Мальчик который был ошибкой.

Портключ выбросил их на окраине огромного лагеря, раскинувшегося на многие мили вокруг стадиона. Итан никогда не видел столько волшебников сразу. Палатки — от скромных брезентовых до роскошных шатров, украшенных магическими огнями и флагами разных стран, — тянулись до самого горизонта. В воздухе пахло дымом костров, жареным мясом и чем-то острым, похожим на фейерверки. Смех, крики, обрывки песен на разных языках сливались в один непрерывный гул. Элис Монтгомери стояла рядом, одетая в тёмный дорожный плащ. Капюшон она откинула, лицо было открыто, но рука то и дело касалась кармана, где лежала палочка. Итан знал этот жест. Мать не боялась — она была готова. — Нам сюда, — сказал он, сверяясь с письмом Блэка. — Главная ложа. Он ждёт у входа. Они двинулись сквозь толпу. Волшебники в ярких мантиях, дети с флажками Ирландии и Болгарии, продавцы программок и сливочного пива — всё это мелькало перед глазами, сливаясь в пёстрое, шумное море. Итан чувствовал магию повсюду — не сосредоточенную, как в замке, а рассредоточенную, лёгкую, праздничную. Но где-то на периферии, едва уловимо, пряталась тень. Словно что-то тёмное ждало своего часа. У входа в Министерскую ложу стоял Сириус Блэк. Он изменился. Итан видел его в Визжащей хижине — измождённого, похожего на живой труп. Видел в Хогвартсе после развязки — уставшего, но полного надежды. Теперь перед ним стоял человек, который начал возвращаться к жизни. Блэк постригся, его тёмные волосы были аккуратно зачёсаны. Он носил строгую, но элегантную мантию тёмно-синего цвета. На лице ещё оставались следы многолетнего заключения — слишком резкие скулы, слишком глубокие тени под глазами, — но серые глаза сияли. В них была жизнь. — Вы пришли, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало облегчение, смешанное с тревогой. — Я боялся, что вы передумаете. — Мы не передумываем, — ответил Итан. — Это моя мать. Элис Монтгомери. Блэк перевёл взгляд на Элис. В его глазах промелькнула целая буря — стыд, боль, раскаяние, — но он не опустил взгляда. Он поклонился — не театрально, не подобострастно, а с тем особым достоинством, которое даётся только глубоким осознанием своей вины. — Миссис Монтгомери. Элис. Я ждал этого тринадцать лет. Я не знаю, что сказать, кроме того, что я сожалею. Каждый день. Я не прошу прощения. Но я хочу, чтобы вы знали: я пытался всё исправить. Мы все пытались. Элис молчала. Её рука лежала на палочке, спрятанной в складках плаща. Лицо было бледным, но спокойным. Она смотрела на Блэка долгим, изучающим взглядом — словно пыталась увидеть в этом взрослом, израненном человеке того молодого красавца, которого запомнила навсегда. — Я не простила вас, — произнесла она наконец. Её голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — Но я выслушаю. Позже. После матча. Блэк кивнул. Он не настаивал. Он просто принял. — Спасибо, — сказал он. — За это. За то, что пришли. Они вошли в ложу. Министерская ложа оказалась огромной, роскошной, с лучшим обзором на поле. Здесь уже собрались высокопоставленные волшебники. Итан заметил министра Фаджа — толстого, важного, что-то громко обсуждающего с высоким суровым человеком, которого Блэк назвал Барти Краучем-старшим. Заметил Артура Уизли с детьми — рыжими, веснушчатыми, шумными. Заметил Люциуса Малфоя, сидящего с каменным лицом, и рядом с ним — высокую, красивую женщину с бледно-голубыми глазами. Нарцисса Малфой. А рядом с ней — Драко. Нарцисса заметила Сириуса и, к удивлению Итана, направилась к ним. Её лицо, обычно холодное и надменное, сейчас было мягче. Она тепло улыбнулась Блэку. — Сириус, — произнесла она, и в её голосе прозвучало что-то почти родственное. — Я рада, что правда восторжествовала. Ты выглядишь… живым. — Спасибо, Нарцисса, — ответил Блэк, чуть усмехнувшись. — Я тоже рад тебя видеть. Ты не меняешься. — Льстец, — она чуть приподняла бровь, но улыбка осталась. Рядом с ней стоял Драко, который уже смотрел на Итана с плохо скрываемым интересом. Нарцисса заметила взгляд сына и, чуть улыбнувшись, отпустила его: — Иди, Драко. Побудь с другом. Драко подошёл к Итану и кивнул — сдержанно, но без обычной надменности. — Морган. Ты всё-таки пришёл. — Пришёл, — ответил Итан. Он повернулся к матери. — Мама, это Драко Малфой. Мой… друг. Элис перевела взгляд на Драко. Её серые глаза смотрели изучающе, но без враждебности. Драко, к чести своей, выдержал этот взгляд с достоинством. Он слегка поклонился — не так глубоко, как перед чистокровной леди, но с очевидным уважением. — Рад познакомиться, миссис Монтгомери, — произнёс он. — Итан много рассказывал о вас. Я восхищаюсь вашей силой. Элис чуть приподняла бровь. Итан заметил, как уголки её губ дрогнули — не улыбка, но почти. — Спасибо, мистер Малфой, — ответила она ровно. — Итан рассказывал о вас. Не много, но достаточно. Драко слегка покраснел, но не отвёл взгляда. Он повернулся к матери, которая вернулась на своё место рядом с Люциусом. — Мама, можно я останусь с Итаном? — спросил он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему неуверенность. Нарцисса посмотрела на него, потом на Итана, потом на Элис. Её лицо смягчилось. — Конечно, Драко, — сказала она, и в её голосе прозвучала странная, неожиданная теплота. — Я рада, что у тебя появились друзья. Хорошие друзья. Она отошла к мужу, который сидел с каменным лицом, но не вмешивался. Итан заметил, как Люциус бросил на них короткий, оценивающий взгляд, но ничего не сказал. В этот момент в ложу ворвался Гарри Поттер. Он пробежал мимо Уизли, мимо министерских чиновников и, не заметив ни Итана, ни Элис, бросился к Сириусу. — Сириус! — Гарри! — Блэк распахнул объятия, и Гарри врезался в него, как маленький локомотив. Они обнялись — крепко, по-настоящему, и Итан почувствовал странный укол. Не зависть. Скорее, осознание. «Вот так выглядят отец и сын. Крёстный и крестник. Семья». Гарри наконец заметил Итана и Элис. Он высвободился из объятий Блэка и подошёл к ним. Его лицо раскраснелось от радости, но в зелёных глазах мелькнула тревога — он не знал, как себя вести. — Привет, Итан, — сказал он. Потом повернулся к Элис. — Здравствуйте, мэм. Я Гарри. Гарри Поттер. Элис посмотрела на него. Долго. Внимательно. Её лицо застыло, и Итан увидел, как её пальцы, лежащие на палочке, чуть дрогнули. — Ты копия Джеймса, — произнесла она наконец. Её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Только глаза Лили. Вы все, Поттеры… у вас одинаковые лица. Гарри смутился. Он не знал, что сказать, и просто стоял, переминаясь с ноги на ногу. Итан положил руку на его плечо — коротко, сдержанно, но Гарри, кажется, понял. — Я рад, что ты здесь, — тихо сказал Итан. — Я тоже, — ответил Гарри так же тихо. Рон и Гермиона, стоявшие чуть поодаль, смотрели на эту сцену с нескрываемым любопытством. Гарри обернулся к ним и, чуть замявшись, сказал: — Это Итан. Мой… брат. Ну, единокровный брат. Мы недавно узнали. Рон уставился на Итана, открыв рот. Гермиона ахнула и тут же засыпала вопросами — но матч уже начинался, и им пришлось занять свои места. Итан никогда не видел профессионального квиддича. Когда игроки вылетели на поле, а сто тысяч зрителей взревели так, что задрожали стены ложи, он на мгновение забыл обо всём. Скорость, манёвры, опасные броски — всё это было невероятно. Виктор Крам, болгарский ловец, двигался как молния, и Итан невольно залюбовался его мастерством. Драко сидел рядом и комментировал игру с видом эксперта: — Смотри, Крам уходит в пике. Это его коронный приём. В прошлом матче он так обошёл ирландского ловца. Но Ирландия сильна командой, а не одним игроком. Видишь, как работают загонщики? Итан слушал вполуха, но ему было приятно, что Драко здесь. Что они сидят рядом, как друзья, и смотрят матч. Что его мать, хотя и напряжена, держит спину прямо и время от времени бросает взгляды на поле. Сириус, сидевший неподалёку, наклонился к Итану и тихо произнёс: — Джеймс обожал квиддич. Он был бы счастлив, что ты здесь. С Гарри на одном стадионе. Два его сына. Итан смотрел на поле, где Крам входил в пике, преследуя снитч, и молча кивнул. Матч закончился. Ирландия победила, хотя Крам поймал снитч. Трибуны взрывались ликованием, волшебники обнимались, смеялись, кричали. В ложе было шумно и тесно. Драко, увлёкшись разговором с Итаном о тактике Крама, не сразу заметил, что его мать подошла попрощаться. — Драко, мы с отцом возвращаемся в лагерь, — сказала Нарцисса, и в её голосе прозвучала тёплая нотка. — Ты можешь остаться с друзьями, если хочешь. Но будь осторожен. — Спасибо, мама, — ответил Драко, и в его глазах мелькнула благодарность. Нарцисса ушла, и Драко остался. Итан заметил, что Люциус на прощание бросил на них долгий, непроницаемый взгляд, но ничего не сказал. Вечер опустился над лагерем, и вокруг зажглись тысячи магических огней. Итан сидел у входа в палатку Блэка, глядя на звёзды. Драко, ушел к родителям, Теодора здесь не было, но Итан не чувствовал себя одиноким. Мать была рядом, внутри палатки. Блэк стоял неподалёку, глядя куда-то вдаль. А потом они ушли. Итан видел, как Сириус и Элис отошли в сторону, к тихой роще у края лагеря. Блэк что-то говорил — тихо, сбивчиво, его голос дрожал. Элис слушала. Итан не подслушивал — это было не его дело. Но он видел, как мать то сжимает, то разжимает кулаки. Как Блэк, закончив говорить, опускается на одно колено и берёт её руку. Как Элис не отстраняется, но и не отвечает на прикосновение. Когда они вернулись, лицо Элис было влажным от слёз, но спокойным. Она подошла к Итану и встала рядом, глядя на огни. — Я ненавидела их тринадцать лет, — тихо сказала она. — Каждую минуту. У меня не было сил ни на что, кроме ненависти. А теперь… я не знаю, что делать с этой пустотой внутри. — Может, не заполнять её ничем, — ответил Итан. — Может, просто дать ей зажить. Элис посмотрела на него и чуть кивнула. Глубокая ночь. Итан проснулся от криков. Он вскочил, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Снаружи доносились хохот, звон разбивающегося стекла, вспышки заклинаний. И — что-то ещё. Что-то, что он чувствовал кожей. Тёмная магия. Не древняя, не холодная, как василиск. Другая. Жестокая. Упоённая безнаказанностью. — Пожиратели! — Блэк ворвался в палатку, и его лицо было мрачным. — Они напали на лагерь. Уходим к лесу, быстро. Они выбежали наружу. Лагерь превратился в ад. Палатки горели, волшебники в масках хохотали, направляя заклинания в толпу. В воздухе висело что-то — не Тёмная метка, пока нет, — но предчувствие её. Итан чувствовал, как тьма сгущается. Блэк отбил проклятие, летевшее в Элис, и прикрыл их спиной. Они пробирались через хаос к опушке леса. В какой-то момент мимо пробежали Гарри, Рон и Гермиона — они скрылись в чаще, и Итан не окликнул их. Сейчас было не время. А потом в небе вспыхнула она. Тёмная метка. Огромный зелёный череп со змеёй, выползающей изо рта, повис над лесом, как проклятие. Вокруг началась паника: волшебники аппаратировали прочь, кричали, Министерские маги пытались навести порядок. Но было поздно. Блэк, тяжело дыша, смотрел на метку. Его лицо было искажено яростью и болью. — Это ещё не конец, — произнёс он глухо. — Они чуют, что Тёмный Лорд… возвращается. Итан смотрел на метку и чувствовал, как внутри что-то застывает. Не страх. Решимость. «Война, о которой говорила мама. Война, в которой погибли — Джеймс и Лили. Она возвращается. И я должен быть готов». Утро пахло гарью. Лагерь представлял собой печальное зрелище: обгоревшие палатки, разбросанные вещи, Министерские маги, составляющие протоколы. Воздух был тяжёлым от запаха дыма и страха. Итан, Элис и Сириус стояли у остатков сгоревшей палатки. Где-то вдалеке арестовывали последних пойманных Пожирателей. В небе Тёмной метки уже не было — она исчезла с рассветом, но память о ней осталась. — Война… она возвращается, да? — тихо произнесла Элис, глядя на затянутое дымом небо. — Возможно, — ответил Блэк, и его голос был мрачным. — Но в этот раз у нас есть время подготовиться. Волдеморт ещё не вернулся. Но он близко. Итан сжал амулет матери. — Мама. Мы справимся. В прошлый раз ты была одна. Теперь у тебя есть я. И у меня есть ты. И… — он покосился на Блэка, — у нас есть союзники. Блэк посмотрел на него, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на гордость. — Твой отец гордился бы тобой, Итан, — сказал он. — Джеймс всегда верил, что главное — не сдаваться. Ты это унаследовал. Перед тем как они отправились к портключу, Блэк протянул Итану небольшой свёрток, завёрнутый в простую коричневую бумагу. — Это на память, — сказал он. — О Джеймсе. Я хотел отдать это тебе. Давно хотел. Итан развернул бумагу. Внутри была старая, чуть выцветшая магловская фотография. На ней, залитые солнечным светом, стояли четверо молодых людей. Они смеялись, толкали друг друга, корчили рожи. Среди них — юноша с растрёпанными чёрными волосами и очками, очень похожий лицом на Гарри, но с более уверенной, озорной улыбкой. И рядом с ним — молодой Сириус Блэк, подмигивающий в камеру. «Джеймс Поттер. Мой отец». Итан смотрел на фотографию и чувствовал, как к горлу подступает комок. Он не заплакал — он давно разучился. Но внутри что-то разжалось. — Спасибо, — сказал он. — За всё. Портключ унёс их обратно в Лондон. Мансарда встретила привычными запахами — сырости, старых газет, пыли. Но теперь Итан смотрел на неё иначе. Это был его дом. Дом, где он вырос. Дом, где его любили — пусть и странной, холодной, но настоящей любовью. Он сел у окна, сжимая в руке фотографию отца и амулет матери. Рядом лежала палочка из чёрного ореха — тёплая, живая, готовая служить. Где-то в клетке тихо ухала Тень — его собственная сова. «Четвёртый курс начинается через несколько дней. Новые учителя. Новые опасности. Но я встречу их. Я — сын Джеймса Поттера и Элис Монтгомери. Я — ворон. Я — Морган. И я выживу». За окном занимался рассвет. Первый рассвет после долгой, страшной ночи. Итан Морган смотрел на него и чувствовал нечто, чего никогда не испытывал раньше. Готовность. Не к мести. Не к войне. К жизни.