☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой один привыкает не видеть, а второй — хочет быть увиденным. Детство Феликса пахло ладаном и бабушкиными пирожками с капустой. Запахи эти намертво впитались в обивку старого кресла в углу гостиной, куда он забивался с ногами, стоило солнцу коснуться горизонта. Бабушка, маленькая и сухонькая, с пучком седых волос на затылке, в такие моменты поджимала губы и крестила углы, бормоча что-то про «гуляющих да неупокоенных». Феликс тогда не понимал смысла этих слов, но кожей чувствовал их тяжесть. Ему было четыре, когда он впервые увидел её. Тётенька в длинном мокром платье стояла в углу его спальни, прямо под ночником-звёздочкой. Свет ночника проходил сквозь неё, делая тётеньку похожей на туманное облако с глазами-плошками. Она не двигалась, только смотрела на маленького Феликса, и от её взгляда в детской становилось холодно, как в погребе. Феликс закричал, позвал маму. Мама прибежала, щёлкнула выключателем верхнего света, разогнав тени, и тётенька исчезла. Вернее, Феликс понял это позже — она не исчезла, она просто осталась стоять в ярком электрическом свете, но мама смотрела сквозь неё. — Что ты, маленький? Кошмар приснился? — мамины руки были тёплыми, пахли кремом для рук, и Феликс, уткнувшись носом в её плечо, видел через прядь маминых волос, как тётенька медленно поднимает руку и прикладывает бледный палец к синим губам: Тсссс... С того вечера Феликс перестал плакать по ночам. Он научился смотреть мимо. Научился не вздрагивать, когда в отражении витрины магазина за его плечом проплывало лицо с пустыми глазницами. Научился не замечать, как в час пик в вагоне метро к живым людям прижимаются те, от кого не исходит тепла. Это был его личный мир, разделённый невидимой, но прочной перегородкой. С возрастом перегородка стала почти герметичной. Почти. Он свыкся. Это было единственное слово, которое подходило. Не смирился, нет — каждая встреча с особо агрессивной сущностью оставляла внутри холодную царапину, как от осколка льда. Но он приспособился. Надел наушники, погрузился в музыку, отгородился ритмом и басами от шёпота, скрипов и вздохов, которыми был полон мир. Музыка стала его броней. Сегодня был именно такой день. День, когда усталость от офисной рутины «Старлайт Косметикс» навалилась на плечи бетонной плитой, а количество серых теней на улицах превысило все мыслимые нормы. Феликс, зябко кутаясь в джинсовку, шёл к своему убежищу — к «Стеклянной Игле». Так он называл высотку бизнес-центра в центре города. Он работал там на пятнадцатом этаже, но настоящая жизнь начиналась на пятидесятом, техническом, куда вела отдельная лестница и дверь с кодовым замком, код от которого он подсмотрел у охранника дядя Коли год назад. Крыша «Стеклянной Иглы» была его храмом. Здесь не было духов. Почти. Высота, пронизывающий ветер и бескрайнее море городских огней внизу создавали особую вибрацию, которая отпугивала большую часть нежити. Им не нравилась такая откровенная оторванность от земли, от склепов и подвалов. Феликс толкнул тяжёлую дверь, вдохнул холодный, чуть влажный воздух осеннего вечера и... замер. Музыка в наушниках играла что-то меланхоличное, но сквозь басы он услышал тишину. Нет, не ту глухую тишину пустоты, а тишину присутствия. Он стоял на краю, спиной к Феликсу. Сначала Феликс решил, что это человек. Обычный парень в светлой рубашке, развевающейся на ветру. Но когда Феликс вытащил один наушник, он услышал, что шум ветра вокруг этого парня странно искажается, словно воздух огибает невидимое препятствие. А потом он заметил тень. Огромную, простирающуюся на несколько метров по бетонному покрытию крыши, хотя источник света — городская засветка — был спереди. Тень должна была падать назад, в пустоту, но она лежала перед ним, и её контуры напоминали два исполинских, слегка подрагивающих крыла. Сердце Феликса пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Он смотрел на спину незнакомца, на его двухцветные волосы — чёрный шёлк с одной стороны и платиновый иней с другой, — и чувствовал, как рушится та самая перегородка, которую он строил годами. Парень сделал шаг вперёд, к самому краю парапета. Движение было плавным, как во сне, но в нём чувствовалась окончательность. Инстинкт сработал быстрее разума. — Стой! — голос сорвался на крик, эхом разлетевшись над бездной. Феликс рванулся вперёд, выронив телефон из рук. — Не делай этого! Парень на краю замер. Время словно загустело, превратилось в патоку. Феликс сделал ещё шаг, спотыкаясь о собственный страх, протягивая руку в пустоту, к этой странной, неживой тени с крыльями. А потом парень обернулся. И Феликс увидел лицо. Оно было прекрасным той болезненной, инопланетной красотой, от которой хочется плакать. Острые скулы, разрез глаз, напоминающий лисий, но в них плескалась такая глубокая, древняя тьма, что у Феликса перехватило дыхание. Но самым страшным и притягательным была улыбка. Мягкая, довольная, лишённая всякой трагичности, присущей самоубийцам. В следующую секунду незнакомец шагнул в пустоту спиной вперёд. Феликс закричал, бросаясь к ограждению, врезаясь животом в холодный металл, и заглянул вниз. Сердце рухнуло в пятки, готовое выпрыгнуть из груди от ужаса. Он ждал глухого удара, сирены, криков внизу. Но ничего не было. А потом мир заслонили черные перья. Парень взлетел. Он поднимался медленно, паря в потоках холодного воздуха, словно хищная птица. За его спиной, переливаясь в свете неоновых вывесок, бились два огромных матово-чёрных крыла. Каждое перо было острее ножа, и воздух вокруг них вибрировал от невидимой глазу мощи. Хлопок — и парень завис прямо напротив лица Феликса, на расстоянии вытянутой руки. Запах озона и чего-то сладкого, как гниющие лепестки роз, ударил в ноздри. Феликс не мог дышать. Он вцепился в перила побелевшими пальцами, чувствуя, как по щеке, разрезая ледяной холод, катится одинокая слеза облегчения и шока. Парень с двухцветными волосами и черными крыльями склонил голову набок, разглядывая его с нескрываемым, почти детским любопытством. Его губы изогнулись в улыбке, обнажая ровные белые зубы. — На-ко-нец-то, — произнёс он по слогам, и голос его звучал как перезвон сотен хрустальных колокольчиков, падающих в пропасть. — Наконец-то мы с тобой встретились, Ликс. И теперь мы сможем поговорить. --- ...Эта история началась задолго до этого вечера. И для Феликса, и для того, кто сейчас висел в воздухе перед ним, поигрывая крыльями, словно сытый кот хвостом. Имя ему было Хёнджин. И когда-то очень давно он не был падшим. Он был любимым. Хёнджин помнил Свет. Не тот свет, что льётся из ламп накаливания или от экрана монитора. Тот Свет был живым. Он пел. Он обнимал каждую клеточку того, что тогда заменяло Хёнджину тело, и дарил чувство абсолютной, ничем не замутнённой гармонии. В том Свете не было вопросов, потому что все ответы уже были внутри. Не было боли, потому что не было трения плоти о материю. Только Свет, Песнь и Служение. Он был Ангелом Забвения. Тихим, милосердным существом, чья миссия заключалась в том, чтобы забирать последний вздох у тех, чья душа изнемогла от страданий, и уносить её в Свет, где нет ни памяти, ни сожалений. Он спускался в умирающие тела стариков в хосписах, вдыхал в себя их агонию и отпускал их души легко, как отпускают воздушный шарик в небо. Он был добр в своей функции. Он был совершенен. Но совершенство — это ловушка. Хёнджин не знал, что такое сомнение, пока однажды не забрал душу молодой женщины, умершей в родах. Её ребенок закричал в соседней комнате, и в этом крике было столько воли к жизни, столько яростного отрицания того самого Забвения, которому служил Хёнджин, что в его существе образовалась трещина. Первая мысль. «А почему она?» Вторая. «А зачем тогда жизнь, если итог — это я?» Третья. «Я хочу увидеть то, что они так любят. Потрогать. Услышать не финал, а продолжение». Эти мысли были ересью. Они жгли его изнутри, как кислота разъедает металл. Свет больше не обнимал его, он начал отталкивать. Другие архангелы смотрели с недоумением, переходящим в брезгливость. Хёнджин заболел единственной болезнью, известной в высших сферах, — Любопытством. И когда он в очередной раз спустился за умирающим нищим на грязную мостовую и вместо того, чтобы забрать душу, заглянул в глаза уличному мальчишке, протянувшему ему краюху хлеба (не видящему его, но чувствующему холод смерти), его Крылья начали менять цвет. Свет померк. Перья налились чернильной тьмой Грехопадения. Его не изгоняли. Он упал сам. Тяжесть Любопытства была слишком велика для эфирного тела. Хёнджин рухнул в мир духов, на границу между живыми и мёртвыми, став тем, кого люди называют падшим. У него остались крылья, осталась сила, но Света больше не было. Была только серая, промозглая вечность наблюдения за теми, кто был для него теперь недосягаемо живым. Он бродил среди теней сотню лет, не находя покоя. Наблюдал за войнами, свадьбами, похоронами, рождениями — и чувствовал лишь гулкую пустоту там, где раньше пела Песнь. А потом он увидел мальчика в комнате с ночником-звёздочкой. Мальчик смотрел прямо на Мокрую Женщину и кричал от ужаса, но его мать видела лишь пустоту. Хёнджин замер. Он видит. Он видит нас. Любопытство, погубившее его, вспыхнуло с новой силой. Он начал следить за Феликсом. Сначала издалека, из тени старых деревьев. Потом ближе. Он видел, как малыш вздрагивает от вида заунывного призрака в метро, как отводит взгляд от висящего на люстре домового, как упрямо надевает наушники, отгораживаясь от мира мёртвых, чтобы жить в мире живых. Хёнджин наблюдал за тем, как мальчик превращается в юношу с платиновыми волосами и веснушками, которые казались россыпью маленьких галактик на бледной коже. Хёнджин влюбился не в человека. Он влюбился в эту невероятную, упрямую жизнь, которая пульсировала в Феликсе, несмотря на ужас, окружающий его. Феликс был как тот крик младенца в роддоме — отрицанием Забвения. Хёнджин хотел прикоснуться к этому огню. Он хотел, чтобы его самого наконец увидели не как чудовище с черными крыльями, а как... кого-то. Он долго готовил эту встречу. Он знал, куда Феликс ходит слушать музыку. Знал, что сегодня духи особенно досаждали ему в офисе (одного мелкого беса, прицепившегося к кулеру с водой, Хёнджин даже лично шуганул, чтобы Феликс не нервничал). И когда Феликс вышел на крышу, Хёнджин решил, что появление с края бездны — лучший способ заявить о себе. Без пафоса падшие ангелы не умеют. Эффект превзошёл ожидания. В глазах Феликса, в этой зелёной глубине, плескался не только ужас, но и узнавание. Он его видел. И сейчас, зависнув перед ним в воздухе, Хёнджин наслаждался моментом. Потому что впервые за сотни лет в его груди что-то пело. Не Свет. Что-то другое, тёплое и щекочущее. — К... кто ты? — выдохнул Феликс, наконец обретая дар речи. Голос дрожал, но он не отступил от перил, глядя на чёрные крылья, закрывающие полнеба. — Твой личный ангел-хранитель, — Хёнджин улыбнулся ещё шире, и в его глазах заплясали бесенята. — Правда, немного с браком и списанный по утилю. Меня зовут Хёнджин. И, Ликс, нам о-о-очень многое нужно обсудить. Феликс смотрел на него, и в его голове проносились все годы страха, все попытки спрятаться, все ночи без сна. И вот, перед ним тот, кто не прячется, кто сам является воплощением того, от чего он бежал. Но вместо привычного ледяного ужаса в груди зарождалось что-то иное. Горячее и опасное. Интерес. Хёнджин протянул ему руку ладонью вверх, зависнув так близко, что Феликс мог бы коснуться его пальцев. Ветер трепал чёрные и белые пряди волос Хёнджина, и на мгновение Феликсу показалось, что он видит на месте чёрных крыльев призрачный, полустёртый ореол когда-то бывшего там Света. Он судорожно выдохнул, и пар изо рта смешался с дыханием падшего ангела. Мир, разделённый на «вижу» и «не вижу», дал трещину. И в эту трещину, улыбаясь, входил Хёнджин.