☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой обещания обретают форму, а надежда становится осязаемой. Возвращение Хёнджина Феликс почувствовал раньше, чем увидел. За те несколько часов, что падший ангел отсутствовал, он успел и посмотреть два фильма с Джисоном и Минхо, и выпить три чашки чая, и выслушать десяток глупых шуток, и даже немного задремать, убаюканный тёплым плечом Хана. Но сквозь дрёму, сквозь приглушённые голоса друзей, он постоянно ощущал внутри тонкое, едва уловимое беспокойство — как натянутую струну, которая вибрировала где-то глубоко в груди. Это не было страхом в привычном понимании, скорее — ожиданием. Его сердце, его интуиция, его дар видящего — всё было настроено на Хёнджина, и когда тот пересёк границу миров и начал стремительно приближаться к земле, Феликс вдруг распахнул глаза и сел прямо, сбрасывая с себя плед. Джисон, сидевший рядом и увлечённо комментировавший финальные титры, осёкся на полуслове и повернулся к другу. — Ликс? Ты чего? — Он летит, — прошептал Феликс, и в его голосе было столько облегчения и трепета, что Джисон не стал задавать лишних вопросов. Он просто кивнул, тронул мужа за плечо, и Минхо, оторвавшись от телефона, понимающе поднялся и направился к окну, словно мог увидеть что-то в сером вечернем небе. А через минуту — или, может быть, через вечность — в комнате словно потеплело. Воздух дрогнул, пошёл лёгкой рябью, и прямо посреди гостиной, в круге мягкого золотистого света, который сам собой возник из ниоткуда, материализовался Хёнджин. Он был всё тем же — высоким, стройным, с двухцветными волосами, в которых запутались отблески иного мира, с чёрными крыльями, которые он сложил мгновенно, едва коснувшись ногами пола. Но что-то в нём изменилось. Феликс заметил это сразу: в глазах Хёнджина больше не было той затаённой тревоги, что тенью лежала на его лице все последние дни. Теперь в них горел спокойный, уверенный свет. И ещё — в его руке была зажата небольшая шкатулка, сияющая перламутром, словно в ней хранилась частица самой зари. Феликс поднялся с дивана — медленно, неуверенно, словно боялся, что это видение исчезнет, стоит сделать резкое движение. Хёнджин смотрел на него, и в этом взгляде было всё: и усталость после долгого полёта, и радость возвращения, и невысказанная нежность, от которой у Феликса перехватило дыхание. Он не выдержал первым — сорвался с места и в три шага пересёк комнату, буквально врезаясь в грудь Хёнджина, обхватывая его руками, прижимаясь так крепко, словно пытался убедиться, что он настоящий, живой, здесь. Хёнджин на мгновение замер, а потом его руки обвились вокруг Феликса, и он прижал его к себе, утыкаясь носом в светлые волосы, вдыхая родной, домашний запах — чай, мягкий кондиционер для белья и что-то ещё, что было просто Феликсом. — Ты вернулся, — прошептал Ликс, и голос его сорвался. — Я же обещал, — ответил Хёнджин так тихо, что услышал только он. — Я всегда буду возвращаться. Теперь у меня есть для этого ещё больше причин. Из-за дивана выглянул Джисон, деликатно кашлянул и потянул Минхо за рукав, намекая, что, возможно, им стоит дать этим двоим минутку. Но Хёнджин, мягко отстранившись от Феликса, покачал головой и повернулся ко всем троим. — Не уходите. То, что я принёс, касается всех нас. Потому что вы — его семья. А значит, и моя тоже. Эти слова, произнесённые просто, без пафоса, но с какой-то глубокой, спокойной убеждённостью, заставили даже Минхо, обычно скептичного и колючего, замереть и внимательно посмотреть на Хёнджина. Джисон притих и опустился обратно на диван, потянув мужа за собой. Феликс же, всё ещё держа Хёнджина за руку, словно боялся отпустить, увлёк его к дивану, и они сели — вчетвером, как сидели уже не раз за последние дни, образуя маленький, но удивительно прочный круг. Хёнджин положил шкатулку на журнальный столик перед ними. Она была прекрасна: небольшая, размером с ладонь, из гладкого перламутра, который переливался всеми оттенками белого, розового и золотого. Казалось, внутри неё билось крошечное сердце — такое тёплое и живое было исходящее от неё сияние. Феликс смотрел на шкатулку заворожённо, не решаясь прикоснуться. Джисон подался вперёд, разглядывая искусную резьбу на крышке — узоры, похожие на ангельские письмена, плавно перетекающие друг в друга. Минхо сохранял спокойствие, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на благоговейный трепет — он, как человек, привыкший полагаться на логику, всё ещё не до конца принимал чудеса, но уже научился их уважать. — Это оттуда? — тихо спросил Феликс, поднимая глаза на Хёнджина. — От них? — Да, — кивнул тот. — Я был у архангелов. Рассказал им всё. О тебе, о Чане, о том, что случилось. И попросил защиты. Для тебя. Феликс моргнул, переваривая услышанное. Его пальцы, всё ещё сжимавшие руку Хёнджина, чуть дрогнули. — Защиты? Но… разве они согласились? Просто так? — в его голосе сквозило сомнение, смешанное с надеждой. — Я думал, архангелы не вмешиваются в дела смертных. — Обычно нет, — признал Хёнджин. — Но твой случай — особый. Ты — видящий, ты связан с границей миров, и ты пострадал от действий высшего демона, который нарушил устав. Это дало мне основания просить. И я… я рассказал им о своих чувствах к тебе. О том, что ты для меня значишь. В комнате повисла тишина, наполненная только тиканьем настенных часов и приглушённым шумом города за окном. Феликс смотрел на Хёнджина широко распахнутыми глазами, и в их зелёной глубине читалась целая гамма эмоций — удивление, недоверие, трепет и что-то глубокое, светлое, что он сам, возможно, ещё не до конца осознал. — Ты рассказал им о… нас? — прошептал он. — Я рассказал им, что люблю тебя, — просто ответил Хёнджин, и эти слова, произнесённые так спокойно и буднично, словно он говорил о погоде, ударили Феликса в самое сердце. Он не знал, что сказать. Его губы приоткрылись, но слова застряли в горле. Он просто смотрел на этого удивительного, невозможного, прекрасного падшего ангела, который только что признался в любви перед лицом высших сил, и чувствовал, как внутри разливается тепло — жаркое, всепоглощающее, смывающее остатки страха и боли. Джисон, сидевший рядом, тихо всхлипнул и тут же сделал вид, что у него что-то попало в глаз. Минхо, не глядя, протянул ему бумажную салфетку, но сам при этом не сводил взгляда со шкатулки. Он понимал, что такие дары не даются бесплатно, и его острый ум уже просчитывал возможную цену. Но он молчал. Сейчас было не время для вопросов. — Что внутри? — наконец спросил Феликс, кивая на шкатулку. Хёнджин высвободил свою руку и осторожно, почти благоговейно, взял шкатулку в ладони. Он нажал на крошечную застёжку, и крышка открылась беззвучно, словно лепесток цветка. Внутри, на бархатной подушечке, лежала одна-единственная пилюля — маленькая, размером с горошину, но светящаяся мягким, тёплым светом, похожим на застывшую каплю солнца. От неё исходило ровное, успокаивающее сияние, и воздух вокруг наполнился тонким ароматом — не цветочным, не фруктовым, а каким-то неземным, чистым, как воздух после грозы или первый снег. — Это пилюля благословения, — объяснил Хёнджин. — Архангелы вложили в неё частицу своей силы. Если ты примешь её, она окружит тебя невидимой защитой. Любое существо с той стороны — демон, злой дух, кто угодно — почувствует, что ты под их дланью, и не посмеет причинить тебе вред. Ты станешь неприкосновенным, Ликс. Навсегда. Феликс смотрел на пилюлю, и его рука, которую он уже начал было протягивать, замерла в воздухе. На его лице отразилась внутренняя борьба — желание быть в безопасности боролось с каким-то глубоко укоренившимся страхом. — А ты? — спросил он вдруг, и его голос стал тише. — Чем ты заплатил за это? Хёнджин вздрогнул. Он надеялся, что этот вопрос не прозвучит так скоро, но Феликс всегда был проницательным — видел то, что скрыто, чувствовал недосказанное. На мгновение в глазах Хёнджина мелькнула тень — та самая, которую он так старался спрятать, — но он быстро справился с собой. — Это не важно, — ответил он мягко, но твёрдо. — Цена уплачена, и я не жалею. Единственное, что сейчас имеет значение — это твоя безопасность. Всё остальное можно пережить. Феликс хотел возразить, хотел потребовать правды, но взгляд Хёнджина был таким спокойным, таким уверенным, что он сдержался. Он знал, что позже обязательно вернётся к этому разговору, но сейчас, перед лицом этого дара, он не мог не чувствовать благодарности — огромной, переполняющей его до краёв. — Эта штука точно безопасна? — раздался голос Минхо, который всё это время молчал. Он смотрел на пилюлю с долей здорового скепсиса. — Я не хочу, чтобы наш Ликс превратился в светящегося голубя. Джисон фыркнул, разрушая напряжение момента, и Хёнджин невольно улыбнулся. — Она не изменит его природу. Не даст ему новых сил. Он останется человеком — со всеми слабостями и достоинствами. Просто теперь он будет под защитой, которую почувствует любой, кто попытается причинить ему вред с той стороны. Это как… — Хёнджин задумался, подбирая сравнение. — Как невидимый щит. Или как подпись, которую видно только в мире духов. Они узнают, что он неприкосновенен. — Тогда почему ты ещё не дал ему это? — спросил Джисон, и в его голосе не было подозрения, только искреннее любопытство. — Потому что это его выбор, — ответил Хёнджин, глядя прямо на Феликса. — Я не хочу, чтобы ты принимал это из страха или из-за того, что я прошу. Это твоя жизнь, Ликс. Твоё тело. Твоё будущее. Если ты не готов, если сомневаешься, мы найдём другой путь. Я просто хочу, чтобы ты знал: этот путь существует. Феликс долго смотрел на пилюлю. Потом перевёл взгляд на Хёнджина — на его уставшее, но светящееся внутренним светом лицо, на глаза, полные любви и тревоги. Он вспомнил всё, что пережил за последние дни: ужас в логове Чана, боль, стыд, отчаяние. Вспомнил, как просыпался по ночам в холодном поту. Вспомнил, как боялся, что это может повториться. И он понял, что не хочет больше бояться. Не хочет быть жертвой. Хочет жить — полно, свободно, с человеком (или не совсем человеком), которого он любит. — Я приму, — сказал он, и голос его прозвучал неожиданно твёрдо для того, кто минуту назад дрожал. — Я готов. Хёнджин бережно взял пилюлю из шкатулки — она лежала на его ладони, маленькая, светящаяся, тёплая — и протянул Феликсу. Тот, не колеблясь больше ни секунды, взял её и положил на язык. Пилюля не имела вкуса — вернее, её вкус был как свет, если бы свет можно было попробовать. Она растворилась мгновенно, и в тот же миг Феликс почувствовал, как по телу разливается тепло. Оно началось где-то в груди, там, где, как он слышал, находится солнечное сплетение, и волнами разошлось во все стороны — к кончикам пальцев, к макушке, к пяткам. Тепло было не обжигающим, а укутывающим, как самое мягкое одеяло, как летнее солнце на коже, как объятия матери, которые он помнил смутно, но чей отпечаток навсегда остался в его душе. Он закрыл глаза и увидел — не глазами, а внутренним зрением — как вокруг него замыкается невидимый, но абсолютно реальный золотистый контур. Он пульсировал в такт его сердцу, дышал вместе с ним, обволакивал каждую клеточку его тела. И в этот момент все тени, которые он привык видеть краем глаза — духи, призраки, тёмные силуэты, — словно отступили. Не исчезли совсем, но потеряли свою остроту, свою способность пугать. Феликс чувствовал их присутствие, но теперь это было как смотреть на шторм через прочное стекло: ты видишь бурю, но знаешь, что она тебя не коснётся. Когда он открыл глаза, мир стал немного другим. Не изменился физически, но словно приобрёл новую глубину, новые оттенки. Краски стали ярче, звуки — чище. И самое главное — внутри воцарился покой. Такой глубокий, такой всеобъемлющий, какого он не испытывал никогда в жизни. Даже воздух, которым он дышал, казался слаще. — Ты светишься, — прошептал Джисон, глядя на него широко раскрытыми глазами. И он был прав. Кожа Феликса на несколько мгновений озарилась мягким золотистым свечением — не ярким, а деликатным, как свет свечи в тёмной комнате. Свечение прошло через пару секунд, оставив после себя лишь лёгкий, едва заметный румянец на щеках и необыкновенную ясность во взгляде. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Хёнджин, и в его голосе было столько тревоги и надежды одновременно, что у Феликса сердце сжалось от нежности. — В безопасности, — ответил он, и это было самое точное слово. — Впервые за долгое время… по-настоящему в безопасности. Хёнджин выдохнул — долгим, почти судорожным выдохом, словно всё это время он сам не дышал. Его плечи, всегда напряжённые, чуть опустились, а крылья, которые он держал плотно прижатыми к спине, расслабились, и несколько чёрных перьев, мягко кружась, опустились на пол. Феликс, заметив это, улыбнулся и наклонился, подбирая одно из них. Перо было тёплым. Минхо, наблюдавший за этой сценой со стороны, вдруг заметил кое-что ещё. Синяки на запястьях Феликса — те самые, что оставили оковы Чана, — стали заметно бледнее. Не исчезли совсем, но словно начали заживать быстрее, чем должны были. Он не стал комментировать это вслух, просто отметил про себя и с уважением посмотрел на Хёнджина. Этот крылатый, несмотря на всю свою потустороннюю природу, делал для его друга больше, чем многие люди. — Ну что, — нарушил тишину Джисон, который, как всегда, не мог долго выносить молчания, — это надо отметить. У нас есть повод: Ликс под ангельской защитой, Хёнджин вернулся с победой, а я всё ещё не съел ту шоколадку, которую спрятал от Минхо. — Ты спрятал от меня шоколадку? — Минхо прищурился, и в его глазах зажёгся опасный огонёк. — Это была вынужденная мера самообороны! — Джисон вскинул руки, изображая капитуляцию. — Ты съел бы её за три секунды и даже не поделился! — Поделился бы, если бы ты попросил. — Ты никогда не делишься сладким, Лино, это научный факт! Их привычная, уютная перепалка разрушила остатки напряжения, и комната наполнилась смехом. Феликс смеялся вместе с ними — легко, свободно, и этот смех был лучшим доказательством того, что пилюля подействовала не только на уровне защиты, но и на уровне души. Хёнджин, глядя на него, чувствовал, как в груди разливается тепло — то самое, которое он теперь точно знал: это и есть счастье. Остаток вечера прошёл в спокойной, домашней обстановке. Джисон, раздобыв-таки свою шоколадку, торжественно разделил её на четверых (Минхо получил самый большой кусок — «в знак перемирия»). Они сидели вокруг журнального столика, пили чай, обсуждали планы на ближайшие дни. Минхо, который завтра возвращался к репетициям, ворчал, что новый хореограф — «тиран и деспот», но в его голосе слышалась привычная любовь к своему делу. Джисон обещал на неделе заехать в студию и поработать над новым треком. Феликс, слушая их, думал о том, как сильно он хочет тоже вернуться к нормальной жизни — к работе, к прогулкам, к маленьким радостям, которые раньше казались само собой разумеющимися, а теперь ощущались как чудо. Когда часы пробили полночь, Минхо решительно поднялся и заявил, что «даже охранники Ликса нуждаются в отдыхе». Джисон, зевая, поплёлся за ним в спальню, но перед этим обнял Феликса и шепнул ему на ухо: «Я рад, что ты теперь под защитой. Но, знаешь, даже без всяких пилюль — у тебя есть я. И Минхо. И он». Феликс благодарно сжал его руку в ответ. Когда они остались вдвоём в гостиной, Хёнджин и Феликс ещё долго сидели на диване, прижавшись друг к другу. Настольная лампа отбрасывала мягкий свет, за окном шуршал дождь, и тишина между ними была наполнена тем, что не требовало слов. — Ты так и не рассказал, чем заплатил, — тихо сказал Феликс, не глядя на него, а продолжая рисовать пальцем невидимые узоры на тыльной стороне его ладони. Хёнджин помолчал. Он знал, что рано или поздно этот разговор состоится, и не хотел лгать. Но и пугать Феликса подробностями ему не хотелось. Поэтому он выбрал полуправду: — Я отдал им кое-что ценное. Кое-что, что напоминало мне о прошлом. Но, честно говоря, это прошлое больше не имеет надо мной власти. У меня есть настоящее. И есть ты. Феликс поднял на него глаза. В их зелёной глубине читалось понимание — он знал, что Хёнджин что-то недоговаривает, но решил не давить. В конце концов, у них впереди было много времени, чтобы узнать друг о друге всё. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. За то, что пришёл тогда на крышу. За то, что спас меня. За то, что пошёл к архангелам. За то, что ты… есть. Хёнджин вместо ответа наклонился и коснулся губами его лба — легко, почти невесомо, но в этом прикосновении было больше, чем в тысяче слов. Позже, когда Феликс уже спал в своей комнате, укрытый одеялом и окружённый невидимым золотистым щитом, Хёнджин сидел в кресле у окна, как делал это каждую ночь. Он смотрел на спящего Ликса, на то, как мирно вздымается его грудь, как расслаблено лицо, как слабо светятся в темноте два маленьких чёрных пера, всё ещё зажатых в его ладони, и чувствовал, что всё сделал правильно. Меч Света, оставленный в Верхних Пределах, больше не тяготил его. Потому что настоящий свет был здесь, в этой комнате, в этом человеке. И защитить его стоило любой цены.