой. И безопасность. — Поехали домой, — сказал он мягко, чуть отстраняясь и заглядывая в её лицо. — Я отвезу тебя. Там Сони, Чонгук. Ты будешь не одна. А завтра… завтра мы что-нибудь придумаем. Хорошо? Олли подняла на него глаза. В них не было слёз — только усталость и странная, обречённая благодарность. Она кивнула. Хёнджин, не убирая руки с её плеча, повёл её к своей машине, припаркованной у тротуара. Она шла послушно, словно во сне, и он чувствовал, как её плечо дрожит под его ладонью. Всю дорогу до машины он не проронил ни слова, только крепче сжимал пальцы, словно пытаясь передать ей часть своего тепла и уверенности. В салоне автомобиля пахло им — тем самым цитрусовым, свежим ароматом, который Олли уже начинала ассоциировать с безопасностью. Хёнджин включил печку, и тёплый воздух мягко окутал её замёрзшие ноги. Он не стал включать музыку, не стал задавать вопросов. Просто вёл машину по пустынным ночным улицам Сеула, изредка бросая на неё быстрые, тревожные взгляды. Олли сидела, откинувшись на сиденье и прикрыв глаза, и молчала. Она думала о Тэхёне. О его глазах, полных пустоты и ревности. О его словах: «Ты — моя певичка». И о том, как, несмотря на весь ужас, она почувствовала что-то странное, когда он сказал это. Что-то, от чего её сердце забилось быстрее. И от этого осознания ей было тошно. Подъезд их дома встретил их привычным запахом сырости и старой штукатурки. Лампочка на лестничной клетке, как всегда, мигала, отбрасывая на облупившиеся стены дрожащие тени. Олли поднималась по ступеням медленно, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть в груди становится всё невыносимее. Хёнджин шёл рядом, чуть позади, готовый подхватить её, если она споткнётся. Он не спрашивал, можно ли ему войти — просто следовал за ней, и она не прогоняла. Она открыла дверь своим ключом и шагнула в прихожую. В квартире горел тусклый свет — торшер в углу гостиной, тот самый, с оранжевым абажуром. На диване, укрытая клетчатым пледом, спала Сони. Её тёмные волосы разметались по подушке, лицо было безмятежным, почти детским, а губы чуть приоткрыты. Она дышала ровно, глубоко, и от этого мирного звука у Олли внутри что-то отпустило. Сони здесь. С ней всё в порядке. Это главное. Рядом с диваном, на полу, прислонившись спиной к подлокотнику, сидел Чонгук. Он был в своей неизменной чёрной водолазке и свободных штанах, босой. Одна его рука лежала на пледе, почти касаясь плеча Сони, а в другой он держал телефон, экран которого тускло светился. Услышав шаги, он поднял голову, и его тёмные глаза мгновенно оценили обстановку: Олли, бледная, с потерянным взглядом, и Хёнджин за её спиной, мрачный и напряжённый. Чонгук медленно, стараясь не разбудить Сони, поднялся на ноги. Его движения были плавными, хищными, но в них не было угрозы — скорее, настороженность. Он перевёл взгляд с Олли на Хёнджина и обратно, и в его глазах мелькнуло узнавание, смешанное с плохо скрываемым удивлением. — Хёнджин, — произнёс он низким, чуть хрипловатым голосом. — Не ожидал тебя здесь увидеть. — Я подвёз Олли, — ответил тот ровно, не отводя взгляда. — Ей нужна была помощь. Чонгук чуть прищурился, словно переваривая эту информацию. Его взгляд скользнул по Олли, задержался на её бледном лице, на дрожащих губах, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание. — Сони спит, — сказал он тихо, кивая в сторону дивана. — Она устала. Я не хотел её будить, решил дождаться тебя. Олли кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она прошла в комнату, стараясь ступать как можно тише, и опустилась на край раскладушки, стоявшей у противоположной стены. Хёнджин остался стоять в дверях, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Чонгук перевёл взгляд на него, и между мужчинами повисло невысказанное напряжение — не враждебное, но ощутимое, словно воздух перед грозой. — Что случилось? — спросил Чонгук, переводя взгляд на Олли. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Ты выглядишь так, будто встретила призрака. Олли горько усмехнулась, глядя в пол. — Можно и так сказать. Тэхён. Он был в «Вечном бризе». Видел, как я пела. Угрожал, что запретит мне петь вообще, если я ещё раз появлюсь где-то кроме «Рубина». Чонгук нахмурился. Его тёмные глаза сузились, а желваки заходили на скулах — верный признак того, что он сдерживает ярость. — Тэхён переходит все границы, — произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Я знаю, что он… неравнодушен к тебе. Но это не даёт ему права обращаться с тобой как с вещью. — Неравнодушен? — горько переспросила Олли, поднимая на него глаза. — Он приставлял пистолет к моей голове, Чонгук. Вчера. За то, что я ушла с Мари без его разрешения. А сегодня угрожал запереть меня в гримёрке и заставить слушать, как поют другие. Это не неравнодушие. Это одержимость. Чонгук медленно выдохнул, и его плечи чуть опустились. Он переглянулся с Хёнджином, и в этом взгляде было что-то, чего Олли не могла понять — молчаливое соглашение, признание общей проблемы. — Тэхён всегда был… сложным, — заговорил Хёнджин, и его голос прозвучал задумчиво, почти печально. — Я знаю его много лет. Он не умеет по-другому. Когда он боится потерять кого-то, он начинает давить, контролировать, угрожать. Это его единственный способ сказать «ты мне нужна». Но это не оправдание. — Ты прав, — кивнул Чонгук. — Не оправдание. И если он продолжит в том же духе, он либо сломает её, либо потеряет навсегда. Возможно, и то, и другое. Он сделал шаг к Олли и присел на корточки перед ней, заглядывая в лицо. Его тёмные глаза, обычно такие холодные и отстранённые, сейчас были полны странной, суровой заботы. — Послушай меня, Олли, — сказал он тихо. — Ты не одна. Я знаю, что мы — не те люди, которым ты хотела бы доверять. Но пока ты под нашей крышей, пока Сони с тобой, мы тебя защитим. Даже от своих. Особенно от своих. Олли смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В его словах было что-то, что пробивалось сквозь её броню — не обещание, а констатация факта. Он говорил так, словно это само собой разумелось. И от этого ей стало одновременно легче и страшнее. Потому что она не привыкла, чтобы её защищали. Она привыкла защищать сама. — Я благодарна, — наконец выдавила она. — Правда. Но что мне делать с Тэхёном? Он не отступится. Он будет давить, пока я не сломаюсь. Хёнджин отлепился от косяка и сделал шаг в комнату. — Я поговорю с ним, — сказал он, и в его голосе прорезалась сталь. — Как друг. Как человек, который знает его дольше, чем кто-либо здесь. Я попробую до него достучаться. Объяснить, что он теряет тебя своими же руками. Чонгук покачал головой. — Не сейчас, — возразил он. — Тэхён сейчас на взводе. Любое вмешательство он воспримет как угрозу, как покушение на то, что считает своим. Ты только подольёшь масла в огонь. Ему нужно время остыть. А Олли… Олли нужно время, чтобы прийти в себя. Он снова посмотрел на неё, и в его взгляде читалось что-то, похожее на уважение. — Ты сильная, Кан Олли. Я видел, как ты дерёшься. Видел, как ты держишься, когда другие давно бы сломались. Но даже сильным нужен отдых. Сегодня ты никуда не пойдёшь. Останешься здесь, с Сони. А мы с Хёнджином… — он перевёл взгляд на стоящего в дверях парня, — мы выйдем, поговорим. Хёнджин кивнул, понимая, что Чонгук прав. Он бросил последний, долгий взгляд на Олли — в её голубых глазах всё ещё плескалась боль, но теперь к ней примешивалась и тень надежды, — и вышел в прихожую. Чонгук последовал за ним, тихо притворив за собой дверь. Олли осталась в комнате одна, не считая мирно спящей Сони. Она смотрела на подругу — на её безмятежное лицо, на клетчатый плед, который они вместе выбирали на рынке год назад, — и чувствовала, как из глаз наконец начинают течь слёзы. Тихо, беззвучно. Она не вытирала их. Просто сидела и плакала, позволяя себе эту слабость впервые за долгое, очень долгое время. А за дверью, в узкой прихожей, двое мужчин стояли друг напротив друга, и воздух между ними был наэлектризован. — Ты понимаешь, во что ввязываешься? — спросил Чонгук, не сводя с Хёнджина тяжёлого взгляда. — Тэхён — не просто ревнивый мужчина. Он — хищник. Если он узнает, что ты помогаешь Олли, что ты… неравнодушен к ней, он тебя уничтожит. Ты не из клана, у тебя нет защиты. Хёнджин встретил его взгляд прямо, не отводя глаз. — Я знаю, — ответил он. — И мне плевать. Она не заслуживает того, что с ней делают. И если я могу ей помочь — я помогу. Даже если это будет стоить мне жизни. Чонгук долго смотрел на него, а потом неожиданно хмыкнул и покачал головой. — Ты либо храбрец, либо глупец, — сказал он. — Но, чёрт возьми, я тебя уважаю. Ладно. Я пригляжу за Олли и Сони. А ты… будь осторожен. И если Тэхён узнает — не говори, что я тебя не предупреждал. Хёнджин кивнул и, бросив последний взгляд на закрытую дверь в комнату, где осталась Олли, вышел из квартиры. Его шаги затихли на лестнице. Чонгук остался стоять в прихожей, глядя в стену и думая о том, как странно переплелись их судьбы. Олли, Сони, Тэхён, Хёнджин. И он сам, втянутый в эту опасную игру чувств и противостояний. Он вернулся в комнату. Олли всё так же сидела на раскладушке, но теперь её плечи беззвучно вздрагивали. Чонгук молча подошёл, взял с дивана плед — тот самый, клетчатый, — и накинул ей на плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Поспи, — сказал он тихо. — Завтра будет новый день. А я буду рядом. И Сони тоже. Он отошёл к окну, облокотился о подоконник и уставился в ночную темноту, давая ей возможность побыть наедине со своими слезами, но оставаясь рядом — молчаливым, надёжным стражем. И Олли, укутавшись в плед, пахнущий домом и Сони, наконец закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.