Речные воды молчат о чувствах прошлого

      Вэй Ин смотрел на Цзян Чэна сверху вниз и чувствовал, как внутри всё замирает от одного только вида. Тот лежал на спине, раскинувшись по циновке, и даже сейчас, расслабленный после долгих ласк, умудрялся выглядеть напряжённым — челюсть сжата, пальцы вцепились в простыню по бокам. Исподнее сползло с плеч, оголяя ключицы, грудь, живот. Член стоял твёрдо, прижавшись к животу, тёмный, набухший, с влажной головкой, блестящей в тусклом свете свечи.       Вэй Ин не торопился. Он сидел между разведённых ног Цзян Чэна, опираясь на пятки, и просто смотрел. Ему нравилось смотреть. Нравилось видеть, как грудь Цзян Чэна поднимается и опускается всё чаще, как на скулах выступает румянец, как он отводит взгляд — в сторону, в потолок, куда угодно, только не на Вэй Ина.       — Долго будешь пялиться? — Голос хриплый, срывающийся. Цзян Чэн пытается звучать злым, но не получается.        Вэй Ин тут же наклоняется, опираясь на руки по бокам от головы Цзян Чэна. Теперь их лица разделяют несколько цуней. Он чувствует его дыхание, чувствует, как тот пытается взять себя в руки — зачем? — и чувствует, как у него самого сладко-сладко под губой сосёт от этой картины.        «И почему же ты такой красивый?», — тоскливо думает Вэй Ин. Взгляд ловит, как Цзян Чэн сглатывает, и кадык дёргается под тонкой кожей.       И он опускается ниже, грудью к груди, и чувствует, как сердце Цзян Чэна колотится — быстро, неровно, гулко отдаваясь в рёбра. Он проводит носом по щеке Цзян Чэна, по краю челюсти, втягивает запах — травы из купальни, и что-то ещё, своё. Вэй Ину не хватит и тысячи лет, дабы описать это. Пахнет домом.        — Поцелуй меня, — просит он, уткнувшись в уголок губ Цзян Чэна. Кажется кощунством сделать это самому.         Тот сначала молчит, а потом поворачивает голову и целует — коротко, жёстко, почти больно. Но Вэй Ин знает: это не от злости. Это от того, что Цзян Чэн не всегда умеет иначе. Не всегда умеет честно. Не умеет быть мягким, когда внутри всё кипит. Не умеет брать то, что хочет, не чувствуя себя при этом слабым. Цзян Чэн себе не изменяет, но ему это и не нужно.        Вэй Ин углубляет поцелуй — медленно, терпеливо. Языком скользит по губам Цзян Чэна, размыкает их, входит внутрь. Чувствует его язык — отвечающий неуверенно, с задержками, пока поцелуй не становится развязнее. Наверное, голова кружится от наплыва чувств. Совсем как у Вэй Ина.        — А-Чэн, — выдыхает Вэй Ин в губы.       Цзян Чэн смотрит в ответ, кивает, призывает к действиям.        Вэй Ин усмехается одними уголками губ, не отрываясь от поцелуя. Скользит рукой вниз, по груди Цзян Чэна, по рёбрам, по животу. Чувствует, как под пальцами напрягаются мышцы, как дёргается тело, когда он касается члена — случайно, кончиком пальца.       Хочется сказать какую-то глупость, но её приходится проглотить, дабы не смутить ещё больше. Потому что замечает, как Цзян Чэн прикрывает лицо рукой, сквозь зубы бурчит что-то неразборчивое, наверное, просит — читать «приказывает» — поторопиться. Он обхватывает член Цзян Чэна — горячий, твёрдый, гладкий от выступившей смазки. Сжимает у основания, проводит вверх, большим пальцем надавливая на головку, на влажную, пульсирующую щель.       Цзян Чэн стонет коротко, сдавленно, и тут же закусывает губу, заглушая порыв. Глаза закрыты, ресницы дрожат.       — Посмотришь на меня? — скорее спрашивает Вэй Ин.       — Не хочу.        — Ну, пожалуйста, — жалобно тянет, знает, что сработает.        Цзян Чэн открывает глаза. В них — и злость, и стыд, и желание, такое сильное, что от него хочется спрятаться. Он всё ещё не привык, чтобы на него смотрели так. Вэй Ин всегда так смотрит, впору бы привыкнуть, но, гуй вас за ногу, как к такому можно привыкнуть? Какой дурак сможет привыкнуть к тому, что его любят столь безмерно сильно? Любят… Любят. Святые духи.        — Красивый, — само вырывается.       — Заткнись, — срывается Цзян Чэн. Но голос уже ломающийся, высокий.       Вэй Ин наклоняется и целует его в шею — в ярёмную ямку, где пульс бьётся чаще всего. Проводит языком по сонной артерии, чувствует, как стучит кровь. Целует шею, помогает себе руками приподнять голову и скользит пальцами в густые, мягкие волосы. Прикусывает кожу на затылке совсем легонько, оставляя красный след. Цзян Чэн дёргается всем телом, выгибается, подаваясь бёдрами навстречу руке, которая всё ещё держит его член.       — Вэй Ин, — выдыхает он. Имя звучит как молитва.       — Я, — отзывается Вэй Ин сквозь сбитое дыхание. Но в следующий момент, когда видит, как выгибается Цзян Чэн, ему становится не до шуток.       Он отпускает член — Цзян Чэн стонет от потери прикосновения — и тянется к баночке с маслом. Макает пальцы щедро, не жалея, и возвращается к промежности Цзян Чэна. Чувствует лёгкую дрожь, и ни за что не признается, что у самого внутри всё дрожит от страха сделать как-то неправильно, так, как не понравится.        Цзян Чэн напрягается, когда палец касается складок. Всё тело становится одной сплошной струной — от шеи до пяток.       — Не бойся, — шепчет Вэй Ин, правда, скорее себе.        — Кто здесь боится? — моментально огрызается Саньду Шэншоу, силясь расслабиться.        Вэй Ин аккуратно массирует круговыми движениями, привыкая сам и давая привыкнуть Цзян Чэну. Масло скользит, обволакивая, согревая. Складки постепенно становятся влажными, мягкими, и через какое-то время Цзян Чэн расслабляется достаточно, чтобы протолкнуть первый палец на фалангу. Сверху доносится звук — не то стон, не то всхлип. Вэй Ин хочет предупредить держаться за себя, но его понимают и так. Пальцы Цзян Чэна впиваются в плечи Вэй Ина, ногти оставляют полумесяцы на коже, которые сойдут мигом, стоит рукам расслабиться.        — Мне не больно, — отдышавшись, проговаривает Цзян Чэн. Неужели заметил его нервозность? — Странно просто. Продолжай.        На него действует мгновенно, как лучшее снадобье: удаётся выдохнуть и расслабить почти окоченевшие от усилия контролировать каждое движение пальцы; нервно выдохнуть и перевести дух; продолжить двигать пальцем, надеясь найти внутри ту самую сладкую точку, о которой пишут в каждой книжке весенних картинок. И едва успевает пережать другой рукой свой член, когда слышит вскрик. Нашёл.        Цзян Чэн вцепляется в его волосы, но не тянет. Ощутимо сжимает, открыв рот, старается отдышаться. Только Вэй Ину окончательно крышу сносит, когда он видит такого доверчивого главу Цзян. Обычно собранный, а теперь изнывает от желания, его член стоит колом, а бёдра заметно дрожат.        — Там… — Выдавливает Цзян Чэн. Глаза мокрые, зрачки расширены, губы дрожат.        Вэй Ин не даёт ему опомниться, нажимает на точку ещё пару раз и с теплотой в груди любуется, как очередная стена недоверия падает, как сжимаются пальцы на ногах и как закусывается нижняя губа в попытке сохранить достоинство.        Второй палец входит туже. Вэй Ин разводит их внутри, растягивая, и смотрит на лицо Цзян Чэна, как оно меняется и у него больше не получается хмуриться с той же сосредоточенностью, что и раньше. Губы приоткрыты, брови едва сведены, на лбу выступила испарина.       Растягивает мучительно долго, ловит губами чужие шипения и «что ты со мной как с девицей в первую брачную ночь!». Третий палец оказывается незаметно внутри, он отвлекает как может, рукой касается члена, губами водит такие узоры на теле, особенно на шрамах, — что так нелюбимы Саньду Шэншоу, — что Цзян Чэн громко стонет, не сумев сдержаться от двойного напора. Он хватает его за запястье, крепко сжимает и, кажется, ещё чуть-чуть, и сам повалит, плюнув на растяжку.        Вэй Ин замирает с тремя пальцами внутри. Смотрит-смотрит-смотрит. У него во рту пересохло, а рука подрагивает от напряжения. Он чувствует, как пульсируют мышцы, как горячо, как тесно. Вынимает пальцы медленно, осторожно, наблюдая, как мышцы сжимаются за ними. Берёт баночку с маслом снова, размазывает его по члену от основания до головки, щедро, чтобы текло. Член стоит твёрдо, горячо, пульсирует в руке, и Вэй Ину приходится на секунду сжать пальцы у основания, чтобы не кончить раньше времени.       Он нависает над Цзян Чэном — на локтях, чтобы не надавить по неосторожности, но почти вплотную. Член касается влажного входа, головка уже чувствует сплошной огонь.       — Можно? — Шепчет Вэй Ин.       — Если ты сейчас не войдёшь, я сам сяду, — угрожает Цзян Чэн.       Вэй Ин смеётся. И медленно входит. Головка раздвигает сопротивляющиеся мышцы. Он чувствует каждую складку, каждое сокращение. Внутри невыносимо жарко, тесно до искр перед глазами. От переполняющих чувств не получается вдохнуть.        Грудная клетка Цзян Чэна почти не поднимается, лицо застыло, только глаза бегают — по лицу Вэй Ина, по его губам, по плечам.       — Дыши, — напоминает Вэй Ин.       Цзян Чэн судорожно выдыхает, со всхлипом — и в этот момент Вэй Ин входит до конца. Член тут же попадает по комочку нервов, и Цзян Чэн вскрикивает негромко, тут же зажимая рот ладонью.       Вэй Ин убирает его руку.       — Не надо, — говорит он. — Не надо закрываться, Цзян Чэн.        Только не от меня, — остаётся между строк.       Он начинает двигаться. Медленно, глубоко, выходя почти до конца и снова погружаясь. Каждое движение — единение тела и души. Стенки сжимаются, отпускают, впускают. Вэй Ин чувствует всё: как пульсирует внутри, как горячо, как тесно, как подрагивает Цзян Чэн, пока отдаётся ему навстречу, прижимается ближе, тянется всем естеством.        — Вэй Ин, — выдыхает Цзян Чэн. Голос сломанный, чужой, откровенный до щемящей боли. — Вэй Ин, не останавливайся.       Он не отвечает. Двигается ровно, размеренно, не сбиваясь на быстрое. Хочется. До дрожи в коленях хочется ускориться, войти резко, глубоко, кончить прямо сейчас. Но он сдерживается. Смотрит на Цзян Чэна: на то, как расслабляются скулы, как закрываются глаза, как член, трущийся о живот Вэй Ина, пульсирует и оставляет мокрые следы. С ним хочется нежнее, с ним хочется дольше, хочется подарить самый незабываемый оргазм.        Вэй Ин меняет угол — чуть выше — и попадает в ту самую точку снова. Цзян Чэн выгибается дугой, почти кричит, не стесняясь ни капли. Отпускает себя. Пальцы вцепляются в спину Вэй Ина, ногти почти раздирают кожу, но тому всё равно. Есть только Цзян Чэн, который без устали шепчет его имя, руками хватается на спину и полностью открывается ему.        — Быстрее, — сквозь зубы выдыхает Цзян Чэн скорее приказ, чем просьбу.        Его слушаются сразу же. Толчки становятся короче, жёстче, чаще. Талисманы света едва заметно колыхаются, тени пляшут по стенам.       Цзян Чэн кончает первым, не касаясь себя. Сперма выплёскивается на их животы, горячая, густая, и Цзян Чэн кончает долго, волнами, и каждую волну сопровождает его стон — то громче, то тише, то имя Вэй Ина, срывающееся на всхлип.        Мышцы вокруг члена сжимаются, пульсируют, и Вэй Ина неожиданно накрывает следом после очередного мычания возлюбленного. Он кончает внутрь, толчками, уткнувшись лицом в шею Цзян Чэна, чувствуя, как бьётся под кожей пульс, как горячо льётся сперма, как член пульсирует, изливаясь.        Вэй Ин не может пошевелиться. Лежит на Цзян Чэне, тяжелый, мокрый от пота, и слушает, как стучит родное сердце под ухом. Живой.       Цзян Чэн первым приходит в себя. Гладит Вэй Ина по затылку немного неловко, сам не верит, что позволяет себе такую нежность.       — Слезь, — говорит он. Голос сиплый, севший. — Тяжёлый, как бревно.       — И когда это для главы Цзян стало проблемой какое-то бревно?        — Когда оно вытрахало из меня всю душу, — Цзян Чэн закатывает глаза, игнорируя протяжное мычание вкупе со смехом.        — Не нравится?       — Нравится, — незамедлительно отзывается в ответ. — Слезь всё равно.       Вэй Ин перекатывается на бок, не выпуская Цзян Чэна из рук. Член выскальзывает с влажным звуком, и Цзян Чэн морщится от пустоты и от ощущения, что из него что-то вытекает. Надо будет запретить кончать внутрь.        — Вымоешь меня сам.       — Слушаюсь, глава.        — …Ин, — он слышит голос, чья-то рука тормошит его. Вэй Ин открывает глаза и тут же улыбается. — Чего лыбишься? Что тебе такое снилось там? — Подозрительно щурится.        Вэй Ин, ничуть не стесняясь, тянет:        — Наш первый раз, — подушка прилетает незамедлительно под громкий хохот. — Ну хватит-хватит.        — Ах, ты!.. Живо подъём, уже час Лошади, а ты всё не поднимешь свою тушку с постели. Не забыл ещё, что сегодня на Ночную Охоту с Цзинь Лином идёшь? Ты обещал его научить нескольким приёмам.        — Помню-помню, просто вчера ты меня загонял! — Протянул он с ленивой ухмылкой, нарочно оттягивая ворот ханьфу и кончиком пальца касаясь алой отметины на шее.        Цзян Чэн вспыхнул мгновенно — от кончиков ушей до самой шеи. Он резко замахнулся, собираясь отвесить очередной подзатыльник, но рука так и замерла на полпути. Слишком уж довольная рожа у этого засранца, стоит и сбить спесь:        — А кто кричал «А-Чэн, не останавливайся, прошу, я умру, если ты остановишься», — передразнивает он.        Вэй Ин краснеет, отводя взгляд в сторону. Он всегда краснеет, стоит Цзян Чэну сказать нечто похабное и обойти его в бесстыдстве. Благо, его партнёр — не он, который ещё долго будет потешаться, поэтому тот только хмыкает и снова напоминает о племяннике, что вот-вот прибудет, а он ещё дрыхнет.        Цзян Чэн вёл себя расслабленно, ровным счётом как обычно, и это придавало смелости и самому Вэй Ину.        Цзинь Лин прибыл со свитой Ланьлин Цзинь, среди которой было и несколько младших адептов. Он собирался договориться с дядей об обмене младшими учениками. И весело провести время на предстоящей Ночной Охоте. Первым, кого он встретил, был Вэй Ин.        — Это ещё что?! — Цзинь Лин, как только увидел Вэй-шу, закричал.        — А? Что не так?        Вэй Ин наблюдал, как медленно расползаются красные пятна на чужом лице, и никак не мог понять причины.        — Л-лента.        — А… это, — он хохотнул. — Уверен, что хочешь знать?        — Т-ты! Да хватит уже подмигивать так похабно, вон, все смотрят!        — Сам же спросил.               — Да потому что это лента дяди! Где твоя? Только не говори, что…        — А-Лин, ты быстро, — в проёме появился Цзян Чэн. Мужчина, как обычно, сдержанно поприветствовал сопровождающих, уголком губ улыбнулся племяннику, и Цзинь Лин с ужасом заметил в волосах дяди красную ленту.        Нарочно мучительно простонав, он, переживая пламенный стыд, выдал:        — Вы ужасны. 

Да, это больно, но со временем зарастёт

Все раны солью

Соль побеждает лёд

      — Прекратишь ты дёргаться или нет?         Цзинь Лин смотрит, как Фея играется с Тучкой и Принцессой. Давно уже не щенки, но всё ещё молодые псы-оборотни, которых они собираются взять на сегодняшнюю Ночную Охоту. Краем глаза юноша подмечает слегка нервного Вэй Ина.        — Не слишком ли много ты переживаешь? — Вздыхает, не переставая улыбаться. Фея учит младших, как правильно прыгать на добычу.        — А ты бы не переживал перед своей свадьбой? Кстати о твоей свадьбе, — он поворачивается к Цзинь Лину. — Как скоро мы с Цзян Чэном понянчим детей?        Ловит, как глава Цзинь закатывает глаза, и сам становится в позу, скрещивая руки на груди.        — Цзинь Лин.        — Отстаньте. Что вы все заладили?        Вэй Ин аж рот открыл от удивления.        — Цзян Чэн тоже говорил о том, что тебе пора жениться?        — Дядя Вэй отправил письмо, в котором рассказывал, как у него дела, и мимолётно упомянул, — Цзинь Лин прекрасно знает, что Вэй-шу предпочитает игнорировать существование тёмного заклинателя. Впрочем, тот придерживается той же позиции. После того, что произошло год назад, они ещё какое-то время долго разбирались с последствиями. Как оказалось, у главы Цао были воистину грандиозные планы. Наверное, таких не было даже у страшного Вэнь Жоханя.        Как и ожидалось, Вэй-шу просто кивает, и вновь устремляет взгляд к собакам. Цзинь Лину всё ещё иногда удивительно понимать, что тот их не боится. Но уже привычно.        — Вместо того, чтобы переводить всё на меня, сам бы перестал так нервничать.       Намекает на дёргающуюся ногу?         — Ты же знаешь, как это важно! Мы готовились к этому несколько месяцев, и, — он замирает, когда перед носом оказывается вытянутая главой Цзинь рука.        — Вот именно! Вы оба позаботились, чтобы всё было идеально. И до свадьбы ещё неделя!        — Это не отменяет того, что половина Поднебесной будет присутствовать на нашей свадьбе! И неделя — это мало.        — Боишься, что будешь не так неотразим в красном? Да брось, тебе всё равно далеко до красоты дяди, — ухмыляется.        — Даже спорить не буду. — Вэй Ин подмигивает. — Твой дядя неотразим. Боюсь, как бы у меня сердце не выскочило и не пустилось в пляс от его вида в красных свадебных одеяниях.        Цзинь Лин кивает. Помнит, как ещё с месяц назад удивился, когда узнал от дяди, что дядя Вэй тоже приглашён. И как ещё больше удивился, когда узнал, чья это была инициатива. Вэй-шу, определённо, пересилил себя. В свою очередь, он выглядит расслабленно, по крайней мере, все его переживания написаны на лице. И они отнюдь не о чём-то сильно серьёзном, а о простых глупостях. Как и подобает человеку, что выходит замуж, Вэй-шу просто волнуется. И ни тени других забот. А ещё год назад вся Поднебесная переживала не столько из-за несостоявшегося полномасштабного восстания и последствий, сколько из-за ссоры двух заклинателей Юньмэн Цзян. О-о-о, Цзинь Лин может вспомнить и свой крик, которым одарил нерадивого заклинателя. Чаншэн Лянь, как же! И как продолжать звать его так, если он больше не бессмертный? И душу отдал, и бессмертия лишился! Хотелось бы сетовать на судьбу или ещё что-то там, но реальность была жестока.        Привычное для всех прозвище они менять не стали. В первую очередь того не захотел Вэй Ин. Его всё устраивало, несмотря на непредвиденные обстоятельства.       Саньду Шэншоу закрылся на целый месяц, как только они разобрались с последствиями и решили, что делать с поднявшими бунт людьми. После этого глава Цзян лично пригрозил самой жёсткой расправой каждому, кто посмеет упомянуть имя Чаншэн Ляня при нём. И так продолжалось до тех пор, пока мужчина не ворвался разъярённый в Храм Предков, где под ошарашенные взгляды Вэй Ина и Цзинь Лина, не сел рядом и не прошептал слова извинения перед родителями. А затем безапелляционно заявил о своём желании взять Вэй Ина в мужья.        О, Цзинь Лин хорошо помнит, как чуть не свалился назад от шока, пришлось даже рукой опереться. И ещё лучше помнит комично округлившиеся глаза Вэй-шу.        Что было после громкой ссоры глава Цзинь не знает, но вполне догадывается. В любом случае, всё это было так давно, и они скрупулёзно подготавливали мир к тому, что у главы Цзян не будет прямых наследников. Потому что, как бы ни уговаривал Вэй Ин, тот наотрез отказался изменять ему даже ради обязательств и долга. Может он, в конце концов, хоть один раз поскупиться им и поступить, как того желает сердце? Посему вся тяжкая учесть по продолжению рода Цзян и Цзинь легла на бедные плечи Цзинь Жуланя. Отчитать бы дядю, да только тот выглядит таким счастливым, — глаза светятся, хмурится больше для вида, уголки губ вечно дрожат и поднимаются вверх, — что Цзинь Лин не смог и слова против высказать, смирившись.        — Так, — выныривая из собственных мыслей, он трясёт головой. — Пора. Фея!        Собака издаёт радостное «гав!» и спешит к хозяину. Тучка и Принцесса — взбудораженные — бегут следом. 

Счастье хрупкое, счастье хрупкое

      — Свадьба уже завтра, не хочешь подождать? — Цзян Чэн спрашивает ради приличия. Сам уже терпеть не может, да и не хочет. А Вэй Ин и вовсе не желает останавливаться, наспех распахивает нижние одежды, пока Цзян Чэн глушит любые звуки изнутри с помощью талисмана.        — Хочу тебя, А-Чэн, — тянется руками к чужому торсу, целует шею, облизываясь.        — Вэй Ин, — пробует позвать, но тому хоть бы хны. Тогда приходится тыкнуть в бок. — А-Ин! Пойдём на кровать.        — Да-да, пойдём, — и сам тянет.        Ладонь легла на поясницу, пальцы прошлись перебежкой, и Вэй Ин рассмеялся от лёгкого чувства щекотки.        Цзян Чэн разогрел масло в руке. К тому моменту Вэй Ин уже лежал на постели, без стеснения расставив ноги широко.        — Чур, завтра снизу ты, — и на выгнутую бровь звучит ответ: — Я не потяну каждый день!       Цзян Чэн закатывает глаза, аккуратно массирует вход пальцем, и проталкивает на одну фалангу. Ловит затуманенный взгляд, касается низа живота, вызывая дрожь.        — Всего лишь два дня подряд, — и смотрит подобно самым искусным девицам в борделях, соблазняет. Знает, какое влияние имеет. Вот же ж.        Вэй Ин плавится под нежными касаниями отнюдь не девичьих рук. Грубые, тренированные годами, мозолистые пальцы аккуратно проезжаются по ложбинке. Второй палец проталкивается к первому, что уже вовсю там хозяйничал.        — Да ну?        Цзян Чэн прерывисто выдыхает, губы касаются чужого виска, едва ощутимо целуют.        — Цзян Чэн, — Вэй Ин стонет от резкого толчка пальцев, когда те касаются любимой точки. — Я конечно… ради те… ах! М-мх…        — Что говоришь? — Обычно Цзян Чэн не любил болтать за этим делом, но сейчас всё по-другому. Завтра они станут супругами. Уже от этой мысли ему хочется петь.        — Говорю, что… ах!        — Ах?        — Цзян Чэ-е-е-н, не издевайся, я уже достаточно растянут, м-м-м, — Вэй Ин тянет его ближе, целует порывисто, руками касается щёк и не позволяет отодвинуться ни на цунь. — Трахни меня уже.        — Паршивец.        Несмотря на возбуждение, входит медленно, губами ловит чужие стоны, пока костяшками пальцев проводит по чужой скуле.        Тугие стенки обволакивают, но почти сразу расслабляются, и Вэй Ин, не умеющий терпеть, сам насаживается на член. Громко стонет, прерываясь на бессвязный шёпот и всякую чушь о любви.        Цзян Чэн глаз от него отвести не может.        «Красивый», — целует под губой.        «Невероятный», — поцелуй в шею.        «Идеальный», — прямо по старому шраму, где горит Вэньская отметина.        «Невозможный», — ещё с мяо позволяет Вэй Ину насладиться ведущий позицией, а затем перехватывает инициативу. Придерживает ногу и вбивается резкими толчками.        «Горластый», — касается чужого члена, ритмично двигая в такт собственном толчкам, хотя дыхание уже напрочь сбилось и контролировать себя получается всё хуже.        Сильные руки очерчивают узоры на его спине, и Цзян Чэн протяжно мычит, наслаждаясь чужой дрожью — ответом на его удовольствие.        «Вэй Ин».        «Я твой».        — Люблю тебя, — слетает в порыве. И кончает следом. 

Песни пели, смотрели в глаза

      — Цзян Чэн, ты счастлив?        — А на что похоже? — Саньду Шэншоу обернулся к Вэй Усяню, и на миг тот оторопел. Цзян Чэн улыбался. Ему. Он даже неуверенно покосился в сторону, желая проверить, нет ли там кого-то. Но здесь они были вдвоём.        — Тогда и я, — прошептал он одними губами, но глава Цзян уже не слышал его. Улыбка спала с лица вместе с наваждением об их старых взаимоотношениях. Цзян Чэн уже двигался навстречу Вэй Ину и А-Лину, что ждали его.        Вэй Усянь остался позади. А затем зашагал в Храм, где с мгновения на мгновение Цзян Чэн и Вэй Ин склонят головы, вверив свои судьбы друг другу, и совершат три поклона: Небу и Земле, табличкам Мадам Юй и дяди Цзяна, и друг другу. 

И я дурак, не мне ли знать, 

Как тяжело бывает? 

И коли на душе твоей 

Пустоты крайние, 

Ступай туда, где есть сияние.

Там найдутся тропы дальние, 

И дни придут не столь печальные, 

И заживут вконец рубцы случайные. 

© Книжный_Чэн_Червь