☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой любопытство едва не становится смертным приговором, а чёрные крылья вновь разрезают тьму. Прошло четыре дня. Четыре дня, в течение которых Джисон пытался приспособиться к своему новому, раздвоенному миру. Феликс был рядом почти всё свободное время — они вместе ходили в кафе, в парк, даже в супермаркет, и Феликс тихо, одними губами, комментировал: «этот — плёнка», «этот — опасный, не смотри», «этого лучше обойти». Джисон старался. Он действительно старался следовать правилам. Но в нём, помимо страха, жило ещё одно, гораздо более сильное чувство — любопытство. То самое любопытство, которое, как говорил Минхо, «когда-нибудь доведёт его до беды». И оно довело. В тот вечер Джисон возвращался домой один. Минхо задержался на ночной репетиции, а Феликс был на каком-то семейном ужине у дальних родственников и не мог его сопровождать. Джисон уверил друга, что справится, что дорога короткая и он будет следовать всем правилам. Он почти дошёл. Почти. Он решил срезать путь через старый сквер, который днём выглядел милым и безобидным — пара лавочек, заросший фонтан, старые липы. Но ночью, освещённый лишь редкими, тусклыми фонарями, сквер преображался. Тени становились гуще, звуки города стихали, сменяясь влажной, давящей тишиной. И в этой тишине Джисон услышал плач. Тонкий, жалобный, детский плач, доносящийся из-за старого фонтана. Сердце Джисона сжалось. Первая мысль была — правило: «Не реагируй. Уходи». Но плач был таким настоящим, таким безутешным, что ноги сами понесли его вперёд. «Может, это просто потерявшийся ребёнок? — подумал он, пытаясь убедить самого себя. — Феликс говорил, что духи могут притворяться, но вдруг это правда? Вдруг я пройду мимо живого малыша?» Он обошёл фонтан. Там, на мокрой от недавнего дождя земле, сидел маленький мальчик в старомодной одежде — короткие штанишки, рубашка с кружевным воротником — и, закрыв лицо руками, горько плакал. Джисон на мгновение замер. Что-то было не так. Одежда. Слишком старая. И воздух вокруг мальчика казался… холодным. Он уже собирался отступить, как вдруг мальчик опустил руки и поднял на него лицо. У него не было глаз. Только две чёрные, бездонные впадины, из которых сочилась густая, тёмная жидкость. Джисон отшатнулся, споткнулся о корень и упал на спину, больно ударившись локтем. Плач прекратился. Мальчик — нет, существо — медленно встало, и его рот растянулся в улыбке, обнажая ряды острых, игольчатых зубов. — Ты видишь меня, — прошелестел голос, похожий на шорох сухих листьев. — Ты тёплый. Вкусный. И в этот момент из теней за фонтаном выступили ещё фигуры. Высокие, сутулые, с неестественно длинными конечностями и горящими в темноте глазами. Их было пятеро, может, больше. Они окружали Джисона, отрезая путь к отступлению. Холод, исходящий от них, был таким пронизывающим, что у Джисона застучали зубы, а дыхание вырывалось облачками пара. — Живой, — прошелестел второй голос, более низкий и скрипучий. — Давно не пробовали живого. — Свежий, — подхватил третий, приближаясь и протягивая к лицу Джисона длинные, когтистые пальцы. — Мы будем есть медленно. Чтобы страх был вкуснее. Джисон закричал. Он зажмурился, вжимаясь спиной в холодную землю, и изо всех сил попытался сделать то, чему учил Феликс. Не смотреть. Не реагировать. Но было поздно. Они уже знали, что он их видит. Они чувствовали его страх, его живое, горячее тепло. Один из них коснулся его щеки ледяным пальцем, и Джисон почувствовал, как по коже расползается онемение, как холод проникает внутрь, замедляя ток крови. И тогда, на грани отчаяния, когда сознание начало затуманиваться от ужаса, он вспомнил. Представь его лицо. Запах. Голос. Позови чувством. Он закрыл глаза, отключаясь от реальности, от ледяных прикосновений, от шёпота голодных тварей. Перед внутренним взором возник образ: чёрные крылья, расправленные на фоне серого неба, острые скулы, глаза с золотыми искрами, смотрящие с тревогой и… обещанием защиты. Он представил запах озона и увядающих роз. И позвал. Не словами. Всем своим существом, каждой клеточкой, дрожащей от страха. Хёнджин! Помоги! Мир взорвался. Сначала был звук — резкий, как удар грома, хлопок, от которого заложило уши. Потом — свет. Не яркий, а какой-то глубокий, чёрный свет, исходящий от распахнувшихся прямо над Джисоном исполинских крыльев. Они закрыли собой небо, фонари, голодные силуэты духов. Хёнджин приземлился прямо между Джисоном и нападавшими, и земля под его ногами пошла трещинами. В этом облике он был другим. Не тем мягким, уставшим существом, которое Феликс видел на крыше. Сейчас это был падший ангел в полной силе. Его глаза горели золотым огнём, черты лица заострились, стали жёсткими, хищными. Крылья, огромные, матово-чёрные, с острыми, как лезвия, концами перьев, раскинулись на несколько метров, создавая вокруг Джисона непроницаемый купол. От него исходила волна такой мощи и древней ярости, что голодные духи, мгновение назад готовые разорвать Джисона, отшатнулись, сжимаясь и шипя, словно стая шакалов перед львом. — ОТОШЛИ, — голос Хёнджина прогремел, и это был не тот мелодичный голос, что звучал в голове. Это был голос, способный разбивать стёкла и сотрясать основы реальности. — ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ПОД МОЕЙ ЗАЩИТОЙ. Духи колебались. Голод боролся в них со страхом перед древней силой падшего. Самый крупный из них, тот, что с когтистыми пальцами, зашипел и сделал шаг вперёд. — Он видит. Он — добыча. Ты не можешь забрать всю добычу себе, Падший. Хёнджин улыбнулся. И от этой улыбки даже у Джисона, лежащего на земле, кровь застыла в жилах. — Могу. Он взмахнул крылом. Одно движение — и ближайшего духа, того самого мальчика с пустыми глазницами, просто разорвало в клочья чёрного дыма, который с воем рассеялся в воздухе. Остальные духи в ужасе отпрянули. Хёнджин сделал шаг вперёд, и они бросились врассыпную, растворяясь в тенях парка, исчезая в ночи. Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Тишина. Только тяжёлое дыхание Джисона и шелест дождя, вновь начавшего накрапывать. Хёнджин медленно обернулся. Его глаза всё ещё горели, но ярость в них угасала, сменяясь усталостью и… беспокойством. Он сложил крылья, и они с тихим шелестом прижались к его спине. Он опустился на корточки рядом с Джисоном. — Ты цел? — спросил он, и его голос снова стал тем самым, знакомым — низким, вибрирующим, но теперь с нотками тревоги. Джисон не мог говорить. Он только кивнул, чувствуя, как по щекам текут слёзы — от пережитого ужаса, от облегчения, от благодарности. Он попытался сесть, но руки дрожали так сильно, что он снова упал бы, если бы Хёнджин не поддержал его за плечо. Прикосновение было твёрдым и неожиданно тёплым. — Прости, — выдохнул Джисон, стуча зубами. — Я… я нарушил правило. Я пошёл на звук. Я думал, это ребёнок… — Ты жив, — перебил его Хёнджин, и в его голосе не было осуждения. — Это главное. Ошибки — это то, что делает вас, людей, живыми. Просто в следующий раз, когда услышишь плач в тёмном сквере, вспомни этот вечер. Он помог Джисону подняться. В этот момент из-за деревьев выбежал запыхавшийся Феликс. Его глаза были расширены от ужаса, волосы растрёпаны, куртка расстёгнута — видимо, он бежал сюда, не разбирая дороги. Увидев Джисона, живого и стоящего на ногах, поддерживаемого Хёнджином, он издал сдавленный всхлип и бросился к ним. — Хан-и! — он обхватил друга руками, прижимая к себе, ощупывая, проверяя, нет ли ран. — Я почувствовал… я вдруг понял, что ты в опасности. Я вызвал такси и приехал, как только смог. Прости, что меня не было рядом! — Всё в порядке, Ликс, — прошептал Джисон, утыкаясь лицом в его плечо и чувствуя, как напряжение наконец отпускает. — Твой ангел-хранитель спас меня. Вовремя. Феликс поднял взгляд на Хёнджина. В его глазах стояли слёзы благодарности и… что-то ещё. Что-то глубокое и тёплое. — Спасибо, — только и смог вымолвить он. Хёнджин смотрел на них — на двух дрожащих, прижавшихся друг к другу людей, — и в его тёмных глазах с золотыми искрами отражалась сложная гамма чувств. Удовлетворение от того, что успел. Тревога за тех, кто стал ему дорог. И странное, щемящее чувство сопричастности. Он больше не был одиноким наблюдателем. Он стал частью этой маленькой, хрупкой стаи. — Идёмте отсюда, — сказал он, оглядываясь на тени парка. — Здесь всё ещё небезопасно. Я провожу вас до дома. Они шли втроём по ночным улицам: Феликс поддерживал Джисона, а Хёнджин шёл чуть впереди, его чёрные крылья были полурасправлены, создавая вокруг них защитный кокон, невидимый для обычных людей, но отпугивающий любую нечисть. Джисон, всё ещё дрожа, но уже начиная приходить в себя, время от времени косился на Хёнджина. Теперь он видел его иначе. Не просто как загадочное существо, а как надёжного, хоть и пугающего, защитника. А где-то глубоко в потустороннем мире, в серых туманах, мелкие духи шептались о том, что Падший обзавёлся живыми любимчиками. И что тех, кто тронет их, ждёт окончательная, бесповоротная гибель. Феликс сжал руку Джисона, и тот ответил слабым, но искренним пожатием. Урок был усвоен. Жестокий, страшный, но необходимый. А Хёнджин, шагая сквозь дождь, который снова не касался его, думал о том, что впервые за сотни лет у него появилось нечто, ради чего стоило расправлять крылья. Не Свет. Не Служение. Просто два человека, которые видели его. И один из них смотрел так, словно он — единственное чудо в мире, полном ужасов. Ради такого взгляда можно было и умереть. Или, что сложнее, — жить дальше.