☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой падший ангел и смертный юноша крадут у вечности один обыкновенный день, и он становится самым драгоценным. Утро следующего дня началось с тихого перешёптывания на кухне. Минхо, уже полностью одетый для репетиции — свободные спортивные штаны, облегающая футболка, волосы собраны в аккуратный хвост, — стоял у столешницы и быстрыми, отточенными движениями намазывал джем на тост. Его спортивная сумка лежала на полу у двери, готовая к выходу. Джисон, в пижамных штанах и мятой футболке с надписью «Я не сова, я просто ленивый орёл», сонно тёр глаза и пытался сфокусироваться на кофе-машине, которая наотрез отказывалась работать. — Ты её вчера чистил? — спросил Минхо, не оборачиваясь. — Я думал, ты почистил, — пробормотал Джисон, нажимая на кнопку в третий раз. — Значит, никто не почистил. Гениально. Давай я. Минхо отодвинул мужа в сторону, ловко вытащил резервуар, проверил воду, что-то подкрутил, и машина благодарно заурчала, наполняя кухню ароматом свежего кофе. Джисон смотрел на него с выражением щенячьего обожания. — Ты мой герой. Что бы я без тебя делал? — Умер бы с голоду, забыл бы оплатить счета и ходил бы в мятой одежде, — перечислил Минхо, но в его голосе не было ни капли раздражения, только привычная, уютная ворчливость, которая давно стала их личным языком любви. В коридоре послышались шаги — лёгкие, почти неслышные. В дверях кухни появился Феликс. Он был уже одет: светлые джинсы, мягкий свитер кремового цвета, который ему очень шёл и делал его похожим на ожившую иллюстрацию к осенней сказке. Волосы, всё ещё влажные после душа, были небрежно зачёсаны назад, открывая лицо — бледное, но уже не такое измученное, как в предыдущие дни. Под глазами ещё залегали лёгкие тени, но они были скорее следами усталости, чем боли. А главное — в его взгляде, в том, как он двигался, как улыбнулся, увидев друзей, сквозило что-то новое. Спокойствие. Уверенность. Та самая, которую подарила вчерашняя пилюля и которую теперь, казалось, ничто не могло поколебать. — Доброе утро, — сказал он, и голос его звучал ровно и мягко. — Ликс! — Джисон тут же оживился и, забыв про кофе, бросился обнимать друга. — Ты выглядишь в сто раз лучше! Как спалось? — Как в детстве, — честно ответил Феликс, и на его губах расцвела лёгкая, но искренняя улыбка. — Без снов. Просто темнота и покой. Я даже не просыпался ни разу. — Это пилюля работает, — прокомментировал Минхо, ставя перед ним чашку с ромашковым чаем. — Рад, что тебе полегчало. Из гостиной бесшумно появился Хёнджин. Он был всё в том же облике — высокий, стройный, с двухцветными волосами, в которых отражался утренний свет, и огромными чёрными крыльями, аккуратно сложенными за спиной. Но сегодня в его позе, в выражении лица было что-то иное — не просто сосредоточенность стража, а лёгкое, едва уловимое предвкушение. Он посмотрел на Феликса, и их взгляды встретились. В этом взгляде не было слов, но было всё: «Ты хорошо спал?», «Я здесь», «Сегодня будет хороший день». — О, крылатый, тебе кофе? — спросил Джисон, размахивая туркой. — А, точно, ты ж не пьёшь. Или уже пьёшь? Ты так быстро очеловечиваешься, что я путаюсь. — Сегодня я, пожалуй, просто посижу с вами, — ответил Хёнджин, и в его голосе прозвучала та самая, недавно обретённая теплота, которая делала его всё больше похожим на живого человека, а не на древнее существо с границы миров. Завтрак прошёл быстро. Минхо, поглядывая на часы, допил кофе, закинул в рот остаток тоста и подхватил сумку. Джисон тоже засобирался: ему нужно было в студию — проверить сведение нового трека и встретиться с саунд-продюсером. Он долго искал ключи от машины, которые, как обычно, оказались в самом неожиданном месте (на полке в ванной, рядом с зубной пастой — «я чистил зубы и думал о тексте, не спрашивай!»), и наконец был готов к выходу. — Мы вернёмся к вечеру, — сказал Минхо, уже стоя в дверях. — Ты, — он ткнул пальцем в Хёнджина, — присмотри за ним. И сам отдохни. У тебя вид, будто ты сто лет не спал. Даже если тебе не надо. Хёнджин кивнул, принимая заботу. — И, Ликс, — Минхо чуть смягчил тон, — если захочешь куда-то выйти, иди. Тебе полезно. Только не в тёмные подворотни. — Я с ним, — напомнил Хёнджин. — Вот именно поэтому я спокоен, — хмыкнул Минхо и, подтолкнув Джисона к выходу, закрыл за собой дверь. В квартире воцарилась тишина. Но не та давящая, тревожная тишина, что раньше наполняла жилище Феликса, когда он оставался один на один со своими страхами. Это была спокойная, уютная тишина, наполненная присутствием двоих. Феликс допил чай, поставил чашку в раковину и повернулся к Хёнджину. — Ты что-то задумал, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение. — Я вижу по твоим глазам. Они светятся иначе, когда у тебя есть план. Хёнджин не стал отрицать. Он подошёл ближе, остановился напротив Феликса и чуть склонил голову набок, разглядывая его так, словно видел впервые — хотя на самом деле он просто любовался. — Я хочу провести с тобой день, — сказал он просто. — Настоящий день. Не в четырёх стенах, не в ожидании опасности, не в разговорах о духах и демонах. Просто день, как у обычных людей. Мы пойдём гулять. По парку, по улицам. Может быть, зайдём в кафе. Ты покажешь мне свой мир — не тот, что скрыт от глаз, а тот, в котором ты живёшь. Тот, который ты любишь. Феликс моргнул. Предложение было таким простым, таким… человеческим, что у него на мгновение перехватило дыхание. Он вспомнил, сколько раз за последние годы он гулял один, в наушниках, отгораживаясь от мира мёртвых. Сколько раз проходил мимо уютных кафешек, глядя на смеющихся парочки и компании друзей, и чувствовал себя отделённым от всего этого невидимой, но прочной стеной. И вот теперь тот, кто сам был частью того, скрытого мира, предлагал ему перешагнуть через эту стену. Вместе. — Да, — ответил он, и его голос прозвучал немного хрипло от нахлынувших эмоций. — Я очень этого хочу. Но прежде чем они вышли, нужно было решить одну маленькую проблему. Хёнджин, при всём своём желании слиться с толпой, не мог просто так появиться на людях с огромными чёрными крыльями за спиной. И хотя за последние дни он научился складывать их так, что они почти не бросались в глаза в домашней обстановке, на улице, при дневном свете, это было невозможно. — У меня есть кое-что, — сказал Феликс, исчезая в спальне и возвращаясь оттуда с большим бумажным пакетом. — Мы с Джисоном заказали это на днях. Когда тебя не было. Я подумал, что тебе может пригодиться… одежда. Человеческая. Хёнджин заглянул в пакет. Внутри лежали аккуратно сложенные вещи: мягкий чёрный свитер крупной вязки, тёмные джинсы, новое бельё, носки и даже пара ботинок — простых, но стильных. Он провёл пальцами по ткани и почувствовал странный, почти забытый трепет. Когда-то, ещё до Падения, он носил одежды из света. Потом, на грани, ему было всё равно, как он выглядит — он мог принять любую форму, и люди, даже если бы видели его, не заметили бы деталей. Но теперь, когда он собирался выйти в мир живых как равный, как спутник Феликса, одежда имела значение. — Спасибо, — сказал он искренне. — Я… я давно не носил ничего подобного. Он переоделся в спальне. Это заняло у него немного больше времени, чем у обычного человека — не потому, что он не знал, как обращаться с пуговицами или молниями, а потому, что каждое прикосновение ткани к коже отзывалось странным, новым ощущением. Когда он вышел, Феликс замер. Перед ним стоял не падший ангел с пылающими золотом глазами и грозно расправленными крыльями. Перед ним стоял молодой мужчина — высокий, с идеальной осанкой, одетый в простую, но очень идущую ему одежду, которая подчёркивала его стройную фигуру и делала его удивительно… настоящим. Крылья, конечно, никуда не делись, но Хёнджин, прикрыв глаза, сотворил лёгкую иллюзию — не полное исчезновение, а скорее отвод глаз, который делал их незаметными для случайных прохожих. Только Феликс, благодаря своему дару, всё ещё видел их смутные очертания — и это даже радовало его: словно маленький секрет, который принадлежал только им двоим. — Ты выглядишь… очень по-человечески, — сказал он, и в его голосе прозвучала смесь удивления и восхищения. — Это комплимент? — уточнил Хёнджин с лёгкой улыбкой. — Определённо. Они вышли из дома. Осенний день встретил их мягким солнечным светом, пробивающимся сквозь полупрозрачные облака, и прохладным, но не холодным ветром. Листья на деревьях — все оттенки золотого, багряного и оранжевого — шуршали под ногами, создавая ту особенную, немного меланхоличную, но удивительно уютную атмосферу, которая бывает только в середине осени. Феликс глубоко вдохнул свежий воздух и почувствовал, как внутри что-то разжимается — та самая пружина, которая держала его в напряжении все последние недели. Они направились в парк — тот самый, где когда-то на Джисона напали голодные духи. Теперь, при свете дня, он выглядел совершенно иначе: мирные старушки на скамейках, мамочки с колясками, дети, кормящие голубей, бегуны с наушниками в ушах. Никаких теней, никакой угрозы. Только жизнь — простая, обыденная, прекрасная. Феликс, проходя мимо того самого фонтана, у которого всё случилось, на мгновение замедлил шаг. Хёнджин заметил это и мягко коснулся его руки. — Всё в порядке? — спросил он тихо. — Да, — Феликс выдохнул и благодарно переплёл свои пальцы с его. — Просто… странно быть здесь снова. Но теперь это место не кажется страшным. Ты рядом. И защита. И… я просто больше не боюсь. Они шли по аллее, держась за руки. Это было ново для обоих. Феликс, хотя и был человеком, никогда раньше не гулял вот так, открыто, с кем-то, кто значил для него больше, чем друг. Хёнджин, в свою очередь, не держал ничьей руки за сотни лет — и тем более не делал этого, будучи видимым для окружающих. Его ладонь была тёплой и чуть более широкой, чем у Феликса, и от неё исходило то самое, знакомое уже тепло — не обжигающее, а успокаивающее. Иногда кто-то из прохожих бросал на них мимолётный взгляд — две мужские фигуры, держащиеся за руки, — но в этих взглядах не было осуждения, только лёгкое любопытство, которое тут же угасало. Город жил своей жизнью, и им было в нём место. — Расскажи мне, — попросил Хёнджин, когда они свернули на тихую боковую аллею, где почти не было людей, — расскажи, что ты видишь. Не духов, не тени. Что ты видишь в этом мире такого, что любишь? Феликс задумался. Он обвёл взглядом парк: деревья, склоняющиеся над дорожкой, солнечные блики на лужах, оставшихся после ночного дождя, старую чугунную скамейку, увитую плющом, который уже начал краснеть. Всё это было так обыденно, так привычно — и в то же время так прекрасно. — Я люблю осень, — начал он медленно, подбирая слова. — За то, что она честная. Она не притворяется, что всё будет длиться вечно. Она отпускает листья, зная, что они умрут, но перед этим окрашивает их в самые яркие цвета. Мне кажется, в этом есть какая-то мудрость. Принимать конец и делать его красивым. Хёнджин слушал, не перебивая. Его большой палец мягко поглаживал тыльную сторону ладони Феликса. — Я люблю запах дождя на асфальте, — продолжил тот, осмелев. — И то, как светятся окна домов, когда на улице уже темно, а внутри горит свет. Это создаёт ощущение, что мир полон историй. Что за каждым окном — чья-то жизнь, чьи-то радости и печали. Я люблю музыку, которая попадает в самое сердце — не важно, весёлая она или грустная, главное, чтобы настоящая. Люблю, когда Хан-и смеётся так, что не может остановиться. Люблю, как Минхо ворчит, но всё равно делает для нас всё. Люблю запах кофе по утрам и вкус пельменей по пятницам. И ещё… Он остановился и повернулся к Хёнджину, заглядывая ему в глаза. — Ещё я люблю, когда ты рядом. Вот так, как сейчас. Просто идёшь и держишь меня за руку. Это, наверное, самое лучшее, что со мной случалось. Хёнджин замер. В его груди, там, где теперь билось подобие сердца, разлилось такое тепло, что ему показалось — ещё немного, и он начнёт светиться по-настоящему. Он не знал, что ответить. Он, видевший рождение и смерть миров, слышавший Песнь самого Света, не мог найти слов, чтобы выразить то, что чувствовал сейчас. Поэтому он просто остановился, развернул Феликса к себе лицом и, не говоря ни слова, обнял его — крепко, но нежно, утыкаясь носом в светлые волосы. Феликс замер на мгновение, а потом обнял в ответ, прижимаясь к его груди, слыша сквозь ткань свитера ровный, успокаивающий ритм — сердце Хёнджина. Настоящее, живое сердце. И это было лучше любых слов. Они простояли так несколько минут, пока мимо не прошла стайка детей с воздушными шарами, и тогда они, немного смущённые, но счастливые, отстранились друг от друга и пошли дальше. — Я хочу попробовать ещё что-нибудь, — сказал Хёнджин через некоторое время, когда они вышли из парка и направились в сторону центральных улиц. — Человеческую еду. Не просто попробовать, а… съесть. Полноценно. То, что ты любишь. Феликс просиял. — Я знаю идеальное место. Это маленькая кофейня в двух кварталах отсюда. Там подают лучший тирамису в городе. И какао с маршмэллоу. И там очень уютно. — Тирамису? — переспросил Хёнджин, пробуя незнакомое слово на вкус. — Это итальянский десерт. Кофе, сливочный сыр, какао. Тает во рту. Ты должен это попробовать, чтобы понять, ради чего вообще стоит быть смертным. Хёнджин хмыкнул, но покорно последовал за ним. Кофейня называлась «Старый кот» — та самая, где когда-то Феликс и Джисон сидели вечерами, обсуждая всё на свете. Это было маленькое, спрятанное в полуподвальчике помещение с кирпичными стенами, лампочками Эдисона под потолком и стойкой, за которой царствовала пожилая бариста с добрыми глазами и удивительно красивыми седыми волосами, убранными в пучок. Она узнала Феликса, приветливо улыбнулась и, заметив его спутника, понимающе кивнула, ничего не спрашивая. Они сели за угловой столик у окна, и Феликс заказал два какао и две порции тирамису. Хёнджин оглядывался с нескрываемым интересом. Здесь было так много деталей, так много текстур и запахов: аромат свежесваренного кофе смешивался с ванилью и корицей, на полках стояли старые книги и какие-то безделушки, принесённые завсегдатаями, из колонок лилась тихая джазовая музыка. Всё это создавало атмосферу покоя и уюта, совершенно отличную от холодного величия Верхних Пределов или серой пустоты Порога. Это было… человеческое. И Хёнджину это нравилось. Когда принесли десерт, он долго разглядывал его — маленький квадратик на белой тарелочке, присыпанный какао-порошком, с кремовой прослойкой и бисквитом, пропитанным кофе. Феликс с улыбкой наблюдал за ним. — Ну же, попробуй. Это не кусается. В отличие от тебя. Хёнджин взял десертную ложку — немного неуверенно, но в его движениях уже была та природная грация, которую никуда не деть, — и отправил небольшой кусочек в рот. Его глаза расширились. — Ну? — с нетерпением спросил Феликс. — Как? Хёнджин проглотил и несколько секунд молчал, переваривая ощущения. — Это… удивительно, — сказал он наконец. — Оно мягкое. И сладкое. Но не приторно. И внутри есть что-то… горьковатое? Кофе? И текстура… как облако. Нет, облака не имеют вкуса. Я не знаю, с чем сравнить. Но это вкусно. Очень вкусно. Феликс рассмеялся — легко, искренне, и его смех разнёсся по маленькой кофейне, заставив бариста улыбнуться. — Я так и знал, что тебе понравится. Тирамису — это маленькое чудо. Видишь? Быть человеком не так уж плохо. — С тобой — определённо нет, — ответил Хёнджин, и в его глазах заплясали золотистые искры. Они просидели в кофейне около часа. Хёнджин съел всю порцию (Феликс свою тоже, но медленнее, смакуя), выпил какао и даже рискнул попробовать глоток кофе из чашки Феликса — поморщился, сказал, что это «горько и агрессивно», но потом добавил, что, возможно, «к этому нужно привыкнуть». Они говорили о разном: о музыке, которую любит Феликс, о том, какие книги стоят у него на полке, о том, как Хёнджин воспринимает время — не как линию, а как слои, и что с тех пор, как он встретил Ликса, он впервые начал чувствовать его линейно, «потому что каждая минута с тобой — это шаг вперёд, а не круг по одному и тому же месту». Когда они вышли из кофейни, уже начало смеркаться. Город зажигал огни, витрины магазинов отражались в мокром асфальте, и воздух стал ещё холоднее. Феликс поёжился, и Хёнджин, заметив это, снял с себя шарф, который ему дал Джисон («для полного ансамбля, а то замёрзнешь, хоть ты и бессмертный»), и заботливо обернул вокруг шеи Феликса. — Ты сам замёрзнешь, — запротестовал тот. — Я не мёрзну, — напомнил Хёнджин. — По крайней мере, пока. И даже если бы мёрз, это того стоило бы. Они вернулись домой уже затемно. В окнах горел свет — Минхо и Джисон, очевидно, уже были дома. Феликс на мгновение остановился у подъезда, глядя на эти окна, на тёплый свет, пробивающийся сквозь занавески, и почувствовал, как горло перехватывает от благодарности. За этот день. За этого человека (или ангела, теперь уже не важно), стоящего рядом. За друзей, которые ждали их внутри. — Спасибо тебе, — сказал он, поворачиваясь к Хёнджину. — За сегодня. За каждый момент. Я не помню, когда в последний раз чувствовал себя таким… живым. Хёнджин посмотрел на него — на раскрасневшиеся от прохладного воздуха щёки, на блестящие глаза, в которых отражались уличные фонари, на мягкую улыбку, — и почувствовал, как внутри что-то окончательно встало на место. Все сомнения, все страхи, вся боль прошлого — всё это отступило перед этим простым, но всеобъемлющим счастьем. — Это тебе спасибо, — ответил он. — Ты показал мне, ради чего стоит быть. Не ангелом. Не падшим. Просто… существом, способным любить. Он наклонился и мягко, почти невесомо, поцеловал Феликса в висок. Тот прикрыл глаза, чувствуя тепло губ на своей коже, и улыбнулся. Они поднялись в квартиру, где их уже ждали Минхо и Джисон с расспросами о прошедшем дне, и вечер потёк своим чередом — с ужином, разговорами и смехом. Но этот день навсегда остался в памяти обоих как первый настоящий день их общей жизни. День, когда они украли у вечности несколько часов простого человеческого счастья. И это было только начало.