☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой здравый смысл покидает чат, а кофе остывает, так и не пригубленный. Феликс не помнил, как спустился с крыши. Ноги двигались сами, на автопилоте, пока сознание судорожно пыталось переварить увиденное. Мир вокруг плыл, звуки города — шум шин по мокрому асфальту, гулкие шаги прохожих, обрывки чьих-то телефонных разговоров — доносились словно сквозь толстый слой ваты. В голове набатом стучала одна фраза, произнесённая этим... Хёнджином, перед тем как он, сверкнув улыбкой, растворился в ночном небе, словно его и не было. «Я приду завтра. В то же время. Не скучай, Ликс.» «Ликс». Так его называл только Джисон. Откуда этот... этот крылатый знает его имя? И не просто имя, а ласковое прозвище, используемое самым близким человеком? И почему от звука этого имени, произнесённого низким, вибрирующим голосом, у Феликса до сих пор покалывало кончики пальцев и бежали мурашки по позвоночнику? Он дошёл до своей квартиры-студии, машинально открыл дверь, повесил ключи на крючок в виде совы (подарок Джисона на прошлый день рождения), скинул кеды и, не включая свет, рухнул лицом в подушки на кровати. Темнота маленькой квартиры привычно встретила его знакомыми тенями. Только сегодня эти тени казались другими. Более плотными. Более... наблюдающими. Феликс резко сел, вглядываясь в угол комнаты, где обычно громоздился стеллаж с книгами и фигурками из аниме. Никого. Только пыль, которую он уже месяц обещал себе вытереть. Он облегчённо выдохнул, но сердце продолжало колотиться где-то у горла. Он включил торшер у кровати. Мягкий оранжевый свет залил комнату, разгоняя не только мрак, но и часть его тревоги. Феликс подошёл к зеркалу в полный рост, стоящему у шкафа. Из отражения на него смотрел бледный парень со взлохмаченными платиновыми волосами и огромными, как у испуганного оленёнка, глазами. Под глазами залегли синие тени усталости, губы пересохли, на щеке — грязный развод от перил крыши, который он не заметил. Вид был совершенно потерянный. — Я схожу с ума, — прошептал он своему отражению. — Двадцать четыре года держался. А сегодня... крылья. Чёртовы крылья. И этот голос. И глаза. Он смотрел на меня так, словно знал меня всю жизнь. Или даже дольше. Феликс прислонился лбом к прохладному стеклу зеркала. Ему нужно было с кем-то поговорить. Немедленно. С тем единственным человеком, который не покрутит пальцем у виска, услышав про «падшего ангела с чёрными крыльями и двухцветными волосами». С Ханом. С Джисоном. Он схватил телефон, увидел несколько пропущенных от «Джисон-хён 💕» и нажал кнопку вызова, даже не глядя на время. Часы показывали 02:17. Джисон, как обычно, ответил после третьего гудка, и в трубке послышался сонный, чуть хриплый, но полный немедленной тревоги голос: — Ликс? Ты чего в такое время? Что-то случилось? Опять эти... достают? Услышав знакомый, родной голос, полный неподдельного беспокойства, Феликс почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он шмыгнул носом, пытаясь подавить подступающие слёзы облегчения. Хан Джисон. Единственный человек, которому он рассказал всё. Не потому, что захотел, а потому что так вышло. Это случилось на втором курсе университета. Они сидели в дешёвой забегаловке, ели рамён, и Феликс, увлёкшись разговором о новой манхве, случайно обратился к духу уборщика, который уже лет десять мыл полы в этом заведении, не замечая своей смерти, и попросил его подвинуть швабру. Джисон тогда подавился лапшой, закашлялся и, отдышавшись, спросил: «Слышь, Ликс, а с кем это ты сейчас говорил? Там же никого нет». И Феликс, уставший от вечной лжи, просто выложил всё как есть. Он ждал насмешек, страха, отвращения. Но Джисон, с присущей ему смесью безумного энтузиазма и абсолютной преданности, только глаза вытаращил, а потом зашептал: «Офигеть! Покажешь? А этот, с ведром, он злой? А почему он нас не трогает? Ой, блин, а я при нём трусы искал!». С тех пор Джисон стал его якорем в реальности. Он никогда не осуждал, не боялся, а только поддерживал и иногда просил «передать привет вон тому грустному дядечке на остановке». И сейчас его голос был именно тем, что нужно. — Хан-и, — голос Феликса дрогнул. — Я сегодня встретил кое-кого. Не человека. И не духа, как раньше. Это... он живой, Хан-и. Но у него крылья. Чёрные. Настоящие. И он знает моё имя. В трубке повисла пауза. Феликс слышал, как на том конце провода Джисон, судя по звуку, садится в кровати и, вероятно, будит своего мужа Минхо, который всегда ворчал, если Феликс звонил поздно. Так и вышло. — Джисон, твой чокнутый друг опять звонит в два часа ночи, чтобы рассказать сказки про Каспера? — донёсся издалека приглушённый, полный раздражения голос Минхо. — Скажи ему, что у людей есть режим сна. — Отстань, Лино, — шикнул на него Джисон, судя по звуку, прикрывая трубку рукой. — Это важно. Феликс немного стушевался. Отношения с Минхо у него были... сложные. Ли Минхо был красив, холоден, как зимнее море, и обладал кошачьей грацией и таким же независимым нравом. Он не то чтобы ненавидел Феликса, скорее, он ревновал. Ревновал Джисона к их странной, мистической связи, в которую сам не мог проникнуть. Для Минхо мир был чёток и логичен: работа, танцы, вкусная еда, его надоедливый, но любимый муж. А Феликс со своими «духами» был элементом хаоса, который он не мог контролировать. Он не верил и не не-верил, он просто предпочитал, чтобы это не касалось их с Джисоном быта. И всё же он свыкся. За эти годы он понял, что Феликс — это неотъемлемая часть его Ханни, как и его странности. Просто иногда это раздражало. Особенно в два часа ночи. — Ликс, — снова зазвучал голос Джисона в трубке, уже чётче и собраннее. — Давай по порядку. Какие крылья? Ты уверен, что это не очередная иллюзия? Может, ты переутомился на работе? Или... подожди, ты сказал, он живой? Как это? — Я не знаю, как, — Феликс нервно взъерошил волосы свободной рукой. — Он висел в воздухе. Передо мной. И его крылья... Хан-и, это было самое реальное, что я видел за последние годы. Реальнее, чем твоё лицо сейчас в моей голове. И он сказал, что его зовут Хёнджин. И что он придёт завтра. — Прям падший ангел, — выдохнул Джисон, и в его голосе Феликс услышал не страх, а тот самый, знакомый, сумасшедший восторг. — Слушай, а он красивый? Ну, там, божественное сияние, всё такое? Феликс запнулся. Вспышка воспоминания — острые скулы, пронзительный взгляд, улыбка, от которой перехватывает дыхание. — Очень, — честно ответил он, и собственный голос показался ему чужим. — Слишком красивый, Хан-и. И это пугает меня даже больше, чем крылья. В трубке послышался вздох, полный понимания. — Ладно. Завтра я приеду к тебе. После твоей «встречи на крыше». Только позвони, как освободишься. И... Ликс? — Да? — Будь осторожен. Если он реальный, а не плод твоего воображения (в чём я, зная тебя, уже почти не сомневаюсь), то он — неизвестная переменная. А неизвестные переменные, как говорит Минхо, обычно приносят геморрой. Феликс слабо улыбнулся, услышав любимую поговорку Минхо в пересказе Джисона. — Спасибо, Хан-и. Я тебя люблю. — И я тебя, чудик. Давай спать. Или пытаться. Феликс положил трубку, и тишина квартиры снова навалилась на него. Но теперь она была другой. Согретой невидимой ниточкой поддержки, протянувшейся из квартиры, где сейчас Джисон, наверное, успокаивал ворчащего Минхо. А тем временем, на границе миров, в месте, где серый туман цеплялся за острые пики несуществующих гор, Хёнджин стоял на краю обрыва, сложив свои чёрные крылья. Вокруг него сновали бестелесные духи, кто-то выл, кто-то шептал проклятия, но он их не слышал. Он смотрел вниз, сквозь пелену тумана, на тусклый огонёк окна в доме, где только что погас торшер. Феликс лёг спать. Хёнджин коснулся кончиками пальцев своих губ, вспоминая, как дрожали ресницы Феликса, когда он смотрел на него снизу вверх. Испуг. Недоверие. И где-то глубоко-глубоко — искра заинтересованности. Этого было достаточно. Более чем. — Что же ты задумал, Падший? — раздался скрипучий голос за спиной. Хёнджин даже не обернулся. Он знал этот голос. Мелкий бес, соглядатай от Высших, который давно путался под ногами. — Завтра, — произнёс Хёнджин, и его голос, несмотря на тихую интонацию, разнёсся по всему серому ущелью, заставив замолчать даже воющих духов. — Завтра я узнаю, каково это — быть увиденным. Завтрашний день обещал быть долгим. И для того, кто боялся увидеть, и для того, кто боялся остаться невидимым. Точка невозврата была пройдена в тот момент, когда чёрное перо коснулось бетонного парапета стеклянной высотки. Обратной дороги не было ни для кого из них.