Последний школьный МАЙ

На следующий день Рома решил вопрос с Элей. Я не была рядом — но Аня рассказала. Она пришла пораньше посидеть с ребятами. Она видела всё своими глазами на большой перемене. — Он подошёл к ней сам, — тараторила Аня, сидя на подоконнике и болтая ногами. — Представляешь? Сам. Стоял перед ней, что-то говорил. А потом достал из кармана пачку мармеладок и положил ей на парту. — И что она? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что она? — Аня закатила глаза. — Она растаяла. Улыбалась так, будто он ей кольцо подарил. И, конечно, не упустила возможности. — Что значит «не упустила»? — Обняла его, — Аня вздохнула. — Прямо при всех. Прижалась, замерла так на пару секунд. Рома стоял как статуя — не отодвинулся, но и не обнял в ответ. Просто… стоял. А потом она что-то шептала ему на ухо. Я не расслышала, но по её лицу было видно — она что-то задумала. Я промолчала. Внутри заворочалось что-то неприятное, липкое. — Кир, — Аня спрыгнула с подоконника и взяла меня за руку. — Ты чего? — Ничего, — я пожала плечами. — Пусть обнимает. Не моё дело. — Твоё, — Аня ткнула меня в плечо. — Ещё какое твоё. Я ничего не ответила. После уроков Эля поймала Рому в коридоре. Я случайно стала свидетелем — не специально, просто проходила мимо к лестнице. Они стояли у окна, Эля смотрела на него снизу вверх, её светлые волосы падали на лицо. — Ром, слушай, — говорила она, касаясь его рукава. — Сегодня после уроков в кино собираемся. Компанией, с параллелью. Пойдём? Будет весело. Рома молчал пару секунд. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он коротко. Эля просияла. Так, что это было видно даже со спины. — Отлично! Тогда встретимся у кинотеатра, да? Я напишу, во сколько. Она ещё что-то говорила, но я уже не слышала. Я развернулась и пошла прочь, делая вид, что меня там никогда не было. — Кир, слышишь? — Аня дёрнула меня за рукав на следующей перемене. — Семён пригласил нас в кино сегодня. С ребятами. — В кино? — я подняла бровь. — Ага. Говорит, компания собирается. Пойдём? Я не хочу одна, если ты не пойдёшь. Я хотела спросить, кто именно идёт. Хотела спросить, будет ли там Рома и знает ли он, что Аня меня зовёт. Но Аня смотрела такими восторженными глазами, что я не стала портить ей настроение. — Ладно, — вздохнула я. — Пойдём. Аня захлопала в ладоши и тут же убежала куда-то, что-то крикнув на ходу про «встретимся у Семёна». Я осталась стоять посреди коридора и смотреть в пол. После уроков мы с Аней пошли к Семёну домой. В квартире, где всегда пахло чем-то жареным и играла негромкая музыка из маминой комнаты. — Проходите, — Семён открыл дверь в растянутой футболке и домашних штанах. — Я быстро, только переоденусь. — Не быстро, — Аня усмехнулась, скидывая куртку на стул в прихожей. — Я тебя знаю. Ты полчаса будешь выбирать, что надеть. — Это называется «стиль», — обиженно ответил Семён и скрылся в комнате. Мы с Аней прошли на кухню. Я поставила чайник, Аня достала из шкафчика чашки — уверенно, как у себя дома. Я смотрела на неё и думала, что они с Семёном, кажется, становятся ближе. Гораздо ближе, чем я думала. — Ань, — сказала я, пока ждала, пока закипит вода. — М? — Вы с Семой… вы теперь… что? Друзья? Или больше? Аня покраснела. Это было заметно даже при тусклом свете кухонной лампы. — Не знаю пока, — ответила она, крутя в руках чайную ложку. — Но мне с ним хорошо. Понимаешь? Он дурак, конечно, но… дурак, с которым не скучно. Я улыбнулась. Заварила чай, мы сели за стол, включили телик — какой-то старый фильм, который никто не смотрел. Просто фоном, чтобы не было тихо. Семён вышел через пятнадцать минут. В джинсах, чистой футболке и с гелем в кудрявых волосах, которые блестели и пахли чем-то сладким. — Ну как? — он повернулся перед нами. — Красавчик, — Аня подмигнула. Семён заулыбался так, что стало ясно — эти слова значат для него больше, чем он показывает. Мы допили чай, собрались и вышли. По дороге до торгового центра Семён рассказывал какие-то глупые истории из детства, Аня смеялась, а я шла чуть позади и смотрела на них. На то, как Аня случайно касается его плеча, как Семён поправляет шарф на её шее, когда ветер дует в лицо. Они не замечали, что я вижу. Или замечали, но не против. Внутри у меня было тепло. И тревожно одновременно. Торговый центр встретил нас шумом, светом и запахом попкорна. Мы поднялись на эскалаторе на третий этаж, прошли мимо фонтана, где дети кидали монетки, и направились к кинотеатру. Я увидела их издалека. Кучка ребят стояла у афиш, кто-то покупал билеты в автомате, кто-то листал телефон. Рома был в центре — в своей тёмной толстовке, с руками в карманах. А рядом — Эля. Она стояла так близко, что их плечи почти касались. Что-то говорила, улыбалась. А потом Рома сделал то, отчего у меня внутри всё оборвалось. Он приобнял Элю. Не сильно, не по-хозяйски — просто положил руку ей на плечо, как делают, когда хотят показать, что ты не один. Но для меня этого было достаточно, чтобы в груди что-то треснуло. Эля заметила меня первой. Её глаза сверкнули. Она чуть повернула голову, убедилась, что я смотрю — и потом, медленно, будто в замедленной съёмке, повернулась к Роме и поцеловала его в щёку. Рома не отстранился. Я смотрела на это и не могла дышать. Секунда. Другая. — Кир? — Аня дёрнула меня за руку. — Ты чего застыла? — Ничего, — я взяла её за руку. Крепко. Так, что она удивлённо посмотрела на меня. — Пошли в туалет. Быстро. — Но билеты же… — Потом. Пошли, Ань, пожалуйста. Она не стала спорить. Мы побежали к туалету — я почти бегом, Аня едва поспевала за мной. Я залетела внутрь, оперлась руками о раковину и уставилась на себя в зеркало. Бледная, глаза блестят. — Кира, что случилось? — Аня встала рядом. — Ты дрожишь. — Она его поцеловала, — выдохнула я. — Эля. При мне. Поцеловала в щёку. А он даже не дёрнулся. — Что? — Аня округлила глаза. — Я не видела. — А я видела. И она видела, что я смотрю. Она специально. Аня молчала пару секунд. Потом обняла меня. — Кир, может, это ничего не значит? Ну, поцелуй в щёку… это же… — Она его обнимала. Утром. На перемене. И он не отодвинулся, — я чувствовала, как голос начинает ломаться. — А сейчас приобнял её сам. Понимаешь? Сам. Я видела. — Кир… — И он не сказал мне, что идёт в кино. Ты позвала меня, не он. Если бы Сема не позвал тебя — я бы вообще не знала. А они уже там, вместе, он с ней… Аня вздохнула, полезла в сумку, достала салфетку и протянула мне. — Вытри лицо, — сказала она мягко. — Ты не плачешь, но сейчас заплачешь. А с размазанной тушью в кино никто не хочет. Я вытерла глаза, хотя слёз ещё не было. Сделала глубокий вдох. Ещё один. — Пойдём? — спросила Аня. — Мы можем не идти. Правда. Скажем Семёну, что мне плохо, и уйдём. — Нет, — я покачала головой. — Пойдём. Я не буду прятаться. И не буду показывать, что мне больно. Аня сжала мою руку. — Вот это моя Кира. Пошли. Мы опоздали. На десять минут. В зале было темно, фильм уже начался — какие-то громкие сцены, взрывы, музыка. Я ничего не слышала, кроме стука собственного сердца. Мы с Аней пробирались к своим местам вдоль ряда, пригибаясь, чтобы не загораживать экран. Я смотрела под ноги, но краем глаза всё равно видела. Рома сидел рядом с Элей. Она облокотила голову на его плечо и смотрела фильм, выглядела расслабленной и счастливой. Рядом с ними — Сема, а возле него два свободных места. Для нас. Я села рядом с Аней. Она сразу начала что-то шептать Семёну, я не вслушивалась. Просто смотрела в экран, на котором мелькали незнакомые лица, и старалась не думать о том, что происходит на два места левее. Но я чувствовала. Чувствовала, что Рома смотрит на меня. Не прошло и минуты. Рома встал. Аккуратно, чтобы не мешать другим, вышел из ряда. Эля подняла голову, удивлённо посмотрела ему вслед, но он даже не обернулся. Он подошёл ко мне. Взял за руку — молча, не спрашивая. Поднял меня с места. — Идём, — сказал тихо. — Куда? — спросила я, хотя ноги уже слушались его. — Идём, — повторил он. Я не сопротивлялась. Аня бросила на меня быстрый взгляд, я кивнула ей — всё нормально. Она поняла и осталась на месте. Рома повёл меня на ряд выше. Пустые места, никого рядом. Он сел первым, потом потянул меня за руку, усаживая рядом. Мы молчали. Фильм шёл своим чередом. На экране кто-то кого-то спасал, стрелял, говорил важные слова. Я ничего не видела. Только его профиль в отблесках света. Моя рука лежала локтем на подлокотнике — чисто механически, я даже не заметила. Рома выпрямил её — осторожно, будто поправлял что-то хрупкое. А потом начал водить по ней пальцами. Нежно. Медленно. От локтя к запястью, от запястья к пальцам. По моей коже бежали мурашки. Я замерла, боясь дышать. Он скользнул к моим пальцам, зажал мою кисть в своей ладони. Тепло. Надёжно. Так, что я почувствовала, как моя рука перестаёт дрожать. Мы держались за руки. В темноте кинозала, когда на экране шла чужая жизнь, а наша — решалась здесь, на этих неудобных креслах. Рома поднёс мою руку к лицу. Поцеловал — в костяшки, нежно, почти неслышно. Я почувствовала его губы, его дыхание, и сердце пропустило удар. Он повернулся ко мне. В свете экрана его глаза казались чёрными, бездонными. Наклонился к уху. Шёпотом — так, чтобы только я слышала: — Ты всё неправильно поняла. Ты же только моя малышка. Я замерла. — Рома, — прошептала я, — но Эля… она обнимала тебя. Целовала. Ты не отстранился. Он чуть отодвинулся, чтобы видеть мои глаза. Провёл большим пальцем по моей ладони. — Я не отстранился, потому что не хотел делать ей больно при всех. Но это ничего не значит. Ты поняла? Ничего. — А поцелуй в щёку? — Она поцеловала. Не я. Я не целовал её в ответ. — Ты приобнял её, — сказала я, и в голосе проскользнуло что-то жалкое, от чего мне самой стало стыдно. Рома вздохнул. Запустил свободную руку в свои волосы. — Я приобнял, потому что она стояла и плакала перед этим. Прямо перед кино. Сказала, что скучает, что хочет, чтобы мы остались друзьями. Что ей плохо без меня. И я… я пожалел её, Кира. По-человечески пожалел. Но это не любовь. Я смотрела на него. Искала ложь в его глазах. Не находила. — А в кино она позвала тебя, — продолжил я. — Ты согласился. И мне не сказал. — Потому что думал, ты не захочешь идти, если узнаешь, что она будет, — признался он. — А я хотел тебя видеть. Даже если она рядом. Я знал, что Сема позовёт Аню, а Аня позовёт тебя. Я надеялся, что ты придёшь. — Ты мог бы просто сказать мне, — тихо ответила я. — Мог, — согласился он. — Не умею. Прости. Он сжал мою руку сильнее. — Кира, я не хочу с ней встречаться. Я хочу быть с тобой. Но я не могу просто взять и вычеркнуть её из жизни, понимаешь? Мы учимся в одной школе. У нас общие друзья. Я пытаюсь быть аккуратным, чтобы никому не сделать больно. Но если тебе от этого больно… скажи. Я всё сделаю по-другому. Я молчала. Смотрела на наши переплетённые пальцы. Чувствовала его тепло, его пульс на своей коже. — Мне не больно, — наконец сказала я. — Мне страшно. — Чего? — Что ты выберешь не меня. Рома посмотрел на меня так, будто я сказала самую глупую вещь на свете. — Дурочка, — прошептал он. — Я уже выбрал. Он отпустил мою руку — но только для того, чтобы обнять меня за плечи и притянуть ближе. Я уткнулась носом в его толстовку. На экране шёл фильм. Где-то внизу, на несколько рядов ниже, сидела Эля и, наверное, смотрела на нас. Мне было всё равно. Рома гладил меня по плечу, и я чувствовала, как напряжение уходит. Как страх уходит. Как мир перестаёт быть враждебным. — Кира, — прошептал он мне в макушку. — М? — Мармеладки я ей купил. Как ты просила. Но это всё. Больше ничего не будет. — Хорошо, — ответила я. И мы смотрели фильм дальше. Вместе. Держась за руки. И пусть Эля видела — мне больше не было больно. Потому что он сказал «ты только моя». И я ему поверила. После того вечера в кино что-то изменилось. Не сказать, что мы стали парой — мы ни разу не говорили об этом вслух. Но Рома больше не прятал меня. Он брал за руку на переменах, садился рядом в столовой, ждал после уроков, чтобы проводить до дома. Апрель доцветал за окном последними своими деньками. Мы гуляли в парке напротив моего дома почти каждый вечер. Там были старые качели, на которых скрипели цепями, и пруд с утками, и лавочка под раскидистой липой. Рома приходил без звонка — просто стоял под окнами, сбрасывал мне сообщение «я внизу», и я вылетала в прихожую, натягивая куртку на ходу. — Опять к Роме? — вздыхала мама, не отрываясь от телевизора. — Погуляю, — отвечала я и хлопала дверью. Мы бродили по парку часами. Рома рассказывал про своего кота, который боится пылесоса, про то, как в детстве разбил коленку и ему накладывали швы без анестезии (я морщилась, он смеялся), про то, что хочет поступать на IT-специальность, потому что «компьютеры не врут». Я слушала. Иногда тоже рассказывала — про бабушку, которая вяжет носки и ругается на телевизор, про то, как мечтала стать ветеринаром, пока не узнала, что надо резать животных. — Не пойду, — говорила я. — Пусть лучше люди лечат. — А кем пойдёшь? — спрашивал Рома. — Не знаю. Может, на дизайнера. Рисовать люблю. — Покажешь как-нибудь? — Покажу, — обещала я. Мы сидели на лавочке, смотрели, как темнеет небо, как зажигаются фонари. Иногда молчали. Иногда он обнимал меня за плечи, и я утыкалась носом в его толстовку, чувствуя знакомый запах. Апрель прошёл как один долгий тёплый вечер. Эля забыла про Рому быстрее, чем я ожидала. Она нашла нового парня — высокого, темноволосого, с параллельного «А» класса. Звали его Денис. Он играл на гитаре и носил кожаный браслет на левой руке. Они держались за руку в коридорах, и Эля больше не смотрела в мою сторону. — Денис ей лучше подходит, — сказала Аня, когда мы стояли у окна и наблюдали, как Эля целует своего нового парня в щёку на перемене. — Он внимательный. И не молчит, как Рома. — Рома не молчит, — возразила я. — Просто говорит, когда есть что сказать. — Ой, всё, — Аня закатила глаза. — Ты влюблена, тебе всё кажется идеальным. Я не спорила. Потому что, наверное, так оно и было. Мы много гуляли вчетвером. Аня, Семён, я и Рома. Наша маленькая компания, которая теперь была почти неразлучной. Сидели у Семы дома, заказывали пиццу, играли в настолки и смотрели дурацкие комедии, под которые Аня засыпала на плече у Семёна, а он бережно укрывал её пледом. Ходили на тусовки с параллелью или в тот самый ПК-клуб, где Рома когда-то учил меня играть. Я уже не убивала Семёна по ошибке (ну, почти не убивала). Мы играли в CS до полуночи, а потом выбирались на свежий воздух, и Рома провожал меня до дома, держа за руку. — Ты стала хорошо играть, — сказал он однажды, когда мы остановились у моего подъезда. — Спасибо учителю, — улыбнулась я. — Учитель гордится, — он улыбнулся в ответ и поцеловал меня в лоб. Легко, едва касаясь губами. Я шла домой и улыбалась до ушей. Даже сломанный лифт не мог испортить мне настроение. Начался май. Всё изменилось. В воздухе запахло экзаменами — не буквально, конечно, но ощущение было такое, будто весь мир сжался до учебников, конспектов и бесконечных пробников. Мы редко виделись с Ромой. Он ходил к репетиторам три раза в неделю, я засиживалась над математикой до ночи. Наши прогулки в парке сменились короткими переписками в телефоне: **Roman:** как подготовка? **Я** ужасно. я ничего не помню. **Roman:** ты справишься. **Я:** откуда ты знаешь? **Roman:** знаю. Иногда он присылал голосовые — короткие, на пару секунд. «Не парься», «Ложись спать», «Завтра увидимся». Я переслушивала их по несколько раз, потому что его голос успокаивал. В конце мая мы сдали переводные экзамены. Я выдохнула, когда вышла из кабинета русского языка — последнего. Рома ждал у дверей, прислонившись к стене. — Ну как? — спросил он. — Жива, — ответила я. — Молодец, — он взял меня за руку. — Пошли, я купил мармеладок. Мы сидели на лавочке возле школы, ели сладкое и смотрели, как первоклассники бегают по лужам в резиновых сапогах. Началось лето. И я была почти счастлива. А потом мама сказала: — Кира, ты едешь к бабушке в деревню. На всё лето. Она одна, помочь нужно. А ты всё равно бездельничаешь. — Я не бездельничаю, — возразила я. — У меня подготовка к ЕГЭ. — К ЕГЭ можно и в деревне готовиться. Там тихо, спокойно. И бабушка будет рада. Я хотела спорить. Хотела кричать, что не хочу уезжать, что у меня здесь Рома, что лето — это наше время. Но мама смотрела так, будто ответ уже был принят, и я просто должна была с ним смириться. — На сколько? — спросила я обречённо. — На три месяца. Июнь, июль, август. Я закрыла глаза. Деревня находилась в трёх часах езды от города. Место красивое — лес, река, воздух, от которого кружится голова. Но связи там не было. Вообще. Дом бабушки стоял в низине, и телефон ловил сеть только на старом пеньке у оврага, если поднять руку и стоять на одной ноге. — Ты издеваешься? — спросила я у вселенной, стоя на этом пеньке и глядя, как на экране появляется одна полоска сигнала. Вселенная не ответила. Я писала Роме каждый день — короткие сообщения, которые уходили по пять минут. «Как ты?», «Скучаю», «Бабушка испекла пирог». Он отвечал. Тоже коротко, тоже с задержками. Но отвечал. В июле связь стала ещё хуже. Дожди, грозы — сигнал пропадал на неделю. Я ходила на пенёк каждый день, но телефон показывал «нет сети». Когда наконец появлялось уведомление — от Ани, от мамы, от кого угодно — от Ромы было тихо. Я писала ему снова. «Привет. Как дела? У нас тут грибы пошли. Скучаю». Ничего. В августе общение сошло на нет. Я проверяла телефон каждое утро. Потом каждые два часа. Потом перед сном. Рома молчал. Может, у него тоже не было связи? Может, он уехал куда-то? Может, он просто… Я не додумывала эту мысль. Отгоняла её, как назойливую муху. Я надеялась, что Рома меня не забыл. Надеялась. Ждала. Считала дни до возвращения. Я приехала в город за неделю до начала сентября. Солнце ещё светило по-летнему, но в воздухе уже чувствовалась осень — прозрачная, чуть холодная, с запахом яблок и увядающих листьев. — Ну что, — Аня встретила меня на вокзале с двумя стаканчиками кофе. — Готова к последнему учебному году? — Не готова, — честно ответила я, принимая кофе. — Вообще не готова. — Расслабься, мы всё переживём, — она обняла меня, и я почувствовала, как скучала по её объятиям. Мы поехали по магазинам. Закупали сборники по подготовке к ЕГЭ — толстые, страшные, с красными обложками. Потом выбирали канцелярию — тетради, ручки, стикеры, закладки. Аня тащила меня от одного прилавка к другому, и я почти забыла о том, что сердце болит. Почти. — Слушай, — сказала Аня, когда мы зашли в кофейню передохнуть. — Ты Роме написала, что вернулась? — Нет, — я опустила глаза в чашку. — Он не отвечал всё лето. Может, ему уже всё равно. — Кир, — Аня отставила чашку и посмотрела на меня серьёзно. — Ты же знаешь, он не такой. У него тоже связи не было. Семён говорил — он к бабке в другую область ездил, там вообще глушь. — Откуда ты знаешь? — Семён рассказал. Они переписывались, когда Рома в город приезжал на пару дней. Он, кстати, тебя спрашивал. — Спрашивал? — я подняла голову. — Ага. Где ты, когда вернёшься, всё ли нормально. Семён сказал, что ты у бабушки в деревне. Рома кивнул и больше ничего не говорил. Но ты же знаешь Семёна — он всё вынюхал. Я молчала. Внутри что-то теплело. — Ань, — сказала я. — Ты не могла бы… ну, не говори ему, что я вернулась? Я хочу сама. — Как хочешь, — Аня пожала плечами. — Но если он спросит, врать не буду. — Договорились. Мы допили кофе, и Аня выложила наше совместное фото в сторис. Мы на фоне витрины с канцелярией, обнимаемся, улыбаемся. Я на фото выглядела загорелой и счастливой — Аня умела ловить хорошие моменты. Я не придала этому значения. Просто лайкнула и убрала телефон. Через час мы были у меня дома, раскладывали покупки по столу, когда телефон завибрировал. Одно сообщение. **Roman:** Ты вернулась. Не вопрос. Утверждение. Как будто он просто констатировал факт. Я смотрела на экран и не верила своим глазам. В груди разлилось тепло — сначала маленькой точкой, потом по всему телу, до кончиков пальцев. Он написал. Он не забыл. **Я:** Да. Вернулась. Только сегодня. Три точки. Он печатает. **Roman:** Я скучал. Два слова. Всего два. Но от них у меня перехватило дыхание. **Я:** Я тоже. **Roman:** Встретимся завтра? **Я:** Да. Я отложила телефон и улыбнулась. Так, что Аня, сидевшая напротив, подняла бровь. — Рома? — Рома, — кивнула я. — И что? — Встречаемся завтра. Аня улыбнулась и откинулась на спинку стула. — Ну вот, — сказала она. — А ты переживала. Я ничего не ответила. Я смотрела в окно, где медленно темнело августовское небо, и думала о том, что завтра наступит. И что я снова увижу его.