Последний школьный МАЙ

Я прихожу на дополнительное занятие по русскому чуть раньше звонка. Кабинет полупустой — человек семь, не больше. Сразу бросается в глаза знакомый рюкзак. Ромин. Он лежит на последней парте, занимая целых два места — своё и, кажется, ещё одно. Для меня. Я прохожу в конец класса, скидываю рюкзак на пол и сажусь. Рядом с его вещами. Сердце колотится где-то в горле, но я стараюсь выглядеть спокойной. Достаю телефон, начинаю листать ленту ВКонтакте — просто чтобы занять руки и не смотреть на дверь каждые две секунды. Подходит Сема. Он плюхается на стул передо мной, разворачивается ко мне лицом. — Рома не вернулся ещё? — спрашивает он, оглядываясь по сторонам. — Не знаю, — пожимаю плечами. — Я только пришла. А что, вы не вместе были? — Он в магазин пошёл. Сказал «минут через пять вернусь», — Сема чешет затылок. — А уже почти десять прошло. Я думал, вы вместе пошли. — Нет, я его не видела, — отвечаю и возвращаюсь к телефону, хотя экран уже минуту не обновляла. Сема пожимает плечами и уходит на своё место — на первый ряд, чтобы быть поближе к доске. Видимо, решил сегодня не филонить. Я остаюсь одна. Смотрю на пустое место справа от меня, где вот-вот должен появиться Рома. Нас всего двое на задних рядах — я, пустота, и ещё одна девочка из параллельного, но она сидит впереди на соседнем ряду. Она что-то пишет в тетради и не поднимает головы. Дверь открывается под конец перемены. Рома заходит — в куртке, с пакетом в руке. Он не спеша идёт к нашему ряду, вешая на спинку стула свою тёмную куртку. Потом садится рядом, и я чувствую, как воздух вокруг становится другим. Запах сигарет бьет в нос. — Привет, — говорит он тихо, не глядя на меня. — Привет, — отвечаю так же тихо. Он начинает раскладывать на парте конспекты — аккуратно, почти педантично. Потом поворачивается ко мне. — Ты пропустила две недели. Я тут записывал, что проходило, — он пододвигает ко мне стопку листов. — Сфоткай, если хочешь. Или забери. — Я сфоткаю, — достаю телефон и начинаю щёлкать страницы. У него красивый почерк — разборчивый, с наклоном вправо. Я думала, у парней всегда корявый, но Рома, видимо, исключение. Пока я фотографирую, он копается в рюкзаке и достаёт пачку мармеладок. Обычных, жёлто-красных, в прозрачной упаковке. Молча пододвигает их ко мне. Аккуратно так, будто невзначай. — Это мне? Я думала ты шутишь. — уточняю я. — А кому ещё, — пожимает он плечами и отворачивается к доске, делая вид, что проверяет тетрадь. Я беру пачку. Пытаюсь открыть — не получается. Край упаковки зажат так плотно, что пальцы скользят. Рома замечает. Он протягивает руку, берёт пачку у меня и одним движением разрывает край. Ровно, красиво, будто всю жизнь только этим и занимался. Пододвигает обратно. — Спасибо, — говорю я, чувствуя, как теплеют щёки. Смущение. — Не за что. Я беру одну мармеладку, кладу в рот. Сладко. И почему-то очень приятно. Звенит звонок. В этот же момент в классе появляется Эля — вместе с нашей одноклассницей Милой. Они заходят, оглядываются. И в ту же секунду я замечаю, как взгляд Эли упирается в меня. Рома в этот момент склоняется ко мне, показывая что-то в конспектах. Он что-то объясняет про структуру сочинения, но я почти не слушаю — я вижу, как Эля смотрит. Пристально, не отрываясь. Она что-то говорит Миле на ухо, и та тоже поворачивается и смотрит на меня. Они проходят на свои места — на третью парту второго ряда. Мила садится, а Эля застывает на секунду, потом опускается на стул. Я отвожу взгляд первой. Начинается занятие. Преподавательница — пожилая женщина с усталыми глазами — объясняет, как правильно писать сочинение, разбирает темы, приводит примеры. Я пытаюсь слушать, но в голове каша. Рома рядом, его локоть почти касается моего. Эля будто бы смотрит в затылок. Мармеладки сладко тают во рту. Проходит половина урока. В горле пересыхает так, что становится трудно дышать. Я открываю сумку, нащупываю бутылку воды, достаю. Отпиваю немного — прохладная вода скользит по горлу, принося облегчение. Ставлю бутылку перед собой, беру крышку, чтобы закрыть. И в этот момент мои пальцы соскальзывают. Бутылка падает. Прямо на меня. На юбку. Все в воде. Холодная вода разливается по ткани, просачиваясь к ногам. Я ахаю, хватаю бутылку и ставлю её обратно на парту. На юбке — огромное мокрое пятно. Вода капает на колени, на стул, на пол. Я замираю. Сердце ухает в пятки. *Боже, только не сейчас. Только не здесь.* Рома пристально смотрит на меня. Его взгляд скользит по моему лицу, потом опускается ниже — на мокрые ноги, на юбку, которая прилипла к бёдрам. Он не смеётся. Ни слова не говоря, он тянется к своему рюкзаку, расстёгивает боковой карман и достаёт упаковку салфеток. Обычных, белых, ничем не примечательных. Слава богу, никто не увидел этот конфуз. Преподавательница пишет на доске, отвернувшись. Ребята впереди уткнулись в тетради. Я бы провалилась сквозь землю, если бы кто-то заметил. Рома открывает упаковку, достаёт одну салфетку. Я тяну руку, чтобы взять её, но он не отдаёт. Вместо этого он аккуратно кладёт свою руку с салфеткой на мою юбку. Прямо на мокрое место. И начинает промокать. Я замираю. Он не смотрит на меня. Он смотрит на свои пальцы, которые медленно, методично стряхивают капли с ткани. Потом его рука смещается ниже — на голое колено. Салфетка всё ещё между его пальцами и моей кожей, но я чувствую тепло. Я вздрагиваю. Не от холода — от неожиданности. Он не убирает руку. Наоборот, он аккуратно собирает капельки воды салфеткой, и его пальцы скользят по моей ноге. Медленно. Почти лениво. Выше. Он уже не вытирает. Он мнёт голую мокрую кожу — круговыми движениями, будто растирает крем. Салфетка давно промокла и почти не впитывает, но он продолжает. На ощупь его руки — бархатные и горячие. Я уже не чувствую салфетку. Только его влажные от воды кончики пальцев. Моё дыхание начинает учащаться. По телу пробегает маленькая струйка тока, заставляя мышцы напрячься. Я сжимаю ручку в пальцах, пристально смотрю на свою тетрадь, делаю вид, что пишу. Но ручка не двигается. Щёки наливаются теплом. Стыд ли это? Или что-то другое? Его рука скользит выше. Ещё выше. Аккуратно касается хлопка — края трусов, выглядывающего из-под юбки, которая была уже задрана. Я резко встаю. Стул с громким скрежетом отодвигается назад, царапая пол. Все оборачиваются. Преподавательница замирает с мелом в руке. Ребята поднимают головы. Эля смотрит на меня — и я вижу в её глазах что-то острое, понимающее. — Можно выйти? — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хорошо, — преподавательница чуть хмурится. — Но не надолго. Я не жду больше ни секунды. Выхожу из-за парты, хватаюсь за край стола, чтобы не упасть на ватных ногах, и почти бегом покидаю класс. Коридор пустой. Я захожу в туалет, щёлкаю замком, прислоняюсь спиной к холодной двери. Колени трясутся. Подхожу к раковине, открываю кран. Холодная вода льётся на руки, я набираю в ладони и умываю лицо. Раз. Другой. Третий. Смотрю на себя в зеркало. Бледная, глаза блестят, на щеках — лихорадочный румянец. — Успокойся, — шепчу я своему отражению. — Всё нормально. Просто вода. Просто случайность. Но я знаю, что это не так. И зеркало знает. Я вытираю лицо бумажными полотенцами, привожу дыхание в порядок. Стук сердца постепенно замедляется. Пора возвращаться. Я открываю дверь — и в ту же секунду упираюсь во что-то твёрдое и высокое. Поднимаю голову. Рома. Он стоит прямо передо мной, загораживая выход. Его лицо — напряжённое, глаза тёмные не смотря на то что они голубые, губы сжаты. Он не улыбается. Он вообще не выглядит так, будто ему смешно. Он толкает меня назад — мягко, но уверенно — и я, не успев ничего сообразить, спиной захожу обратно в туалет. Дверь закрывается за нами с глухим стуком. — Рома, что ты… Я не договариваю. На глаза накатывают слёзы — не от страха, нет. От всего сразу. От напряжения, от неловкости, от того, что произошло в классе, от Элиного взгляда, от его пальцев на моей коже, от неизвестности. Я чувствую, как слёзы скатываются по щекам, и ненавижу себя за это. Ненавижу за то, что я слабая, за то, что не могу контролировать себя, за то, что он видит меня такой. Рома поднимает руку. Его пальцы — те самые, которые только что гладили мою кожу — осторожно касаются моего подбородка. Он приподнимает мою голову, заставляя смотреть в глаза. В его взгляде — вина. Он чувствует себя виноватым. Я это вижу. Он не говорит «прости», но это написано у него на лице. — Рома… — шепчу я. Он смотрит на меня. Долго. Так, что время останавливается. Исчезает постепенно, как будто его и не было. Есть только мы, тусклый свет, кафельные стены и слёзы на моих ресницах. Он делает вдох. И начинает говорить — тихо, почти беззвучно, но каждое слово врезается в память: — Прости, я не хотел. Просто не смог остановиться. Я не тот, с кем будет легко. Я боюсь причинить тебе боль. Лучше соври, не говори мне о своих чувствах. Я не хочу больше думать о тебе. Не хочу даже вспоминать твои глаза. Не хочу, но мысли в моей голове, они заглушают все. Я смотрю на него, не дыша. Эти слова. Я не понимаю. Но чувствую — каждую букву, каждый звук. — Причинить боль? — шепчу я почти неслышно. — Как Эле? Рома замирает. Его рука на моём подбородке напрягается. Глаза расширяются на долю секунды. — Что? — Как Эле, — повторяю я громче. Он молчит. Смотрит на меня так, будто видит в первый раз. — Нет, — говорит он наконец. — Нет, вообще нет. Не как Эле. Стой… Он делает шаг назад, но между нами всё равно нет расстояния. — Откуда ты знаешь про Элю? — его голос звучит глухо, почти испуганно. Я смотрю на него. Слёзы высохли. Осталась только звенящая тишина и вопрос, который повис в воздухе. — Так правда? — спрашиваю я. — Вы были вместе? Он не отвечает. Смотрит в сторону, на кафельную стену, на трещину в плитке — куда угодно, только не на меня. — Были, — выдавливает он наконец. — Но это не то, что ты думаешь. — А что я думаю? — мой голос дрожит. — Ты ничего мне не говорил. Ни слова. Я узнала от Ани, от знакомой из старшего класса. Они видели вас на тусовке. Вместе. Рома закрывает глаза. Сжимает челюсть. — Это было до тебя, — говорит он. — Мы расстались в начале февраля. Я никому не говорил, потому что… — он замолкает, трёт лицо ладонями. — Потому что это было ничего. Пустое. Я не хотел, чтобы ты знала. Думал, не важно. — Не важно? — я чувствую, как голос поднимается. — Рома, ты делишься со мной чем то сокровенным. А за спиной у тебя — девочка, которая смотрит на меня так, будто я украла её парня. Он открывает глаза. В них — боль. — Ты не украла, — говорит он тихо. — Я сам. Я молчу. Он молчит. Тишина такая плотная, что можно резать ножом. — Я не хочу быть как Эля, — говорю я наконец. —Не хочу узнавать правду от других. — Ты не как Эля, — он делает шаг ко мне. — Ты совсем другая. — Докажи, — шепчу я. Он смотрит на меня. Долго. Потом протягивает руку и очень осторожно, будто боится сломать, вытирает большим пальцем мокрую дорожку от слезы у меня на щеке. — Хорошо, — говорит он. — Я попробую. — Попробуешь — что? — Всё рассказать. Не врать. — он смотрит в глаза. — Не сделаю больно. Обещаю. Я смотрю на него. На его руку, которая всё ещё лежит на моей щеке. На его глаза, в которых я вижу себя — испуганную, растрёпанную, но почему-то не одинокую. — Рома, — говорю я. — М? — Мармеладки вкусные. Он улыбается. Впервые за этот вечер. Грустно, но улыбается. — Завтра куплю ещё, — говорит он. Дверь туалета скрипит. Кто-то идёт по коридору. Пора возвращаться в класс. Мы выходим вместе. Молча. Не держась за руки — но так близко, что плечи почти касаются. Преподавательница ничего не говорит, когда мы заходим. Только кивает в сторону наших мест. Ребята не оборачиваются. Только Эля поднимает голову. Смотрит на нас. Потом опускает глаза в тетрадь. Я сажусь на своё место. Рома — рядом. На парте — раскрытые конспекты, мармеладки и моя бутылка, давно пустая. Я беру ручку и начинаю писать. Сочинение. О чём-то простом, о чём положено. Но думаю совсем о другом. О том, что только что что-то изменилось. Навсегда. Это случилось на следующий день. Все было как обычно, но …. После уроков я зашла в раздевалку — нужно было переодеться перед тренировкой, она была сразу после уроков. В зале уже слышались удары мяча об пол, чьи-то голоса, смех. Я была одна в маленькой комнатке с рядами крючков и скамеек. Достала из сумки форму, кроссовки, потянулась к вешалке, чтобы повесить куртку. И тут дверь открылась. Эля. Она вошла тихо, без стука. Закрыла за собой дверь — не до конца, но так, чтобы снаружи не было видно, что происходит. В руках она держала свою сумку. Просто стояла и смотрела на меня. Я замерла с курткой в руках. — Привет, — сказала я осторожно, чувствуя неладное. Эля не ответила. Она прошла к скамейке, поставила сумку, села. Скрестила руки на груди. — Ты даже не знаешь, кто я, да? — спросила она. Голос спокойный, но внутри него — как натянутая струна. — Знаю, — ответила я, вешая куртку. — Ты Эля. Мы вместе учимся. — Я не про это, — она подняла на меня глаза. Светлые, почти прозрачные. В них не было злости. Было что-то другое — усталость, боль, какая-то детская обида. — Ты знаешь, что я была с Ромой. Это был не вопрос. Утверждение. Я медленно кивнула. Села на скамейку напротив — не слишком близко, но и не прячась за спиной. — Да, — сказала я. — Недавно узнала. Эля усмехнулась — горько, без радости. — Недавно. Конечно. Он тебе не говорил, да? — она покачала головой. — Он вообще никому не говорил. Со мной тоже молчал. Встречались полгода — а я чувствовала себя тенью. Его тенью, которую он прячет в кармане. Она замолчала на секунду, теребя край своей сумки. — Мы расстались в феврале. Я думала, что это временно. Думала, он одумается, вернётся. Он обещал, что мы останемся друзьями. И знаешь, — она подняла голову, и в её глазах блеснуло что-то острое, — у нас начало налаживаться. Мы снова разговаривали. Он даже улыбался мне на переменах. Не как раньше, но… я думала, что мы движемся к чему-то. Что он снова увидит меня. У меня внутри похолодело. — А потом появилась ты, — Эля выдохнула это слово как приговор. — И всё рухнуло. Я молчала. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что каждое её слово отзывалось во мне виной. Даже если я была ни в чём не виновата. — Он смотрит на тебя, — продолжала Эля, и её голос начал ломаться. — Так, как никогда не смотрел на меня. Я видела, как вы зашли в класс. Как он сидел рядом с тобой на дополнительном. Как он… — она запнулась, сглотнула. — Как он дал тебе мармеладки. Он мне никогда не давал мармеладок. Он вообще ничего не давал. А тебе — даёт. Она отвернулась к стене, и я заметила, как дрожит её подбородок. Эля не плакала — она была зла и казалось, что тот вот произойдет взрыв. — Эль, — я набрала воздуха в грудь. — Я не знала. Про вас — не знала. И я не хотела… — А что ты хотела? — перебила она, резко поворачиваясь ко мне. — Влезть и всё сломать? Или ты просто такая, вокруг которой все парни сами собираются, даже не замечая, что кому-то больно? — Я не ломала, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Если между вами что-то было — это осталось между вами. Я здесь ни при чём. — Ни при чём? — Эля встала, и я встала тоже — инстинктивно, будто защищаясь. — Ты каждый день рядом с ним. Ты смеёшься с ним, сидишь с ним, ходишь в этот ваш ПК-клуб. Ты заняла всё его время. Ему теперь не до меня. Он даже не смотрит в мою сторону. — Эля, это не моя вина, что он выбрал не тебя, — слова вырвались раньше, чем я успела их обдумать. Повисла тишина. Эля замерла. Губы её дрожали. Она сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Знаешь что, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты даже не представляешь, как мне больно. Смотреть на вас. Знать, что ещё пару месяцев назад он мог быть моим. А теперь я просто — пустое место. Девочка, которая сидит на третьей парте и делает вид, что ей всё равно. Она отвернулась, схватила свою сумку. — Я не хочу тебя ненавидеть, — бросила она уже у двери. — Но ты мешаешь. Ты всё портишь. Если бы не ты — может быть, у нас бы всё наладилось. Может быть, он бы вернулся. Она открыла дверь и застыла на пороге. Не оборачиваясь. — Будь ты на моём месте, — сказала она. — Ты бы тоже не хотела смотреть на это. Не подходи к нему. Дверь хлопнула. Я осталась одна. Стояла посреди раздевалки, сжимая в руках кроссовку, которую так и не надела. В горле стоял ком. Я не плакала — но было тоскливо и горько, будто я выпила что-то очень кислое и теперь не могла отдышаться. Она права. В одном она права. Если бы я была на её месте — я бы тоже не хотела смотреть. Я села на скамейку, уронила лицо в ладони. Плечи дрожали. Стыд — вот что это было. Не за себя. За ситуацию. За то, что кто-то страдает из-за того, что ты просто существуешь рядом с человеком. Телефон завибрировал. Я подняла голову, вытерла глаза. **Roman:** ты где? тренировка через пять минут. я мяч взял, ждём тебя Я смотрела на экран и не знала, что ответить. *«Твоя бывшая только что сказала, что я всё испортила»* — не написать. *«Я сейчас расплачусь и не приду»* — тоже не вариант. Я набрала: **Я:** иду. минуту. Встала. Вытерла лицо сухой ладонью. Посмотрела на себя в маленькое зеркало на стене — глаза красные, нос распух. Ужас. Надела форму. Кроссовки. Сунула волосы в хвост. Выходя из раздевалки, я столкнулась с Аней. Она шла в туалет, но остановилась, увидев моё лицо. — Анька, ты чего? — она схватила меня за плечи. — Плакала? Кто? Рома? — Нет, — я покачала головой. — Потом. После тренировки. — Кир… — Потом, Ань, правда. — я высвободилась и пошла в зал. В зале было шумно. Мяч стучал, кто-то кричал «пас», Семён делал вид, что разминается, а на самом деле просто болтал с девчонками. Рома стоял у кольца с мячом в руках. Он повернулся, когда я вошла, и сразу что-то заметил. Нахмурился, сделал шаг ко мне. — Ты плакала? — спросил тихо, чтобы никто не слышал. — Всё нормально, — я взяла у него мяч. — Давай играть. — Кир… — Рома, — я посмотрела ему в глаза. — Пожалуйста. Не сейчас. Он хотел что-то сказать, но я уже развернулась и побежала к кольцу, делая вид, что отрабатываю бросок. Мяч глухо ударился о щит. Отскочил. Рома поймал его, не глядя. Мы играли час. Я бегала, прыгала, бросала, потела — и всё это время в голове крутились Элины слова. *«Ты мешаешь. Ты всё портишь. Если бы не ты — может быть, он бы вернулся».* После тренировки я сидела на скамейке, завязывая шнурки. Рома сел рядом. Молча. Просто сидел и ждал. — Эля приходила, — сказала я наконец. — В раздевалку. Рома замер. — Что она сказала? — Сказала, что я всё испортила. Что между вами начало налаживаться, а потом появилась я, и всё рухнуло, — я подняла на него глаза. — Это правда? Он смотрел на меня долго. Так долго, что я почти пожалела, что спросила. — Нет, — сказал он твёрдо. — Не правда. — Но вы разговаривали. Ты ей улыбался. Она сказала. — Мы учимся в одной школе, — он пожал плечами. — Иногда я кивал ей. Иногда мы говорили о погоде. Это не «налаживание», Кир. Это вежливость. — Она думает иначе. — Она хочет думать иначе, — поправил он. Я замолчала. Крутила в руках шнурок. — Рома, мне её жалко, — призналась я тихо. — По-настоящему жалко. Она смотрит на меня, и я вижу, как ей больно. И я ничего не могу с этим сделать. Рома положил свою ладонь поверх моей. — Ты не должна ничего делать, — сказал он. — Это не твоя боль. — Но она из-за меня. — Из-за меня, — поправил он. — Это я с ней встречался. Это я не смог дать ей того, что ей было нужно. И это я теперь рядом с тобой. Так что если кому-то предъявлять — пусть предъявляет мне. Не тебе. Я подняла голову. Он смотрел серьёзно, без улыбки. — Ты правда так думаешь? — Я так знаю, — ответил он. Мы сидели на скамейке в пустом спортзале. Свет уже выключали, было полутемно. Я чувствовала его пальцы на своей руке — тёплые, шершавые от турника. — Рома, — сказала я. — М? — Купи завтра мармеладки. Две пачки. Одну — мне. Одну — ей. Он удивился. Посмотрел на меня, потом усмехнулся. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Пусть знает, что ты о ней помнишь. Даже если вы не вместе. Рома покачал головой, но не спорил. — Две пачки, — повторил он. — Хорошо. Мы встали, собрали вещи и вышли на улицу. Вечерний воздух был свежим, и где-то вдалеке уже зажигались фонари. Эля права в одном — я не хотела бы оказаться на её месте. Но я на своём. И сдаваться не собиралась.