Покой им всем.

Мир сдох в тишине кондиционера, который качает воздух в палате интенсивной терапии, убивая запахи. Раньше здесь пахло смертью — йодом, гниющей плотью, страхом, который имеет вполне конкретный химический состав, похожий на запах мокрой шерсти и перезревших яблок. Теперь кондиционер вылизал всё до стерильности. Я лежу, и единственное, что напоминает мне, что я ещё не готовый бифштекс на разделочной доске, — это звук. Мерзкий, жидкий звук собственных лёгких. Они работают как старые меха, пробитые дробью. Вдох — это всегда маленькая смерть, а выдох — напоминание, что я всё ещё здесь. Меня зовут Дэниел. Раньше, в прошлой жизни, которая кажется мне сейчас чьим-то неудачным сценарием, у меня было прозвище. Журналисты, эти пиявки с диктофонами, окрестили меня «Коллекционером Тактильных Ощущений». Красиво, правда? Звучит как должность в музее современного искусства, а не описание того, как я сдирал с людей их дешёвые костюмы, чтобы добраться до того, что под ними. До настоящей плоти. Я лежу здесь уже три года, восемь месяцев и, кажется, двенадцать дней. Мой позвоночник — это теперь просто декоративная деталь, набор позвонков, которые не передают сигналов. Я — парализованный бог в банке с формалином, только вместо формалина — моча, трубки и унизительное мытьё губкой. Сестра Маргарет ненавидит меня. Это глубокая, личная, почти плотская ненависть, которая делает её руки грубыми. Когда она переворачивает меня, чтобы сменить простыни, она делает это так, словно сворачивает половик, с которого нужно выбить пыль. Она никогда не смотрит мне в глаза. Она смотрит на пролежни, как на заслуженное возмездие, и я чувствую, как она мысленно прибавляет мне градусов боли. Плохо обращение — это мягко сказано. Они забывают меня на час после того, как я обоссался. Они включают телевизор на полную громкость, чтобы не слышать, как я давлюсь собственной слюной. Но это мелочи. Настоящая пытка — это когда они выключают свет и оставляют меня одного с архивами памяти. Я начинаю вспоминать. И мои воспоминания — это единственная мышца, которая ещё работает. Первый. Он был высоким, этот парень в кожаном пальто, которое трещало по швам. Он думал, что сила — в мышцах, в кулаках, в праве сильного. Я выследил его у бара «У Генри», где подают пиво с затхлым привкусом чужого горя. Он сел в машину, я — на заднее сиденье. Самое смешное, что он даже не испугался сначала. Он решил, что это грабёж. Люди всегда решают, что это грабёж, потому что им проще расстаться с деньгами, чем с иллюзией собственной неуязвимости. Я взял его руки. Долго, методично, как скульптор, который видит в глыбе мрамора не статую, а пустоту. Я разминал каждый сустав, слушая, как лопаются связки, словно струны расстроенной гитары. Я хотел понять, что происходит в голове, когда тело перестаёт подчиняться. Он орал, пока не охрип. А потом, когда я переключился на рёбра, он смотрел на меня. В его глазах не было ненависти. Там было то самое выражение, которое я вижу сейчас в зеркале над умывальником, когда медбрат Эдди, этот толстый садист с запахом чеснока изо рта, забывает меня побрить. Взгляд овоща, который осознал, что он овощ. В палату заходит санитар по имени Луис, который ещё не научился ненавидеть, потому что работает здесь всего месяц. Он боится меня. Это забавно. Шесть футов беспомощного мяса, привязанного к койке, а он боится. Луис молча ставит поднос с жижей, которая называется «питательной смесью». Она оранжевая. Вкус — как у картона, пропитанного слезами. Я не могу её есть сам. Луис подносит ложку к моему рту, и я чувствую, как его рука дрожит. Он смотрит на шрамы на моей шее — следы от укуса одного из последних, той девушки-спортсменки, которая оказалась с сюрпризом. Я пытаюсь улыбнуться. Получается кривой оскал, потому что левая сторона лица отказала ещё в прошлом году. Луис отводит взгляд. Он кормит меня, вытирает подбородок и уходит, оставляя дверь приоткрытой. А я опять начинаю вспоминать…. В тот день, когда на меня упала эта чёртова балка во время пожара в моём собственном доме. Я поджёг его сам, чтобы замести следы, но Вселенная, видимо, решила, что я слишком хорош для тюрьмы. Она решила подарить мне этот люкс с подогревом через катетер. Вторая. Её звали… неважно. Все имена после второго убийства становятся неважными. Важна текстура. Она была танцовщицей, и её кожа пахла ванилью и потом. Я люблю, когда жертва гибкая. В этом есть эстетика. Можно развернуть человека, как оригами, найти ту складку, которая держит всё вместе. Я использовал зеркала. Целую комнату зеркал. Я хотел, чтобы она видела себя со всех сторон, видела, как её тело, которое она считала инструментом радости, становится инструментом боли. Самое жёсткое — это позволить человека сломать себя самому. Я давал ей выбор: потерять палец или ухо. Выбрать, что оставить. И она выбирала. Люди всегда выбирают, думая, что спасают главное, но каждый раз они отдают часть души, и в конце концов в зеркалах остаётся только животное, которое дрожит и просит добить его. Я добивал. Это был секс. Самый интимный, самый честный секс, который только может быть между двумя незнакомцами. Полное проникновение в чужую волю. Медсестра Маргарет заходит в восемь вечера. У неё сегодня выходной, но она здесь. Это плохой знак. С ней трое. Я не вижу их лиц, потому что свет включён только над моей койкой, и они — просто силуэты. Они собрались у моей койки, как хирурги перед сложной операцией, только в руках у них не скальпели, а шприц и пластиковый пакет. — Решение принято единогласно, — говорит Маргарет. Её голос звучит ровно, как монотонный сигнал кардиомонитора, который пикает где-то слева. — Ресурсов нет. Электричество отключат через два дня. Генераторы только для новорождённых и детей. А ты… ты — статья расхода. — Доктор Уитмор подписал всё, — добавляет мужской голос. Кажется, это Эдди. — Спишем на остановку сердца на фоне общей интоксикации организма. Маргарет наклоняется ко мне. Впервые за три года она смотрит мне в глаза. В её взгляде нет ненависти. Там пустота. Та самая пустота, которую я так любил ловить в глазах своих игрушек. Полная капитуляция жизни. — Ты ведь хотел контроля, Дэниел? — спрашивает она, поглаживая меня по щеке сухой, горячей рукой. — Ты всегда хотел решать, кому жить, а кому дышать через раз. Теперь мы решаем за тебя. Чувствуешь? Это полный паралич. Даже не тот, который у тебя от травмы. А тот, который бывает, когда понимаешь, что ты — никто. Она берёт шприц. Я смотрю на этот шприц, и моя парализованная глотка издаёт звук. Просто влажный, булькающий звук животного, которое загнали в угол. Я пытаюсь вспомнить лицо танцовщицы. В тот момент, когда я вводил ей последнюю дозу морфина, чтобы прекратить её мучения (я ведь милосердный, я всегда заканчивал красиво), она смотрела на меня. Она смотрела на меня с благодарностью. Боже, какая ирония. Я ловлю себя на том, что сейчас мой взгляд точно такой же. Я смотрю на Маргарет с надеждой. С животной, подлой надеждой, что она сделает это быстро. Третий. Самый жёсткий. Тот, который снится мне каждую ночь в этом аду кондиционеров. Это был старик. Мой сосед, который каждое утро выходил кормить голубей. У него были такие же руки, как у Маргарет, — сухие, горячие, с вздутыми венами. Я убивал сильных, гибких, молодых. Но этот старик… он был первым, кто посмотрел на меня не как на хищника. Он посмотрел на меня как на больного. Я вошёл к нему под вечер. Он сидел в кресле и сказал: «А, Дэниел, проходи. Я знал, что ты придёшь». Он не сопротивлялся. Он даже не испугался. Я связал его, а он рассказывал мне о войне, о том, как видел смерть тысячу раз, и она всегда была похожа на уставшую женщину в сером платке. Я пытался делать то, что обычно. Я нажимал на болевые точки, я заставлял его кричать, чтобы услышать этот чистый, незамутнённый звук страха. Но он не кричал. Он смеялся. Он смеялся сквозь сломанные пальцы, сквозь вывихнутые плечи, и говорил: «Ты маленький, Дэниел. Ты думаешь, что большой, но ты маленький. Боль — это единственное, что у тебя есть, потому что любви ты боишься больше, чем смерти». Я убил его быстро потому, что он испортил мне всё удовольствие. Он разрушил мою коллекцию. Он показал мне, что существует нечто, что не поддаётся контролю. Нечто, что не сломать щипцами или уговорами. Это нечто сейчас стоит у моей койки. Маргарет вводит иглу в катетер. Я чувствую холод, который расползается по вене, как ртуть. Она вводит что-то мощное. Я знаю этот вкус на языке — металл и покой. — Ты умрёшь не от моей руки, — шепчет Маргарет. — Ты умрёшь от того, что мир стал честнее. Ты всегда прятался за правилами, за уликами, за адвокатами. А теперь правил нет. И ты просто бесполезный кусок мяса, который жрёт электричество. Они стоят надо мной. Эдди, Луис, Маргарет. Моя личная троица мщения. Холод поднимается от пальцев ног (которые я не чувствую уже три года) к животу, к груди. Монитор начинает пищать чаще, потом сбивается с ритма. Я вспоминаю лицо старика. Его спокойные глаза, когда я затягивал узел. Он не смотрел на меня как на Бога. Он смотрел на меня как на жалкого, перепуганного мальчишку, который играет со спичками в пороховом погребе. Я пытаюсь сказать им что-то. Может быть, «спасибо». Может быть, «я был прав». Может быть, я просто хочу плюнуть в Маргарет, но мой рот не слушается. Последнее, что я вижу, — это её лицо. Она достаёт из кармана надувной пакет и медленно, с какой-то материнской нежностью, накрывает им моё лицо. Чтобы ускорить. Чтобы наверняка. Чтобы я не чувствовал, как гаснет свет, а чувствовал только невесомость. Сквозь шуршание целлофана я слышу её голос: — Иди к чёрту, Дэниел. Там тебя давно ждут. И старик тот, и танцовщица. Они все там. И они знают, кто ты на самом деле. Она права. Кардиомонитор издаёт долгий, ровный звук. Кто-то выключает свет. В больнице наступает тишина, в которой кондиционер наконец-то перестаёт убивать запахи. И воздух наполняется ароматом ванили, дешёвого пива, и страха, который так и не успел выветриться.