☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой падший ангел вспоминает, что значит чувствовать, и узнаёт цену зова. Его дом не имел адреса. Не имел стен в привычном понимании, пола, на который можно было бы уронить ключи, или потолка, о который можно было бы удариться головой, потягиваясь после долгого сна. Дом Хёнджина находился ровно на той тонкой, как лезвие бритвы, грани, где мир живых соприкасался с миром мёртвых, и где время текло не по прямой, а сворачивалось в тугие, вязкие кольца. Он называл это место «Порогом». Серая, бескрайняя равнина, покрытая не то пеплом, не то туманом, настолько плотным, что в нём можно было утонуть. Кое-где из этого тумана выступали остовы несуществующих деревьев — чёрные, скрюченные, похожие на застывшие в агонии руки, тянущиеся к небу, которого здесь не было. Вместо неба над Порогом висела всё та же серая муть, иногда прорезаемая всполохами далёкого, беззвучного света — отголосками эмоций из мира людей, достаточно сильных, чтобы пробить барьер. В самом сердце этой равнины, там, где туман был гуще всего, стояло единственное строение — не то разрушенная часовня, не то мавзолей. У него были высокие стрельчатые окна без стёкол, каменные стены, увитые мёртвым плющом, и тяжёлая дубовая дверь, которая никогда не скрипела. Внутри было пусто и холодно, но Хёнджин не мёрз. Он вообще редко чувствовал что-то физическое — пока не встретил Феликса. Сейчас он сидел на широком каменном подоконнике одного из окон, подобрав под себя ноги и прижавшись спиной к холодной стене. Его чёрные крылья были расслаблены, кончики перьев почти касались пола, усыпанного мелкой серой пылью. Он смотрел в окно, но видел не туман Порога — он смотрел сквозь, в мир людей, туда, где в маленькой квартире-студии горел оранжевый торшер, и парень с платиновыми волосами сидел на кровати, листая что-то в телефоне и иногда улыбаясь уголком губ. Феликс. Хёнджин вздохнул. С того момента, как он впервые заговорил с Феликсом на крыше, прошло чуть больше недели, но ему казалось, что он прожил целую новую жизнь. Или, вернее, начал жить. До этого его существование было монотонным, как серый туман за окном. Он наблюдал. Он был свидетелем бесчисленных человеческих драм — рождений, смертей, предательств, прощений. Но он был отделён от всего этого невидимой, но прочной стеной. Он мог видеть, слышать, даже чувствовать отголоски эмоций, но не мог участвовать. Всё изменилось в тот вечер на крыше «Стеклянной Иглы». Хёнджин закрыл глаза, и перед внутренним взором снова вспыхнула та сцена. Только теперь он видел её со своей стороны. Он помнил, как долго готовился к этому моменту — выбирал время, место, угол наклона крыльев, чтобы они выглядели максимально эффектно в свете городских огней. Он хотел произвести впечатление. Хотел, чтобы Феликс запомнил его. Но когда Феликс выбежал на крышу, запыхавшийся, с наушником в одном ухе, и закричал «Стой!» — весь тщательно продуманный план рассыпался в прах. Потому что в этом крике было столько искреннего, неподдельного ужаса за него, совершенно незнакомого человека (или не человека), что Хёнджин на мгновение забыл, как дышать. Он, падший ангел, которого боялись даже демоны, вдруг почувствовал себя… защищённым. И это было самое ошеломляющее чувство за сотни лет. А потом был момент, когда он взлетел и завис перед Феликсом. В широко распахнутых зелёных глазах он увидел страх, шок, недоверие — и где-то на самом дне, едва заметную, но такую яркую для его зрения, искру узнавания. Феликс не просто видел его как очередного духа. Он видел личность. И эта искра зажгла в груди Хёнджина что-то, что он считал давно умершим. Надежду. Хёнджин открыл глаза и снова посмотрел на тёплый огонёк в окне Феликса. За эту неделю он многое узнал о себе. Например, то, что он может чувствовать, когда Феликс о нём думает. Это было похоже на лёгкое, приятное покалывание где-то в области груди, там, где у людей находится сердце. Тёплая волна, которая приходила внезапно — когда Феликс слушал музыку, или пил утренний кофе, или просто смотрел в окно. В такие моменты Хёнджин замирал, прислушиваясь к этому теплу, и на его губах сама собой появлялась улыбка. Совсем другое он чувствовал, когда его звал Джисон. Впервые это случилось в парке, когда тот попал в ловушку голодных духов. Зов Джисона был резким, отчаянным, пронизанным животным ужасом. Он ударил Хёнджина, как хлыст, мгновенно выдёргивая его из состояния созерцания и бросая в реальный мир с одной единственной целью — защитить. И Хёнджин отреагировал мгновенно, не раздумывая. Не потому, что Джисон был ему дорог (хотя, к своему удивлению, он начал испытывать к этому шумному, жизнерадостному человеку что-то вроде симпатии), а потому что этот человек был важен для Феликса. И этого было достаточно. После спасения, когда они втроём шли по ночным улицам, и Джисон, всё ещё дрожащий, опирался на плечо Феликса, Хёнджин шёл впереди и чувствовал странное, забытое ощущение. Гордость. Он смог. Он защитил. Он был нужен. И от этого чувства его крылья, обычно тяжёлые и уставшие, казались почти невесомыми. Но было и другое. То, что Хёнджин делал, когда не был рядом с ними. Он снова начал наблюдать за людьми — не из привычки, а из нового, жадного любопытства. Он хотел понять, что такого особенного в этом мире, что заставило его когда-то упасть. Одна из таких «наблюдательных экспедиций» случилась за день до событий в парке. Хёнджин сидел на крыше старой больницы на окраине города. Он любил больницы — в них было много эмоций, от отчаяния до облегчения, и эти эмоции были… сытными? Нет, не то слово. Просто они были настоящими. В тот день его внимание привлекла женщина, сидевшая на скамейке в больничном дворе. Ей было около сорока, у неё были уставшие глаза и седые пряди в тёмных волосах. Рядом с ней сидел мужчина, держа её за руку. Они молчали, но Хёнджин чувствовал, что между ними происходит безмолвный, отчаянный разговор. Он скользнул ближе, оставаясь невидимым. — …третий курс не помог, — тихо говорила женщина, и её голос был сухим, как осенние листья. — Врачи сказали, что можно попробовать экспериментальное лечение, но шансы… ты понимаешь. Мужчина сжал её руку сильнее. Хёнджин видел, как по его щеке скатилась слеза, но он быстро смахнул её свободной рукой. — Мы попробуем, — сказал он твёрдо, хотя его голос дрожал. — Мы будем бороться до конца. Ты слышишь? До самого конца. Я не отпущу тебя. Женщина слабо улыбнулась и положила голову ему на плечо. — Знаешь, о чём я жалею? — прошептала она. — Не о том, что не увижу, как вырастут внуки. Не о том, что не успела съездить в Париж. Я жалею, что мы так мало просто сидели вот так. Молча. Вместе. Что мы всё время куда-то бежали, решали проблемы, ссорились из-за ерунды. А сейчас… сейчас я поняла, что счастье — это вот это. Твоя рука. Твоё плечо. Тишина, в которой нам не нужно ничего говорить. Хёнджин замер. Эти слова ударили его сильнее, чем любой зов о помощи. Он смотрел на эту умирающую женщину, которая в шаге от конца нашла истину, и чувствовал, как что-то внутри него — древнее, окаменевшее — даёт трещину. Счастье — это когда не нужно ничего говорить. Когда ты просто есть у кого-то, и кто-то есть у тебя. Он подумал о Феликсе. Об их молчаливых вечерах на крыше, когда слова были не нужны. О том, как плечо Феликса касалось его плеча. И впервые за сотни лет Хёнджин позавидовал. Не бессмертным, не архангелам. А этим двум людям на больничной скамейке, у которых было так мало времени, но которые тратили его на то, что действительно важно. Он ушёл оттуда с тяжёлым сердцем и лёгким, почти невесомым чувством. Он снова начал чувствовать. И это было больно. И прекрасно. Теперь, сидя на подоконнике своего пустого дома, он думал о том, что сказала та женщина. И о том, что сегодня, когда он спас Джисона и увидел в глазах Феликса благодарность, смешанную с чем-то глубоким и нежным, он почувствовал себя… дома. Не здесь, на сером Пороге, в окружении тумана и мёртвых деревьев. А там, внизу, в мире живых, рядом с этими двумя странными, смешными, тёплыми людьми. Где-то вдалеке, в серой мгле, раздался тихий перезвон — словно кто-то тронул невидимые колокольчики. Хёнджин встрепенулся. Это был зов. Не страха, не отчаяния. Это было что-то другое. Тёплое, мягкое, обволакивающее. Феликс думал о нём. Не просто думал — звал. Не на помощь, а просто так. Потому что хотел, чтобы он был рядом. Хёнджин улыбнулся — настоящей, живой улыбкой, от которой в уголках глаз собрались лучики. Он расправил крылья, чувствуя, как они наполняются силой, и шагнул с подоконника прямо в серый туман, который расступился перед ним, открывая путь в мир живых. Его ждали. И это было единственное, что теперь имело значение.