между пробирками и кроссовками.

аарон ненавидел химию. это было забавно, потому что весь универ считал его «тем самым ботаником с пробирками». но правда заключалась в другом: он любил порядок. а химия, особенно органическая, была вечным хаосом. она не подчинялась сухой логике математики и не успокаивала, как ровные строчки кода. она взрывалась, меняла цвет и пахла тухлыми яйцами. и всё же именно сюда, в самую душную лабораторию химического корпуса, он приходил каждый вечер. здесь было тихо. здесь его никто не трогал. здесь стояли эти идеальные ряды пробирок, колб и штативов — маленькая армия стекла, которая замирала по стойке смирно, стоило только погаснуть свету. сегодняшний вечер не обещал ничего необычного. аарон натянул перчатки, проверил температуру в колбе и уже поднёс пипетку к первому образцу, когда услышал звук, абсолютно чужеродный для этого храма тишины. тук. негромко. слишком уверенно. тук. тук. аарон замер. кто-то бил мячом о стену прямо за окнами лаборатории. ритмично, нагло, будто весь мир принадлежал этому звуку и тому, кто его издавал. он не хотел выглядывать. честно. но его окна выходили на небольшую площадку между корпусами, и если кевин холл решил именно здесь отрабатывать ведение, значит, он либо потерял спортзал, либо… — …ему просто плевать, — тихо закончил аарон, наблюдая в щель между жалюзи. кевин был в мятых серых трениках и старой худи с капюшоном, из-под которой торчали наушники. он двигался так, будто его тело знало траекторию мяча раньше удара. кисть — щелчок. мяч об пол. вторая рука — и снова. аарон почему-то задержал взгляд. на полсекунды дольше, чем на своих реактивах. в этот момент кевин поднял голову и посмотрел прямо на окна третьего этажа. аарон отшатнулся так резко, что задел пипеткой край пробирки. стекло звякнуло. жидкость потекла по пальцам в перчатке. — чёрт, — выдохнул он и услышал снаружи короткий смешок — даже сквозь стёкла и музыку в наушниках. кевин поднял руку в лёгком жесте: «всё видел». аарон закрыл жалюзи до конца и полчаса сидел над неподвижными колбами, чувствуя, как горят кончики ушей. он ненавидел химию. и особенно — момент, когда в пробирках отражалось чужое лицо с лёгкой усмешкой.