между пробирками и кроссовками.

аарон пришёл в лабораторию за час до того, как кевин обещал быть. он знал, что делает это специально. знал, что может прийти позже, не торчать здесь в одиночестве, не перебирать пробирки в десятый раз. но не мог иначе. потому что это место теперь пахло не только кислотами и спиртом. здесь пахло кевином. чуть-чуть, едва уловимо — мята, хлопок, что-то тёплое. осталось на стуле, на котором тот сидел вчера, на краю стола, где лежал пакет с пастой. аарон сел и просто смотрел на дверь. через полчаса он заставил себя работать. проверил ромашку — жива, чудо из чудес. записал показания. помыл три пробирки. снова посмотрел на дверь. в 20:03 дверь открылась. кевин вошёл не один — за ним тянулся запах улицы, холодного воздуха и пота (видимо, с тренировки бежал, не переодеваясь). волосы мокрые, футболка прилипла к груди, в руке пакет. — привет, — сказал он, чуть тяжело дыша. — привет, — ответил аарон и понял, что улыбается. сам не заметил как. кевин подошёл к столу, выложил пакет. — сегодня гречка. и котлета. и сок. и яблоко на десерт. потому что ты слишком бледный. — я всегда бледный, — сказал аарон. — знаю. поэтому я принёс яблоко. кевин сел на свой стул — тот самый, который аарон уже начал называть «кевиновым местом» — и выдохнул. — устал? — спросил аарон. — есть немного. тренер загонял. сказал, если не высплюсь, на игре буду на лавке сидеть. — а ты выспишься? — не знаю, — кевин посмотрел на него с лёгкой ухмылкой. — зависит от того, как долго ты меня сегодня продержишь. аарон опустил глаза и сделал вид, что очень занят своими записями. — я тебя не держу. — врешь, — мягко сказал кевин. — и глаз у тебя не дёргается. я просто знаю. аарон молчал. потому что это была правда. он держал. не словами, не руками — просто присутствием, просто тем, что ждал, и кевин это чувствовал. — давай я сначала поем, — сказал аарон, чтобы сменить тему. — а потом ты расскажешь про тренировку. — ты правда хочешь слушать про тренировку? — удивился кевин. — ты слушаешь про пробирки, — тихо ответил аарон. — я хотя бы могу слушать про мяч. кевин замолчал. надолго. так, что аарон поднял глаза и встретился с его взглядом — тёплым, чуть удивлённым, очень внимательным. — знаешь, — сказал кевин, — я думал, что это будет сложно. с тобой. — что именно? — быть рядом. понимать. не пугать. ты такой… хрупкий. как та ромашка. аарон хотел возмутиться. сказать, что он не хрупкий, что он пережил три защиты, два курса органической химии и одну очень неудачную любовь на первом курсе. но вместо этого сказал: — ромашка ожила. — потому что ты за ней ухаживал. — потому что я захотел, чтобы она осталась. кевин медленно кивнул, будто услышал что-то важное. аарон взял вилку и начал есть гречку. она была тёплой. идеально тёплой, будто кевин нёс её в рюкзаке, укутав в кофту. — слушай, — сказал аарон с набитым ртом, что было ужасно некрасиво, но он вдруг перестал стесняться таких мелочей при кевине. — а ты завтра придёшь? кевин откинулся на спинку стула с таким видом, будто ждал этого вопроса. — а ты хочешь? — я спросил, придёшь ли ты. а не хочу ли я. — это одно и то же, — сказал кевин. аарон отложил вилку. посмотрел прямо в глаза. — да, — сказал он. — я хочу. кевин улыбнулся. не той своей широкой, уверенной улыбкой, а маленькой, личной, которую, кажется, никто не видел до аарона. — тогда приду, — сказал он. — всегда. — не надо всегда, — поправил аарон. — у тебя игры, тренировки, друзья. — ты тоже мой друг, — сказал кевин. аарон замер. друг. это слово было и тёплым, и чуть-чуть обжигающим. потому что аарон знал: для него кевин уже не просто друг. но говорить об этом вслух было страшно. слишком страшно. поэтому он просто кивнул и вернулся к гречке. кевин, кажется, понял. он достал телефон, включил негромкую музыку — что-то спокойное, с гитарой — и положил его на стол между ними. они сидели в лаборатории. он — ботаник с пробирками. тот — спортсмен в мятой футболке. и между ними не было ничего, кроме контейнера с гречкой и чужой музыки. аарон работал. кевин сидел рядом и иногда что-то рассказывал — про тренера, который кричал на всю площадку, про новичка, который перепутал левую и правую стойку, про то, как он упал и разбил колено, а потом доиграл матч. аарон слушал. не всё понимал, но кивал в нужных местах и иногда спрашивал «а что значит пивот?» или «почему три секунды — это нарушение?». кевин объяснял. терпеливо, смешно, с жестами. в какой-то момент аарон поймал себя на том, что не смотрит на пробирки уже десять минут. он просто сидел и слушал. и улыбался. и чувствовал, как что-то в груди становится легче, теплее, правильнее. — ты не работаешь, — заметил кевин. — заметил? — ты не моргаешь вообще. и смотришь на меня. аарон отвернулся. — это ты отвлекающий фактор. — я знаю, — кевин встал со стула, потянулся. — уже поздно. пойдём, я провожу тебя до общаги. — я сам могу, — сказал аарон, но уже собирал рюкзак. кевин ничего не ответил. просто ждал у двери, держа её открытой. они вышли вместе. ночь была холодной, и аарон поёжился. кевин, не говоря ни слова, снял свою толстовку и накинул аарону на плечи. — простудишься, — сказал он. — а ты? — я горячий, — ответил кевин с лёгкой усмешкой. аарон не стал спорить. толстовка пахла кевином. так сильно и отчётливо, что кружилась голова. он засунул руки в рукава — слишком длинные, свисающие ниже пальцев — и почувствовал себя маленьким. укутанным. защищённым. они шли медленно. молча. у дверей общежития аарон остановился. — спасибо, — сказал он. — за что? — за гречку. за утро. за… всё. кевин смотрел на него сверху вниз (потому что был выше на голову) и улыбался. — завтра будет гречка? — спросил аарон, чтобы не молчать. — нет. завтра паста. с сыром. — откуда ты знаешь, что я люблю пасту с сыром? — ты доел её вчера до последней макаронины. даже не дыша. аарон покраснел. — это была хорошая паста, — сказал он в пол. кевин рассмеялся — тихо, почти беззвучно, и сделал шаг назад. — иди, ботаник. спи. завтра я приду опять. — тебе не надоест? — спросил аарон. — ты мне не надоешь никогда. аарон не нашёлся, что ответить. просто кивнул и пошёл к двери. он обернулся только один раз. кевин стоял на том же месте, смотрел ему вслед и улыбался. аарон поднялся к себе, сел на кровать и вдруг понял: толстовка кевина всё ещё на нём. он не вернул. аарон поднёс рукав к лицу, вдохнул знакомый запах и прошептал в пустоту: «завтра верну. честно». но не вернул ни завтра. ни послезавтра. и кевин ни разу не спросил.