Речные воды молчат о чувствах прошлого

Хочешь почувствовать, каково мне? 

Хочешь знать, что мне совсем не больно? 

Хочешь услышать о том, что я сделал? 

      — Ты не посмеешь! Вэй Усянь!        Вэй Ин отшатнулся, взгляд наполнился болью.        Не посмеет? Цзян Чэн, должно быть, шутит, так? Он ведь не может всерьёз…        — Цзян Ваньинь!        …но Саньду Шэншоу вовсе не выглядит так, будто он шутит. Нет, скорее, всё, что происходит сейчас — вот он, абсурд.        — Не смей! — Крик разносится по всей комнате, кулак опускается на стол.       Неужели Цзян Чэн не понимает?! Неужели в самом деле не понимает?..        — Это объявление войны! — Вторит он, не обращая внимания на боль в районе груди. Они помирятся. Конечно, помирятся. Такое ведь уже было не раз, ничего страшного. А свои чувства можно запихнуть поглубже, не время сейчас ими травиться.        — Да кто сказал тебе такую чушь?!        Вэй Ин сглатывает:        — Чушь?.. Значит, мои слова для тебя чушь?! — Злость затмевает разум. Искрами поднимается вверх, руководя им, как марионеткой. — Цзян Чэн, очнись! Я уже проживал это, я уже видел это, я знаю это! Ты… я ведь столько усилий приложил к тому, чтобы мы оказались готовы, а теперь ты говоришь, что…        Его грубо обрывают на полуслове, не дав закончить должным образом:        — Так ты для этого адептов гонял?! Чтобы подготовить их к войне, которую хочешь развязать?!        «Странно, мы ведь научились понимать друг друга так хорошо… мы ведь так старались; так почему сейчас, когда ты так нужен мне, А-Чэн, почему мы снова отдаляемся?..»       — Это приказ главы, — заканчивает мужчина, внимательно оглядев лицо замершего в неверии Вэй Ина.        — Ты пожалеешь, — выплёвывает напоследок Чаншэн Лянь. Почтительно поклонившись, он выходит из кабинета главы, хлопнув дверью напоследок.        Он уже проходил через это. Вэй Ин положил годы тренировок, дабы укрепить силу и дух адептов Юньмэн Цзян, он вложил в этих людей всего себя, надеясь, что каждый из них выживет; надеясь, что его вклад окупится их счастливыми улыбками после; надеясь, что каждый из них возвратится домой, а ему больше не придётся хоронить своих людей. Но это оказалось бесполезно. Цзян Чэн предпочёл поверить кому угодно, но не ему.        В самом деле, кто такой Вэй Ин? Всего лишь жалкий, влюблённый до одури мужчина, который влюбился в грозного Саньду Шэншоу, отбросил своё бессмертие, отбросил свою прошлую жизнь и поклялся быть рядом. И кому? Человеку, которому эта клятва не нужна. Не от него.        — А Цзян Чэн вообще любил меня?..        Дурная привычка говорить вслух возвращалась каждый раз, стоило ему остаться наедине со своими страхами. Мысли сжирали его, отбирая всё.        Он даже здесь, находясь в своём теле, стоя подле главы Юньмэн Цзян, следуя светлому пути, уступил ему.        — Наверное, думал, что любил, — губы сжались в тонкую полоску. Вэй Ин поднял взгляд в небо, широко распахнув глаза. Не стоит лить слёзы, не сейчас. — О…        Возглас вырвался сам по себе, когда Чаншэн Лянь обратил внимание на небо. В облаках ему померещился чужой силуэт, наверняка убегающий вдаль.        — А я… тоже обманулся? — Улетел вопрос в пустоту.        Вот только у Вэй Ина замирает сердце каждый раз, как он видит Саньду Шэншоу.  

Ты, ты и я…

И если б я только мог,

Я бы заключил с Богом сделку

И мы смогли бы поменяться ролями

      За прошедшие четыре года случилось многое. В первую очередь, они стали близки. По-настоящему близки. Оба с уверенностью могли сказать, что нашли тот недостающий элемент, в котором нуждались всю жизнь. Долгое время они притирались друг к другу, но, в конечном итоге, они смогли найти то, в чём так нуждались. Цзян Чэну было достаточно лёгкого понимающего кивка и иногда положить руку на плечо, ощутимо сжать его, дабы сим действием показать: я рядом, ты можешь положиться на меня, я тебя поддержу. Разве не это самое важное для человека, который всегда боялся остаться в одиночестве? Которого оставили, отодвинув на задний план.       Вэй Ину было достаточно тяжёлого вздоха, без капли злости. Вымученная и напускная злоба его не пугала. Он всё прекрасно понимал, гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Ему вовсе не нужно, чтобы к нему относились мягче, Вэй Ин прекрасно видит: Цзян Чэн и так проявляет непосильную благосклонность. Это греет сердце и душу. Чаншэн Лянь готов кричать о своей любви, он не стесняется проявлять её везде, в том числе и в не подходящих местах. Но ради Саньду Шэншоу он научился: меньше откровений на публику, меньше пристального внимания при посторонних, меньше касаний, меньше кричащих слов. Цзян Чэн не любит слова, те причинили ему уже достаточно боли, и Вэй Ин готов мириться с этим. Он готов совершать все возможные и невозможные поступки ради главы Цзян, ради его любви, ради его доверия. Иногда это «меньше» почти доставляет ему неудобство, и Вэй Ин почти удивляется, ведь к нему, выходит, вернулось его бесконтрольное желание касаться Цзян Чэна. Но это такая мелочь, не стоящая внимания. Он готов мириться с этим, пока это не мешает ему проявлять свою любовь. В том числе Вэй Ин готов мириться с тем, что сам никогда не слышал ни одного слова любви.       Не слышал. Но каждый раз, когда Цзян Чэн собирался накричать, он закатывал глаза, раздражённо выдыхал и молчал. Каждый раз, когда Цзян Чэн собирался приложить его Цзыдянем, он громко фыркал, бормоча безобидное «тупица» себе под нос. Каждый раз, когда Саньду Шэншоу не терпел проявлений их отношений на публике, он украдкой позволял себе недолгие тёплые взгляды. Разве этого недостаточно?        Было, точно было. До этого момента.        Цзян Чэн безукоризненно вступался за Вэй Ина, если тот всё же не мог пересилить себя и промолчать. Как бы он ни изменился, его болтливый рот оказывался быстрее — он непременно должен был сказать что-то эдакое, что поставит всех в неловкое положение, в лучшем случае, и в худшем — принесёт проблемы.        Цзян Чэн всегда ворчал, но поступал так, как было лучше для Вэй Ина, если то было возможным. Цзян Чэн всегда прислушивался к чужому мнению и, в очень редких случаях, не гнушался спросить совета. Не только как у своего спутника на тропе самосовершенствования, но и как у своей правой руки. Благодаря этому они смогли научиться отделять личную жизнь от обязанностей. Когда ты человек с большой буквы — на тебя смотрят все. Ты обязан держать спину ровно, голову вверх, взгляд вперёд. Это не всегда легко. Это совсем не легко, когда ты один. Но они были друг у друга. Каждый день, каждый миг. Чужая поддержка ощущалась невероятным теплом. Словно касание солнца. Порою, когда глава Цзян позволял себе улыбнуться, не боясь быть пристыженным за сей откровенный поступок, Вэй Ин замирал. Цзян Чэн был похож на… на Цзян Чэна, но такого родного. Не жёсткий глава Цзян, не свирепый Саньду Шэншоу, не чужой Цзян Ваньинь, не чрезмерно сварливый Цзян Чэн, а совсем домашний и уютный А-Чэн.        Этого было более, чем достаточно. Но жадность погубит. Привычка — самая страшная вещь в мире. Ты привыкаешь к тому, что партнёр относится к тебе снисходительнее, прощает тебе какие-то несуразные мелочи, спускает с рук придирки. Невольно начинаешь сам поступать ещё хуже, ведь совсем перестаёшь придавать этому значение. Вэй Ин старался контролировать это. Ни за что не допускать и мысли о том, что Цзян Чэн обязан измениться ради него. Какой в этом смысл? Он любит его — хмурого, в меру строгого, ворчливого. Если ото всей любви грозный Саньду Шэншоу перестанет ругаться напоказ, а вместо этого при всех обнимет — разве же не случилось нечто страшное? Впору бы испугаться, что тот умирает и напоследок желает урвать человеческого тепла.        Но несмотря на всё это, у Вэй Ина осталась одна маленькая мечта. И одна страшная тайна. За первое — он бы отдал многое. За второе — тоже. Только бы сокрыть страшную истину. Первое хотелось услышать, до дрожи, до щемящей тоски, потому что он — человек, любящий ушами. Ему бесконечно нравится говорить о чужой красоте, делать комплименты, флиртовать без всякого подтекста, скорее непроизвольно, ведь как можно удержаться рядом с Цзян Чэном? Ему нравится одаривать вниманием, как в повседневной жизни, так и в постели. И ему бесконечно нравится получать это внимание в ответ. Особенно в те моменты, когда глава Цзян позволяет себе эту слабость — неприкрытый ничем взгляд, полный любви. У Вэй Ина такой же. В такие моменты он без зазрения совести шепчет «я люблю тебя». Каждый раз ловит губами чужой выдох, целует медленно, хватается руками за чужую шею, притягивает, целует горячее, улыбается в чужие уста. И втайне мечтает услышать ответное признание.        Никогда не скажет, что ему всё ещё снятся кошмары. Что все чувства, что он прятал долгие столетия, вырвались наружу. Не только приятные, но и те потаённые, что он упрятал от греха подальше. Потому что страшно.        Страшно вспоминать, как прикасался к холодному трупу. Страшно вспоминать, как срывал голос, надрывно плача. Страшно вспоминать, как его глаза распахнулись до боли от осознания, а потом их жгло. Страшно вспоминать, как пытался разжать чужие кулаки, когда пальцы совсем не сгибались. Страшно припоминать вес тела, безвольно повисшего на его спине. Страшно вспоминать впалые щёки, совсем расслабленные брови. Цзян Чэн так не выглядит. Цзян Чэн хмурится, Цзян Чэн цокает, фыркает, закатывает глаза. Цзян Чэн скрещивает руки на груди, выгибает вопросительно бровь и ворчит. Цзян Чэн вырос в Юньмэн Цзян, среди тёплого климата, у него природный лёгкий загар, тёплая кожа и здоровый румянец. Так почему Цзян Чэн безвольно лежит, совсем бледный и такой расслабленный? Неправильно. Цзян Чэн не такой.        Цзян Чэн живой.        Так как он может лежать на земле, подобно трупу?        Почему уродливые черви пытаются заползти в его прекрасные глаза, хоть те и плотно закрыты?        Глаза… У молодого господина Цзян невероятные глаза, в них всегда можно прочитать чужие искренние эмоции. Его глаза — это зеркало его души. Полностью обнажённые. Они искрятся весельем, пока тот смущённо бурчит что-то себе под нос. Они переполнены негодованием, пока их обладатель пытается контролировать несдерживаемый гнев.        У главы Цзян невероятно красивые глаза. Сдвинутые к переносице брови вкупе с живым взглядом — там настоящие всполохи бури. Молния. Цзян Чэн может прятаться сколько угодно, но Вэй Ин ловит каждый момент, когда в этих глазах мелькает счастье. Неподдельное, искреннее, почти детское. Чуткое любящее сердце заклинателя отзывается всем своим нутром. И тянется. Тянется. Тянется.        Я люблю тебя. Утром, вместе с поцелуем в щёку. В ответ — полный благодарности взгляд.        Нет же, А-Чэн. За любовь не благодарят. Быть благодарным — не любить.        Я люблю тебя. После напряжённого дня, разминая уставшие плечи. В ответ: «Лучше бы делом занялся, раз есть время на такую ерунду». А потом не менее любимое: «Хватит, сядь. Сам-то когда последний раз вспоминал о еде и отдыхе? Зарылся в свои эксперименты, белого света не видишь. Жить в Пристани Лотоса и не загореть. Кому скажешь — на смех поднимут».       Я люблю тебя. В любое удобное время, когда они наедине, когда глава Цзян не находит в себе сил закатить глаза, вместо этого манит к себе и целует. Прижимает близко-близко. Тело к телу. Сердце к сердцу.        Я люблю тебя. На Ночной Охоте, где только они вдвоём и какая-то слишком самоуверенная тварь, если считает, что она соперница Саньду Шэншоу и Чаншэн Ляню.        Я люблю тебя. Перед сном, в общей постели, когда веки уже закрываются от усталости, тело ломит от неудобной позы, а всё, чего хочется — это прижаться к чужому боку, перекинуть руку и уснуть.        Вэй Ин видит. Каждое мимолётное касание, якобы случайное. Вэй Ин улыбается. Оказывается, у главы Цзян есть такая ребяческая черта — ловить мгновение украдкой, пока никто не видит. Вэй Ин чувствует — там, под чужим сердцем, выгравировано его имя.        Но… в даньтяне всё ещё золотое ядро другого. За спиной — всё ещё годы тоски и безответной любви к другому. И жестокая правда — любовь никогда не была безответной. Так что мешает ей вновь воспылать чувствами? А обмануться?        Даже так, Цзян Чэн не специально. Он ведь всё вторит одним своим видом «я не знаю, как любить, меня не научили. Скажи, я правильно делаю?». Хочется прокричать — да!        А вместе с этим, совсем немного — нет.        Один. Вэй Ину хватило бы услышать всего один раз. Глаза в глаза. Не глазами. Не поступком. Не поцелуем. Не касанием. Один несчастный раз — словом. Пожалуйста.        — Пожалуйста, Цзян Чэн, открой глаза, а то тут кое-кто не слишком умный решил, что ты слишком вкусный, — он хрипло смеётся. Надрывно. Руки механически убирают ползающих червей. Кончиками пальцев он касается мяса, тело продолжает гнить, а всякая букашка — заявлять на него свои права.        Но так нечестно! Цзян Чэн не принадлежит им. Он даже Вэй Ину не принадлежит.        Но… вы можете не отбирать его?         Неужели он вам так нужен?        Вэй Ин всё ещё считает, что перекраивать партнёра под себя — ужасная глупость. Ежели так, то кого ты любишь? Свою фантазию о нём? Свои чувства к нему? Любить свои фантазии о человеке с красивой обёрткой и лелеять свои эмоции по отношению к нему, должно быть, крайне приятно и «благородно». Как раз в духе одного его знакомого. Но Вэй Ин не такой.        Он не просит, но втайне мечтает. Особенно тяжкими ночами. Он научился спать так, чтобы дыхание не сбивалось, крик не рвался, а сон измученного дневной работой главы не прервался.        И всё же… слышать его имя оказалось больно.        — К кому ты обращался, Цзян Чэн? — В мыслях крутится треклятое «Вэй Усянь».        Какая-то часть его знает — к нему. А какая-то сомневается, вдруг, всё-таки, к тёмному заклинателю? Вэй Ин знает, что тот, пусть и не наносил официального визита в Юньмэн Цзян, но всё ещё посещает Ланьлин Цзинь. Вэй Усянь видится с племянником, а значит, и с Цзян Чэном. Ревности здесь нет, только собственная неуверенность. Достаточно ли его? Кажется, спустя столько лет, Вэй Ин наконец сумел понять Цзян Чэна, который из кожи вон лез, чтобы быть на первом месте. Ирония в том, что его было слишком мало для родителей и слишком много для Вэй Усяня.        Какая нелепица. Цзян Чэна, в целом, не может быть «много». Для Вэй Ина всегда будет мало.       Старейшина Илина стал бродячим заклинателем. Отныне он бороздит по миру, да помогает простому люду. Делает благородное дело. Вэй Ин помнит, как удивился, когда узнал в Призрачном Генерале юношу из Цишань Вэнь. Смутно, но ему удалось вспомнить. И когда он увидел, в каком состоянии тот находится, право слово, едва не рассмеялся. Сдержался только из-за хмурого взгляда Саньду Шэншоу. А так хотелось высказать этому придурку пару ласковых. В самом деле, едва попав в этот мир, он думал, что его эмоции изжили себя, но, должно быть, непосредственное нахождение с близкими людьми вернуло ему былую импульсивность и напыщенность. Иначе не объяснить тот порыв, когда он едва не ударил тёмного заклинателя, разругавшись с ним на почве его отношений с Цзян Чэном. Как он смеет?!        Его друг (это даже звучит смешно, если взглянуть, в каком состоянии — какие тряпки — носил Вэнь Нин) бродил десяток лет, прячась в каждом кустике. Подальше от людских глаз, что непременно испугаются лютого мертвеца и наведут панику. Подальше от заклинателей, что вовсе не получали приказа не убивать нечисть. Никакого особого отношения к Призрачному Генералу не будет. Хотя Вэй Ин очень сомневался, что, будь приказ свыше, то не нашёлся бы человек, желающий прикончить тварь. Кому «друг», а кому убийца. Наверняка среди тысячи заклинателей нашёлся бы тот, что захотел бы, вопреки всему, поквитаться с псом Вэнь, а, может, именно с Призрачным Генералом, за какие-то личные обиды.        Его бывший шиди (Вэй Ин всецело считал себя шисюном Цзян Чэна, а не этого несносного придурка, что за десять лет не сумел и шагу ступить в родные края) пребывал в душевном раздрае, нуждался в разговоре, а что сделал Вэй Усянь? И этот человек понимал Цзян Чэна с полуслова? Если понимал, то как мог забыть, что глава Цзян вовсе не тот, кто искусно может выражать свои чувства, превращая те в красивые речи?        Под натиском глухой ярости становилось стыдно, что и сам требовал от Цзян Чэна невозможного. И впрямь стал жаден, раз хотел большего, имея всё. Вэй Ин выдохнул.       И после всего этого Вэй Усянь смел говорить ему о том, что он поступает подло по отношению к Саньду Шэншоу? Вэй Ин — подло? Не с собой ли тот спутал?        Цзинь Лин остановил едва не начавшуюся драку, разведя их в стороны. Выглядел при этом несколько дурно. Глаза метались от одного к другому, а сжатые кулаки и хмурящиеся брови до ужаса напоминали одного человека.        А у его племянника такой привычки не было.       Стоило вспомнить об этом, как он выдохнул, не позволив А-Лину выбирать. Ушёл первым, бросив на прощание напутствие для одного дурака:        — Прежде чем раздавать советы, кому как жить, разберись с собственной жизнью, — сказал он. — Перестань бежать от своего прошлого, оно — часть тебя. Пока не сможешь осознать этого, так и продолжишь быть «благодарным» эгоистом.        Собравшись с мыслями, Вэй Ин расслабился, покачав головой из стороны в сторону, и сделал несколько дыхательных упражнений. Цзян Чэну нужно немного времени, дабы осмыслить сказанное. Сунуться к нему сейчас — означает нарваться на злого шиди и обещания переломать ноги. Лучше повременить с геройством, время ещё есть. И накручивать себя вовсе не стоит.       — Чаншэн Лянь, — Вэй Ина окликают, а затем принимаются неразборчиво что-то докладывать. Или это он слишком погрузился внутрь себя, совсем забылся и теперь не может понять ни слова из сказанного. Приходится остановить адепта, выдохнуть самому и дать сбивчивому потоку речи прерваться.        — А теперь складно, — просит он.        Адепт кивает, преображается на глазах и начинает докладывать о тварях в окрестностях Ордена.        — Я ими займусь.        — Вы лично? Там не настолько…        — Хочу размяться, — лёгкая улыбка и ненавязчивый намёк.        Отличный выход в сложившейся ситуации. 

•••════ •⊰❂⊱• ════•••

      Цзян Чэн всегда пресекал разного рода проявления любви на всеобщее обозрение. Он не хотел уподобиться Лань Ванцзи и Вэй Усяню. Одна только мысль, одно только воспоминание приводило его в ярость. Храм предков и совсем нескромные, весьма кричащие позы; слова, жалящие больнее любого ядовитого укуса; касания рук, причиняющие невероятную боль; взгляды, непредназначенные для чужих глаз. Никогда доселе Цзян Ваньинь не чувствовал себя чужим в собственном храме. Правда, последующая сцена, отпечатанная на корке его мозга, ничем не лучше. Храм Гуаньинь. Вопиющее действие отозвалось колючей болью у сердца. Чужие вздохи, крики, объятья. Слова.        Вэй Усянь тогда воскликнул: «Обними меня!», «обними меня крепко!». Лань Ванцзи, столь благородный добродетель, отчего-то не пресёк подобные непотребства в храме. Вместо этого так же яро кричал: «Обнимаю! Обнимаю крепко». До чего же глупо.        До чего же больно. Даже когда он потянулся рукой к Вэй Усяню, сам не сильно осознавая, что же именно хотел сделать. Но точно не ударить, не оттолкнуть. Прикоснуться, невесомо, легонько, быть может, обнять, крепко. Только в нём не нуждались. Кому сдались скупые объятия сурового и пугающего главы Цзян, когда рядом под боком есть столь неотразимый Ханьгуан-цзюнь? В самом деле, что за дурость пришла ему в голову.        Думать об этом не хотелось. Совершенно ненужные и болезненные воспоминания, доводящие кровь до кипения.        Ссоры с Вэй Ином — это обыденность. Не что-то новое, не что-то сильно старое, что-то обычное. В точности, как переменчивость погоды. Цзян Чэн не всегда мог контролировать свой жёсткий нрав, местами перегибал, как бы не старался смягчиться. Не все вольности были ему по душе. Вэй Ин не всегда мог вовремя прикусить язык и перестать донимать Цзян Чэна. В целом и общем — ничего нового.        Вспомнить даже недавний поход.        …Вэй Ин задорно хлопнул в ладоши. Его весёлое настроение не могло омрачить ничто.        — Так, — Цзян Чэн его веселья не разделял, но и хмуриться не спешил. — Ну и что тебя так повеселило?        — Легенда гласит, — принялся Вэй Ин с самым сосредоточенным видом, на который был способен. Но был безжалостно перебит:        — Для «легенды» прошло слишком мало времени, — напомнил Цзян Чэн.        — Месяц, да? — Цзинь Лин напросился на Ночную Охоту вместе с дядей и Вэй-шу. Безвылазно сидеть в Башне Кои и перебирать бумажки ему надоело.        — Ага, месяц, но это неважно, — быстро-быстро покивал тот. — В общем, на этих болотах уже с месяц пропадают люди. Трое охотников, — он загнул один палец, — один торговец и, что самое интересное, — Вэй Ин понизил голос, — два заклинателя из мелких кланов. Оба исчезли без следа.        — Какая-то умная тварь? — Спросил глава Цзинь, рассматривая лес. Признаков нежити он не ощущал, да и лес выглядел совершенно обычным.        — Или достаточно сильная, дабы не оставлять видимых на первый взгляд следов, — ответил Саньду Шэншоу. Вэй Ин подмигнул ему, вновь хлопнул в ладоши. Краем глаза оба заметили, как Цзинь Лин закатил глаза, но не удостоили его должной реакцией.        — Вы оба прекрасны и неотразимы, можно уже выдвигаться?        Смотреть, как два твоих близких человека почти (почему «почти»?) милуются, очень неловко. Особенно, когда у одного напрочь отсутствует чувство стыда, и он без всякого стеснения готов подмигивать, виснуть и опускать двусмысленные шуточки.        Путь вглубь леса занял около полшичэня, и солнце окончательно село. Мир окрасился в тёмно-сине-зелёные оттенки, которые постепенно сменялись чернильной тьмой. Цзинь Лин зажёг талисман, но он едва рассеивал непроглядную темень — словно сам лес вместе с болотом впитывал свет.        — Цзян Чэн, — Вэй Ин неожиданно остановился, и Цзинь Лин чуть не налетел на него. — Ты чувствуешь?        Цзян Чэн замер, прикрыв глаза. Он вслушивался в тишину леса. Несвойственную тишину, ведь в каждом лесу, даже ночью, находились животные, что, непременно, бодрствуют. Цзинь Лин знал этот жест — дядя вслушивается в саму природу, пытается прощупать малейший поток Ци.        — Яогуай? — Как-то неуверенно произнёс он наконец. Стоило бы задаться вопросом, почему тогда на задание отправили заклинателей, но было не до того. — Что-то с ним не так.        — Что?        — Наверное, искажённый, — добавил Вэй Ин, отвечая на заданный племянником вопрос.        — Его что-то заразило.        — Или кто-то, — поправил Цзян Чэна Вэй Ин и вдруг, совершенно неуместно, потянулся пальцами к запястью. Паршивец, знает ведь, что у главы Цзян слишком чувствительна эта зона. — Так приятно, — он заметил мурашки, что почти покалывали, и ухмыльнулся. Дурень бесстыжий.       Цзинь Лин подавил вздох. Он почти прервал их, но дядя опередил, осадив заклинателя тяжёлым взглядом. Одного этого было уже достаточно, чтобы тот разочарованно вздохнул и стал серьёзнее. Но его глаза продолжали смеяться в полутьме.        Туман над болотами стал гуще, и теперь даже талисманы не справлялись. Немудрено, что в такой темени и давящей обстановке люди пропадали один за другим. Здесь и банально заблудиться несложно.        Цзинь Лин чувствовал, как земля под ногами становится более зыбкой, а влага, источаемая самой природой, пробирается под верхние одеяния.        — Держись рядом, — бросил Цзян Чэн, не оборачиваясь.        Тот кивнул, ничего не сказав. И лишь потом, поняв, что дядя этого не видит, пробормотал ёмкое «да».        Они добрались до лагеря пропавших заклинателей примерно через пару кэ. Точнее, до того, что от него осталось: разорванная палатка, несколько сетей, разбросанные талисманы, некоторые из которых были порваны, а другие просто промокли в сырой земле, и меч, вогнанный глубоко в дерево.        — Там кровь, — сказал Вэй Ин, кивком головы указывая на корни деревьев.        — Совсем молодые и неопытные, — Цзян Чэн помрачнел, окинув взглядом беспорядок. — Слишком торопились.        В следующий миг Цзян Чэн дёрнулся, прошипев тихо «прекрати». Вэй Ин, делая вид, что изучает талисман, осторожно коснулся пальцем мизинца Цзян Чэна.        — Да угомонись же ты, — не выдержал пытки Ваньинь. Впрочем, не признать, что Вэй Ин добился нужного эффекта, было бы глупо. Он отвлёкся от мрачных дум.       — Там что-то есть!        Дух-оборотень лисицы, позабывший своё имя. Бой вышел недолгим. Цзян Чэн и не запомнил бы его, если бы после, в гостинице, они не принялись хаотично ласкать друг друга. Под покровом ночи, судорожно стаскивая с себя верхние одеяния, то и дело целуя друг друга. Времени и желания принимать купальни по очерёдности совсем не было. Они оба сели в один тазик, сумев не сильно расплескать воду по полу. Ласки не заканчивались. Руки блуждали по телу, очерчивая грудные мышцы.       …Цзян Чэн может уверенно сказать, что он думает совсем не о том!        Понять ход мыслей Вэй Ина он не мог. Сколько бы вскользь не обращал внимание на то, что тренировки для адептов были чрезмерно усилены, ровно как и для адептов из Ланьлин Цзинь — всё оставалось загадкой. До этого момента.        Пальцы коснулись Цзыдяня.        В течении всего дня адепты поглядывали на главу, самые смелые даже спрашивали о Чаншэн Ляне, чем только ухудшали и без того скверное настроение Саньду Шэншоу. Происходящее в каком-то смысле казалось абсурдом. Вэй Ин ушёл восвояси, чтобы не маячить перед его глазами, и, надо сказать, поступил верно. На сердце, тем не менее, всё равно было неспокойно. 

В наших сердцах гремит гром

      Вести пришли внезапно. Нагрянули, как гром среди ясного неба, на следующий день.        Из самой отдалённой части Юньмэн Цзян — Лухэ, пришли известия о вторжении. Глава деревни просил помощи для окраинных земель Юйчжоу. Помимо этого, он упоминал о поступивших со стороны главы Цао угрозах. Слишком скудная информация, никаких цифр, никаких условий другой стороны, только прошение о поддержке и защите.        Клан Цао был слишком мал: и территориально, и численно. Глава часто пренебрегал своими обязанностями и не появлялся на Совете Кланов. Изредка его появление и вовсе не требовалось, как и многих других глав слишком малых кланов.        — Сколько письмо доходило? — Цзян Ваньинь нахмурился. Лухэ находилось не так далеко от Юйчжоу, и всё ещё слишком далеко от Пристани Лотоса. Территория Юньмэн Цзян охватывала огромное количество земель, включая и маленькие деревушки. Юйчжоу была совсем маленькой деревней, где даже путники не останавливались. Делать там было абсолютно нечего, местные торговали рыбой, собирали богатый улов свежей рыбы и переправками отправляли их с лодочниками в ближайшие крупные поселения. Лухэ была одной из таких деревень покрупнее, где уже останавливались путники и полным ходом шла торговля.       — Две недели.        Две недели. Эхом отдалось в голове. Ну конечно, слишком далеко. Настолько забытые места, до которых порой и не доходили новости, даже торговли там почти не существовало, и люди не пренебрегали старым обычаем обмена товарами и услугами вместо денег. Нахождение среди озёр давало преимущество, люди никогда бы не умерли с голоду — рыба была всегда. Но вместе с тем деревушки часто затапливало в период сильных дождей. Ни бродячие заклинатели, ни простые путники, ни торговцы не заимели привычку останавливаться в тех землях. Регулярно туда посылались старшие адепты, проверить наличие речных гулей, не более. Тамошние земли оснащены лучшими товарами, такими, как печати, артефакты низкого и среднего ранга, амулеты. Да и среди простого люда наблюдались бывшие вояки. И речных гулей, на удивление, всегда было крайне мало. Один-два появлялись иногда, и порою местное мужичьё само справлялось.       Ваньинь цыкнул. Поэтому туда и отправлялись адепты пусть и регулярно, но не слишком часто. Слишком долгая дорога туда и обратно. Если письмо было отправлено уже как две недели, то есть ли там ещё те, кому нужна их помощь? Или…       — Глава?        Цзян Чэн слишком сильно погрузился в мысли. С трудом удалось кивнуть и отдать приказ собирать людей. Подготовленных людей.        — Немедленно найдите Чаншэн Ляня, — сквозь зубы процедил он. Без нужды провернул на пальце Цзыдянь, ругнулся про себя и уложил руки спокойно. Вчера Вэй Ин так и не вернулся, и Саньду Шэншоу спал один в их покоях.       — Слушаюсь, — незамедлительно отозвался адепт, покинув кабинет.        Цзян Чэн, стоило тому выйти, принялся вновь крутить кольцо на пальце. Успокоиться не получалось. Клан Цао? Сколько людей там вообще насчитывается? Они, конечно, были независимым кланом, но находились на территориях Ланьлина. На пересечении с Юньмэном.        — Тц, — он почти ругнулся, прокручивая в мыслях вчерашнюю ссору. Выходит, Вэй Ин был прав. Грядёт война? А они… А, должны. Должны потянуть. Чаншэн Лянь хорошо поработал над адептами двух Орденов, заставив учителей преподавать по его методике. Не все были согласны, но большинство перечить не стало. Эффект был поразительным, хоть и требовал немало трудов от адептов.        Выходит, он зря накричал на Вэй Ина. Вспылил почти на пустом месте. Слишком свежи были воспоминания о прошлом.        Руки сами потянулись написать письмо в Ланьлин Цзинь. От Цзинь Лина не поступало никаких известий, если прошло уже порядка двух недель с начала, то, выходит, глава Цзинь и сам не в курсе, что происходит на его землях. Раздражение поднялось вверх, Цзян Чэн с силой выдохнул, пытаясь успокоиться. Он, как глава Цзян, и сам не был в курсе всего происходящего на своих землях, как бы ни старался контролировать каждый цунь.        Он закончил только ближе к концу часа Змеи. В срочном порядке письмо дойдёт к середине часа Козы.       — И ещё, — начал Цзян Чэн, — соберите всю информацию, которую найдёте на клан Цао, на его главу, жену и детей, и…        Дверь открылась без стука, явив хмурого Вэй Ина.        — На этом всё, — он невзначай махнул рукой, отпуская подчинённого. Вэй Ин, стоявший у входа, прошёл вглубь комнаты и дождался негромкого хлопка двери, прежде чем вынуть талисманы, глушащие звук.        Саньду Шэншоу молча наблюдал за ним, силясь распознать эмоции. Без толку.        — Выдохни, — негромко сказал Вэй Ин, выпрямляясь. — Ничего непоправимого не случилось.        — Не случилось?! — Напускное спокойствие как ветром сдуло. — Невесть что происходит на окраинах, письмо дошло только через две недели, даже Цзинь Лин не в курсе, что там затеял глава клана Цао! Мы даже не знаем, что там происходит сейчас, если пустить всё на самотёк, начнётся паника! Сколько людей там? Это вторжение и объявление в…        — Выдохни, я сказал! — Он хлопнул ладонями перед лицом мужчины, перебив его. — Людей там немного, они рассчитывали на эффект неожиданности. Основные силы всё ещё не рыпаются, — начал Чаншэн Лянь. Он всё ещё смотрел прямо в глаза. — И у нас есть преимущество, — многозначительная пауза на несколько мяо для «подумать». — Я знаю, что там происходит. Мы успеем предотвратить восстание.        — Успеем? — Переспросил он, моргнув.       — Успеем, — Вэй Ин кивнул, сжав его руки.         К середине часа Обезьяны пришёл ответ от главы Цзинь. Тот заверял, что не в курсе о происходящем и немедленно отправит людей, дабы те проверили. Цзинь Лин заметно распереживался, уважительная речь сменялась на пылкую юношескую, в которой племянник искренне озаботился состоянием не менее родного края. Он клятвенно пообещал приехать, как только разберётся с тем, что происходит.        — Разберётся он нескоро, — заключил Вэй Ин, прочитав письмо. Они уже успели обсудить основные моменты и выяснить, благодаря донесению, что значительная мощь клана — вовсе не живые вояки, а мёртвые. А это означало лишь одно: среди них затесался тёмный заклинатель. Мысль о Старейшине Илина мелькнула в глазах Вэй Ина, но Цзян Чэн, прочитав её, тут же отмахнулся. Вэй Усянь бы не стал таким заниматься, ему незачем развязывать войну с заклинателями. Пришлось вынужденно согласиться.        — А как было у тебя там?        — За исключением мёртвых среди живых, было так же. Они собрали огромное количество недовольных людей, прочесав каждый уголок, — Вэй Ин и Цзян Чэн не обсуждали вчерашнюю ссору.        — Надо же было удумать такое…        — Ага, — он кивнул, — впрочем, у них ничего не вышло, но эффект неожиданности дал о себе знать. Много молодых адептов не были готовы к нападению, поэтому потерь было достаточно.        — Вы же выиграли?        — Естественно! — Вэй Ин хмыкнул. — Мы справились за полтора месяца.        Теперь уже нахмурился Цзян Ваньинь.       — Почему так долго?        — Боялись своим навредить, включая обычных людей.        — Нам нельзя так затягивать.        — Мы и не будем. Правда, придётся ещё и с тёмным заклинателем разбираться, — на этот счёт у него были кое-какие свои мысли, которые, впрочем, он не спешил озвучивать.        — Разберёмся, — Цзян Чэн кивнул. Он и сам разделял переживания Вэй Ина. Только, в отличие от него, он прекрасно знал, на что способны тёмные заклинатели и тёмные артефакты, если окажутся в умелых руках. Ещё одной катастрофы мир не выдержит.        — Ты… напишешь ему?        — Если до него дойдут известия, то не от меня, — сказал Цзян Чэн и вдобавок отрицательно мотнул головой. — Ещё нам второго тёмного заклинателя не хватало в этом бардаке.       — Отправь людей в Цинлянь, в прошлом именно там они сделали себе убежище.        — Они добрались так далеко? — От Цинляня до Лухэ было свыше восьмиста ли; даже хороший всадник потратил бы на дорогу много дней.        — Они оказались там ещё до начала, — Вэй Ин взял в руки кисть и обмакнул её в тушь, а затем принялся рисовать. — Изначально, до Пристани не дошло сообщение от Юйчжоу, потому что в Лухэ уже некому было выбраться, местные были либо в заложниках и не хотели наживать себе врагов, либо безоружны полностью, включая съестные припасы.        — То есть… — Цзян Чэн вглядывался в нарисованные «каракули». Если не кривить душой, Вэй Усянь всегда рисовал красиво. — Они сейчас ждут сигнала?        Дождавшись кивка, Цзян Чэн свёл брови на переносице, нахмурившись сильнее прежнего. Выходит, им ещё повезло, что сейчас сообщение было доставлено. Если там люди, что наиболее вероятно, то это не так страшно, главное успеть эвакуировать мирный народ. Но если среди простых заклинателей затесался тёмный или несколько мертвецов, проблем будет гораздо больше, включая панику.        — Может, самому отправиться туда?        — Тебе нельзя, — тут же отозвался Вэй Ин.        — Кто-то должен отправиться. Что, если там тёмный заклинатель? Или парочка тёмных артефактов? Не все смогут с ними бороться, — отчеканил Цзян Чэн. — Даже ты.        — Я могу!        — Нет! — Цзян Чэн, видя, что Вэй Ин собирается яро протестовать, хлопнул ладонью по столу, встав. — Я сказал: нет. Ты не полезешь в эту дрянь снова. — Даже спустя годы в нём всё ещё были живы отголоски воспоминаний, увиденных в пещере. А чужие слова набатом стучали в голове. Душа. Душа. Цзян Чэну всё ещё претит думать о том, что если Вэй Ин умрёт, то не сможет войти в круг перерождений.        — Хорошо, хорошо, — сдаётся он, — тогда кто? Тебя одного не отпущу.        — Отпустишь.       — Ты глава Ордена, Цзян Чэн! Тебе нельзя брать и… — Он запнулся, пытаясь подобрать правильные слова. Второй ссоры не хотелось. Но и не спорить Вэй Ин не мог. Не тогда, когда Цзян Чэн, очевидно, собирался подвергнуть себя риску. — В общем, твой статус позволяет отсиживаться в безопасном месте, — в конечном итоге буркнул он.        — Ах, статус, — Цзян Чэн сложил руки на груди. — Значит, по-твоему, я буду отсиживаться в резиденции, пока на моих территориях происходит гуй пойми что?!        — Нет, Цзян Чэн, нет, — он повертел головой, — ты же знаешь, я не то имел в виду.        — Нет, я понятия не имею! — Цзян Чэн мог порадоваться только талисманам, заглушающим звук. Иначе бы уже вся Пристань Лотоса слышала эти возгласы. — С чего ты решил, что я получил дар чтения мыслей? Я слышу лишь то, что говоришь ты!       — Цзян Чэн… — Сказать в своё оправдание было нечего. Он в самом деле прямо сейчас ляпнул глупость, вместо того, чтобы донести свои собственные переживания, избрал другую дорожку. Хотя прекрасно знал, что подобная мысль столь немыслима и абсурдна, сколь и спокойная реакция на сие предложение.        — Как нести всякую околесицу, так ты мастер! А как сказать что-то дельное, так сразу глаза в пол, молчишь и скрываешь до последнего, — Цзян Чэн правда не хотел продолжать вчерашний спор, но из головы никак не выходила сама суть начавшейся ссоры. — Я уже понял, насколько ты гениален и, естественно, во всём прав, — шпилька ушла в него же. Однажды недоверие сыграет с ним злую шутку. — Признаю, да, — произносить это было крайне тяжело. — Ты был прав! Но ты хоть раз задумался, почему я так взъелся вчера?       Вэй Ин молчал. Складывалось ощущение, будто ему передавили горло.       — Думаешь, я тебе не доверяю? — На языке крутилась желчь. Она почти отравляла нутро. — Так вот нет, Вэй Ин, — он ухмыльнулся, какое-то странное предвкушение поселилось внутри. — Я тебе и спину, и жизнь самых близких доверю, не только свою. Но всегда, — Цзян Чэн судорожно вдохнул, стиснув кулаки. И вновь повторил, смакуя такое парадоксальное для их судеб слово: — Всегда буду ждать подвоха. И буду в конечном итоге прав, так ведь?        — Я не понимаю, к чему ты клонишь, — одними губами прошептал тот, побледнев.       «Не понимает, ну что за прелесть», — он почти рассмеялся, вовремя прикусив щёку изнутри. Смех бы вышел истерическим припадком, вовсе не язвительной усмешкой.        — Ты никогда не считаешь нужным поделиться со мной чем-то, — наконец проговаривает Цзян Чэн. Духи! Да он чувствует, как голыми руками рвёт себе душу, чтобы проговорить потаённые страхи. — Ты скрыл от меня такую важную деталь, как это восстание, в одиночку подготавливал адептов с самого начала. С того самого момента, как я нарёк тебя вторым лицом в Ордене. Скажи мне, Вэй Ин, отреагировал бы я так, знав правду с самого начала?        Ещё несколько лет назад, когда они отправились спасать гулевого Вэй Ина, он хотел устроить ему взбучку. Потому что болван снова скрыл от него нечто важное, снова решил, что справится в одиночку. И кто кому здесь не доверяет? Разумеется, Ваньинь понимает, что дело не в доверии, но гуль бы вас всех побрал! Взаимопонимание строится на разговорах. Можно понять многое и самому, да какой прок в этом, если ты сам к этому пришёл? Так можно понять и самых гнусных лжецов и отступников. Нарисовать себе иллюзию идеального мира, всех понять, простить, а себя наречь виновником всех бед. Проходил, знает. Легче не стало, только давящий груз вины утроился, полностью завлекая вглубь самых укромных мест души.        Слова никогда не были его сильной чертой. Цзян Чэн мог кричать, брызжа слюной и ядом, мог бить, не щадя костяшек, и мог винить всё сущее на земле, дабы не признаваться в собственной слабости. Но говорить по душам он так и не научился. Были какие-то зачатки в далёкой юности, когда подойти к Вэй Усяню и спросить «о чём ты думаешь?» было в порядке вещей. Когда обнажить свои чувства, в сердцах сказав, что отец его не любит — было так же естественно, как сказать о погоде. Потому что всё это произносилось не чужому — самому близкому. Что стоит сковырнуть свою душу, если в ответ не будет осуждения? Но время — страшная вещь. Оно не делает легче, не облегчает боль, оно учит её принять и смириться. Оно заставляет забыть, и почти всегда забыть счастье. С каждым годом ты всё мутнее можешь вспомнить о хорошем, зато плохое не искоренить из сердца. Время сделало ужасные вещи с Цзян Чэном, и он никогда не признается, что это отразилось на нём гораздо сильнее, чем он бы хотел допустить. Но в тот день Цзян Чэн хотел высказать часть собственных страхов. Только все откровения Вэй Ина перекрыли это желание. Вместо него пришло другое — не дать Вэй Ину погрузиться в пучину отчаяния. Не забава ли? Ну не шут ли он? Среди тысячи людей, выбирающих Вэй Усяня, Цзян Чэн всегда стоял первым. Предводитель, яо бы вас побрал.        — Я же не мог знать, как ты отреагируешь, скажи я сразу! — Возмутился Вэй Ин, сжав губы в тонкую полоску.        — И как бы я отреагировал в твоих кошмарах? — Мигом съязвил Цзян Чэн. — Что, неужто прогнал бы?        — Может, и прогнал бы, я же сказал, откуда мне знать, как ты…        — Заткнись. — Не выдержал он. — Просто замолчи.       «Прогнал бы? Да когда я вообще мог прогнать этого болвана?! Всю жизнь веду себя, как брошенный пёс, чуть ли не хвостом виляю, чтобы заслужить ласку!»        Просто смешно. Уморительно.        — Неужели вместо тысячи изречений ты не мог хоть раз сказать мне что-то, что по-настоящему тебя беспокоит? — Спрашивает и сам не знает, какого ответа ждёт от этого дурня.       — «Тысячи изречений»? Это ты так о моих словах любви изрекаешься? — Вэй Ин передразнивает, не сдержав смешка. Они снова ругаются. В ответ он не слышит ни слова. Ни «да», ни «нет». Замечательно, пока он сам мечтает хоть раз услышать это, для Цзян Чэна это пустой трёп? — Знаешь, если я такой невыносимый, почему же ты тогда любишь меня?        Он рискует спросить, ожидая наводящего ответа. Но Цзян Чэн молчит.       — Цзян Чэн, ты же не… — Нет-нет-нет, только не это, пожалуйста. — Ты вообще любишь меня? Кого ты видишь перед собой? Его? Или меня?       — Уходи, — наконец Вэй Ин слышит ответ.        — Уходить? — Он не верит. Нет.        — Да, уходи отдать приказы адептам выдвигаться и подготовь небольшой отряд, что отправится со мной в Цинлянь. Сам оставайся ждать вернувшийся отряд из Лухэ.       — Мы не договорили!        — Мы договорили, — обрубает Цзян Чэн. — Ты уже достаточно сказал.        — Снова я? Снова я крайний?        — Нет, снова ты — идиот. Пустоголовый кретин, думающий только о себе. Похоже, за годы, проведённые со мной, к тебе вернулась твоя «личность», которую ты позабыл за время одиночества, будучи бессмертным, — он чеканит каждое слово нарочно грубо. — Это был приказ.        — Слушаюсь, глава, — выплёвывает Чаншэн Лянь, сложив руки в вежливом жесте смирения пред вышестоящим. Не дойдя до двери, он бросил:        — А, может, проблема не во мне? — Вэй Ин спиной чувствовал тяжесть чужого взгляда, но больше ничего не добавил, выйдя из кабинета. Дверью хлопать он не стал. 

Начнём обмениваться опытом 

      Люди в Цинляне предались лёгкой панике, едва только завидели главу Ордена. Действовать приходилось незаметно, до тех самых пор, пока они не убедились, что в городке не было чего-то опасного. И никакого тёмного заклинателя.        Саньду Шэншоу отдал приказ своим людям — переправить как можно больше местных из одной части города в другую, наиболее безопасную, подальше от зоны предположительного обитания врага. Лодок предсказуемо не хватало на всех. Полностью гружённые люди сидели в воде по самые борта, кучкуясь. Наверняка и одежду промочили. Необходимо было сделать вид, что это простые торговцы, поэтому отправлялись постепенно, друг за другом с разницей в два-три кэ. Позже придётся приносить письменные извинения сяньлину и отправить бесплатного сырья для простых рабочих.        Они шли осторожно, стараясь не создавать шума, а также видимость обычной проверки. Нечисть в лесах и озёрах разбуянилась. Один из старших адептов был выходцем из этих мест и очень помог сориентироваться по переулкам.        Мысли жужжали в голове, не оставляя. Цзян Чэну едва удавалось сосредоточиться на приказах и отдать своё внимание происходящему в городе. Чем ближе они продвигались к предполагаемому месту врага, тем меньше простых горожан им встречалось. Люди будто изначально не хотели здесь оставаться после прихода чужаков. Ближе к началу часа Собаки улицы опустели совсем. Даже учитывая, что они переправили достаточно горожан в другую часть, слишком пусто.        — Что-то не так, — Цзян Чэн замер, взмахнув рукой. За его спиной остановились и другие. — Осторожнее.        Все насторожились, стараясь шагать в несколько раз тише, чуть ли не парить над землёй, совсем как заклинатели из Гусу. Те всегда шагали так тихо, что услышать их поступь было невозможно.        Первое, что они заметили, подойдя к одному из соседних домов — трупы. Несколько человек, убитых самыми разными способами. У двоих было перерезано горло, третьего явно задушили, а последние два лежали с дырой в груди и шее.        Мрачная картина не могла не напомнить о сестре, чью шею пронзили также. Цзян Чэн закрыл глаза, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов.        — Осмотрите окрестности и подайте сигнал тревоги в случае чего, — сказал он.        Спустя шичэнь они прочистили всю округу, так и не найдя и следа бунтующих. Успели скрыться? Их кто-то предупредил или они изначально планировали поступить так?        — Мёртвых уже опознали, глава, — доложил старший адепт. — Будут ещё приказы?        Саньду Шэншоу отрицательно помотал головой.        — Нет, ступайте, заселяйтесь в постоялые дворы и отдохните как следует. На рассвете в час Дракона отправляемся обратно в Пристань.        Сам Цзян Чэн так и не смог поспать, то и дело просыпаясь от старых кошмаров. В конце концов, так и не сумев отдохнуть, он принялся собираться и уже к середине часа Кролика был одет с иголочки. В самом деле, будто и не юньмэновец вовсе, а самый послушный воспитанник Гусу.        Он думал о Вэй Ине. Он переборщил, в конце концов устало заключил Цзян Чэн. Не стоило под порывом гнева говорить столько лишнего. И Вэй Ина обижать так явно тоже.        «Нужно будет извиниться».       Идеальных отношений не бывает, точно не без ссор, и Цзян Чэн это хорошо понимал. Слишком отчётливо он помнил пример своих родителей. Когда-то, давным-давно он был убеждён в том, что те не любили друг друга. С возрастом гадать перестал. Отношения родителей были слишком запутаны, и он не знал всего, соответственно и судить их не мог. Правда, вступив в отношения сам, Цзян Чэн невольно начал понимать отца, на которого напротив не был похож. Его смешило то, насколько он был копией матушки. Но не отца. Теперь же, вспоминая потуги отца объяснить Хозяйке Пристани Лотоса, он чувствует себя точь-в-точь так же. Тоже не умеет выражать свои чувства вовремя. Иначе бы Вэй Ин не стал на него обижаться и не сказал бы тех слов.        У него разболелась голова, пока он думал об этом. Интересно, от недосыпа или от мыслей об отце? Стыдно признаться, что с годами он стал относиться к нему хуже, перестав смотреть через призму недолюбленного сына. Дело не только в этом. Теперь, будучи взрослым, и даже старше своих родителей, он понимал, как неправ был отец, когда пускал всё на самотёк. И в семье в том числе. Есть ли вообще смысл гадать, любил ли он его, матушку и А-Ли? В юношестве Цзян Чэн был уверен, что хотя бы А-Ли тот любил. И какая-то часть его всё ещё верит в это. Однако сейчас он всё сильнее задумывается над тем, что даже к А-Ли отец относился без должного внимания, спихнув на старшую дочь заботу о младших.        — Хватит, — вслух сказал Цзян Чэн, — просто нужно перестать об этом думать.        Но сказать было легче, чем сделать. Мысли так или иначе петляли вокруг понятия «любовь». Какую любовь он знает? Чья любовь может стать ему примером? Любовь своих родителей? Точно нет, ведь такой любви он всю жизнь избегал и боялся повторить их судьбу. Любовь Лань Ванцзи и Вэй Усяня? Если любовь проявлялась через синяки на руках, вечно незаживающие следы и синяки, постоянное нахождение рядом и безукоризненную защиту, то эта любовь тоже не про него. Цзян Чэн ненавидел смотреть, как Лань Ванцзи постоянно защищает Вэй Усяня. Неужто тот не понимал, что лучший способ защитить его, это позволить тому сформировать золотое ядро и иметь возможность постоять за себя самостоятельно в любой ситуации? Тогда чью любовь брать в пример? Несчастную, так и не начавшуюся любовь Лань Сичэня и Цзинь Гуанъяо? Что у них там было вообще? Видели друг друга и их фальшиво-вежливые улыбки становились правдивыми, а глаза словно сияли. Только любовь эта закончилась крайне плачевно. Нахрен ему не сдалась такая.        Тогда… любовь Вэй Ина? Если бы не слова о том, что тот, в конце концов, смог смириться и продолжить жить, лишь изредка позволяя себе окунуться в грёзы, Цзян Чэн бы не обрадовался таковой. Но он сам увидел подтверждение тех слов. Пусть и мельком, когда они уже не зацикливались на иллюзии, а искали Вэй Ина, сражаясь с некоторыми духами, что встречались по пути, он видел. Тот в самом деле жил самую обычную жизнь, помогал простым людям, бродил по свету, разговаривал без умолку (что примечательно: часто сам с собой) и его состояние было скорее нормальным, чем нет. Бессмертным и впрямь крайне скучно.        Но теперь Вэй Ин в полной мере отдавал ему всю свою любовь и говорил. Говорил. И ещё раз говорил. Цзян Чэн так не мог.        Тогда чью любовь брать в пример? Неужто свою собственную, что заставила его тяжеленные, налитые свинцом, конечности нестись прочь и уводить Вэней за собой? Неужто ту самую, которая заставляла глотать ком в горле и в очередной раз игнорировать беспощадные «Вэй Усянь не уважает вас, как главу». Или ту любовь, когда он унижался и просил выбрать хотя бы клан, если не его? Быть может, ту, когда он отпускал раз за разом? Вначале к Вэням, затем с Лань Ванцзи.        Запутаться было так просто. Вэй Ин же это хочет услышать? Слов любви.        Они разные. Конечно, они разные. Вэй Ин не может сдерживаться, не может перестать улыбаться, даже когда ему больно. Цзян Чэн может. Дело привычки, и немного — гордости.        Цзыдянь слегка блеснул на пальце, и он потянулся дотронуться до ободка кольца.        Где-то в одном трактате, ещё в детстве, он прочитал старую мудрость: «Куда бы ты ни пошёл, ты всегда берёшь с собой себя». Сейчас Цзян Чэн был как никогда согласен с этим. Пожалуй, от себя бы добавил только одно: «Сколько бы времени ни прошло, сколь мал и велик бы ты ни был, ты всегда остаёшься собой. Собой, просто немного старше, чем вчера».

Если б я мог

Взбежать к вершине этого холма

Безо всяких проблем

      По пути обратно они перехватили своего, что отлетал из Лухэ. Тот в срочном порядке хотел донести письмо до Пристани Лотоса. Сам он заявил, что так и не успел добраться туда, но уже по пути смог перехватить письмо от отбывших адептов, которые, ещё не подлетая близ к окрестностям Лухэ, остановились для доклада. Цзян Чэн отобрал письмо и бегло прошёлся взглядом по строкам.        — Ши Чэнфэн, Су Цинхуай, вы полетите со мной в Лухэ. Остальные — в Пристань Лотоса, — приказал Цзян Ваньинь. — Возьмите письмо и отдайте Чаншэн Ляню. Пусть тот немедленно отправит доклад в Ланьлин Цзинь для главы Цзинь. И подкрепление.        — Как скажете, — хором ответили юноши.       — Если Чаншэн Лянь прикажет отправить отряды куда-то ещё — сделайте. Во время моего отсутствия управление всем кланом полностью переходит ему.        — Мы поняли, глава Цзян, — выступил самый старший из отряда.        — А ты, — Цзян Чэн повернулся к адепту, что так и замер после того, как у него отобрали послание. — Отдохни прежде, чем выдвигаться обратно. По пути попробуй собрать слухи о тёмных заклинателях и необычных артефактах.        — Простите, глава, а это как-то связано со Старейшиной Илина? — В прежние времена никто бы не осмелился задать главе Юньмэн Цзян подобный вопрос. Но за последние четыре года нравы главы стали проще и многие стали вести себя менее скованно в присутствии Грозного Саньду Шэншоу.        — Нет, не связано.       Дорога в Лухэ оказалась непростой. Погода разыгралась на редкость противная, ветер и дождь мешали летать на мечах и, во избежание неприятных ситуаций, пришлось пересесть на лошадь. Они почти не спали, останавливаясь только чтобы перекусить, а затем продолжали путь вновь. Лошади, мечи, лодки с рыбаками — плевать.        Вокруг обоих деревень была замечена подозрительная активность нежити. Речные гули превысили разумную норму, а, если учесть, что в тех краях их почти не водилось, то ситуация — дрянь. Там точно был тёмный заклинатель. И земли наверняка уже пропитались иньской Ци, отравив всё вокруг. Людям будет нечего есть.        «Вместо споров с Вэй Ином нужно было сразу отправляться самому всё выяснить, — подумал Цзян Чэн, цыкнув. — Повёл себя как неопытный мальчишка. Что теперь делать?»       Расстояние в почти девятьсот ли они преодолели в безумно короткий срок. Ши Чэнфэн, Су Цинхуай, оба выдохлись, истратив почти все духовные силы. Цзян Чэн и сам чувствовал себя не лучше, но недомогания не показывал.        Ещё не долетая до территорий, они почувствовали тёмную Ци. Та оплетала земли Лухэ, окольцевав их. Люди выглядели измученными, боялись смотреть в глаза и вместе с тем едва ли не вопили взглядом о помощи, но, по какой-то причине, даже перед главой Ордена всё ещё хранили молчание.        «Заклинание? Или им угрожают?»       — Глава, посланный ранее отряд сражается и в лесу, и подле реки, некоторые почти приблизились к Юйчжоу. Слишком много тварей, — поспешил доложить Су Цинхуай.        — Ясно, помогите им, — отдыхать сейчас было некогда, и те сами это прекрасно понимали, поэтому немедля подчинились, отправившись к товарищам. Цзян Чэн остался в одиночку осматривать окрестности. Если наткнётся на какую-то одиночную тварь, то немедленно упокоит её, но что делать с тёмным заклинателем так и не смог придумать.        Им потребовалось четыре дня и три ночи пути, почти без перерыва на отдых, дабы добраться сюда. А значит, в Пристани Лотоса Вэй Ин уже связался с Цзинь Лином и отдал нужные приказы. В компетентности Чаншэн Ляня Цзян Чэн не сомневался. Лишь бы только тот не поддался эмоциям и не рванул сюда.         Но, если не кривить душой, увидеть Вэй Ина хотелось. Особенно сейчас, когда он абсолютно один в окружении тёмной инородной энергии, и кругом царят смрад и холод, пробирающий до костей. Помнится, Вэй Усянь тоже вечно был холодным.        «Опять голова не тем забита, — Цзян Чэн коснулся Цзыдяня, сосредотачиваясь на окружающей местности. Ни единой живой души, кроме него самого. — Что это там?»        Он настороженно шагнул вперёд и почти сразу наткнулся на безумный алый взгляд. 

•••════ •⊰❂⊱• ════•••

      — Цзинь Лин! — Вэй Усянь уже с две стражи обвивал порог Башни Кои. — Ты не понимаешь, если в этом замешан тёмный заклинатель, то я не могу оставаться в стороне.        — Это ты не понимаешь! — Едва не гаркнул в ответ названный. — Если ты сейчас отправишься в самую гущу событий, то тебя обязательно приплетут к этой истории. И всех собак опять спустят на славное имя Старейшины Илина, не разбираясь. Народ только-только перестал тебя бояться, даже посочувствовал трагичной истории любви, — в порыве эмоций он говорит лишнее. Лицо тёмного заклинателя мгновенно мрачнеет. — Извини, я просто на взводе, — Цзинь Лин прикусил губу, виновато глянув.        — Ничего, я знаю, — тот кивнул, ободряюще улыбаясь. Не о том сейчас речь. — Он ведь отправился туда совершенно один, А-Лин.        — Я послал людей к главе Цао, мы почти всех нашли, среагировали вовремя. А тёмный заклинатель всего один.       Вэй Усянь удивился:        — Успели?        — Вэй-шу уже проходил через нечто подобное, — Цзинь Лин кивнул. — У границ с Юньмэном сейчас достаточно людей Ланьлин Цзинь, мы не хотим поднимать панику. Нужно только с тёмным заклинателем разобраться.        — Вот об этом я и говорю тебе, А-Лин. — Вэй Усянь не мог унять беспокойство. — Цзян Чэн, конечно, многое знает о тёмных артефактах, но он всё равно не сможет понять до конца принцип их работы!        — Да знаю я! Тебе всё равно нельзя туда!        — Да почему ты так яро противишься этому? Знаешь же, что со мной мы сразу…        Цзинь Лин перебивает раньше, чем он успевает закончить:        — Потому что так велел дядя!        — Цзян Чэн? — Вэй Усянь удивился.       Цзинь Лин хмыкнул.        — А ты как думал? Думаешь, дядя хочет, чтобы ты опять затесался в самое пекло? — Цзинь Лин как никто другой знает, что дядя простил Вэй Усяня ещё давным-давно. А с приходом Вэй Ина дядя окончательно отпустил прошлое, как и хотел того когда-то Старейшина Илина. — Вновь обвинить в чём-то тебя куда проще, чем безликого тёмного заклинателя.        Вэй Усянь выглядел странно подавленным. Впрочем, это не помешало ему следующие несколько кэ бубнить под носом главы Цзинь, но уже не стремясь бежать на выручку. Авось и впрямь сами разберутся во всём и без его участия.        Своих собственных опасений Цзинь Лин не показал, спрятав их глубоко внутри. За дядю было страшно, в последнем письме Вэй-шу упоминал, что тот не вернулся, предпочитя самостоятельно отправиться в те земли, и сам Вэй Ин всё же отправится следом вопреки приказу главы. За дядю Вэя было страшно чуточку меньше только по той причине, что он всё ещё кружил рядом, бубня под нос всякие несуразицы. Лишь бы только не обманул и не надумал в одиночку бежать туда сломя голову. 

Чтобы освободиться от боли, ты должен найти её источник. Слова — единственный путь к твоим эмоциям. © Затерянные в космосе. 

      Лёгкое дуновение ветерка развязало слабо повязанную ленту. Она, поднятая мгновением, поспешила прочь.        — Вот же ж! — Цзян Чэн прыгнул, поймав проказницу. — Чего ржёшь? А потом ещё удивляешься, почему матушка ругает тебя за твою беспечность, — Цзян Чэн отдаёт красную ленту, но её почему-то не спешат принимать обратно. Вэй Ин отчего-то глядит прямо в глаза, и младший тушуется: — Ч-что?        — Скажи, Цзян Чэн, а ты… ты тоже считаешь, что я принесу одни беды?        Что-то в этих словах было не так. Они не вязались с обычно шумным и весёлым шисюном. И где-то глубоко Цзян Чэн ощутил покалывание. Неприятная тишина осела вокруг них, но Цзян Чэн никак не мог ответить на чужой… вопрос? Словно бы только интонацию запомнил, а вопрос ускользнул вслед за ветром. И язык к нёбу прилип. Как странно.        — Цзян Чэн, а если бы меня не было, как думаешь, был бы мир капельку лучше? — Вэй Усянь выглядел подавленным. Очень подавленным. Волосы колыхал ветер, а привычная шутливая озорная улыбка сменилась печальной, пробирающей до костей. Цзян Чэн поёжился.        — Т-ты что мелешь, дурень! — Наконец нашёлся он. — Это тебя так после наказания кроет? Всё из-за этого Лань Ванцзи, да?        — Лань Чжань? — Взгляд прояснился. — Он тут совершенно ни при чем.        «Видел я, как он ни при чем».        — Я просто подумал, я ведь только беды одни приношу, — и прозвучало до того просто, что сделалось по-настоящему страшно за этого идиота. — Из-за меня ведь твоих собак увели, а ещё Цз… а… ударил… и …али …ратно…        Странно, почему-то Цзян Чэн никак не мог услышать фразы, даже прочитать по губам не выходило. Как некстати разбушевавшаяся погода залетала в уши, завывая, заставляя щуриться, а лицо напротив и вовсе было погребено под длинным полотном распущенных волос, что так и мешали увидеть губы.        — …орден… при…нь… рит… — Вэй Усянь не прекращал говорить. — И ты… ядра… лся… пав… цзе… люди…        — Вэй Усянь! — Наконец у него получается схватить того за руку. Но он не двигается, гуль бы побрал этого дурня, играющего в героя. — А ну подойди сюда!        Глаза распахиваются шире. Когда Вэй Усянь успел оказаться так далеко? Да между ними было несколько цуней, а теперь не меньше двух десятков чжанов! С такого расстояния ничего не услышать.        — Подойди! Вэй Усянь, вернись! — Цзян Чэн кричит. И, к своему удивлению, слышит ответ:        — А ты знал, — губы растягиваются в какой-то плотоядной, несвойственной им улыбке. Как только Цзян Чэн смог заметить это? — …твы. Знал?        Знал что? Ну же, Цзян Чэн, ты ведь внимательно смотрел и даже видел. И интонацию запомнил. Осталось только вспомнить, что же там такого сказал Вэй Усянь, что ему так весело.        Знал… что мы оба мертвы?        «Что за бред?», — Цзян Чэн машинально хмурится.       — А знал, — тот всё не унимается, — что обречены любить друг друга, но не напротив?        «Друг друга, но не напротив? — думает Цзян Чэн. — Что за ахинею этот олух несёт, неужто головой где-то ударился, а он и не заметил? Так сестра ему такое устроит, если узнает!»       — Признайся, скажи. Скажи, что любишь меня, — заклинает(?) Вэй Усянь.        — Я не… — Не что? Не любит? Так любит же! Любит ведь…        Леденящий душу страх мигом оплетает тело. Сердце бьётся. Ну конечно бьётся! Он ведь живой, в конце концов! Для надёжности Цзян Чэн поднимает руки, и крик застывает в горле. Личинки ползают между пальцев, покусывая кожицу. А рты их в крови. Цзян Чэн мотает головой, хрипит, пытаясь что-то сказать, но из горла не выходит ни звука. Один глаз отчего-то чувствуется замыленным. Зрачок уменьшается в страхе. Перед лицом — перед глазом — червяк. С зубами. У червя и зубы? Он открывает свою пасть, вознамерившись… укусить его глазное яблоко?!        — А-А-А! — Поначалу он думает, что кричит, но вскоре Цзян Чэн понимает, что голос не его. Прямо впереди Вэй Усянь, весь облачён в чёрное, — куда делись клановые одежды? — а волосы обвязаны красной лентой, хоть и всё ещё распущены. Когда он успел? Спросить Цзян Чэн, конечно, не успевает. Ох! Вэй Усянь кричал, потому что его кусали.        «Собаки? — Незамедлительно думает, хочет побежать и спасти, но и шагу ступить не может. Ноги подкашиваются, Цзян Чэн валится на землю и не может даже шевельнуться. Отдалённо чувствует, как его глазницу всё же пожирают изнутри, забравшись будто бы под сам череп. А, может, и так. — Вэй Усянь боится собак, я должен… Мертвецы?!»        Сотни мертвецов вцепляются в плоть Вэй Усяня, и он кричит.        А Цзян Чэн не может — во рту кто-то есть.        Вэй Усяня разрывают на части, омертвевшие конечности касаются его везде, а еле двигающиеся челюсти смыкаются: у шеи, у лица; и тянут кожу. Откусывают кусочек за кусочком. Ошмётки летят на пол, но то, что глотается — Цзян Чэн видит — не жуётся.        «Вэй Усянь! Нет!»        Он уже почти не видит. А Вэй Усянь не кричит — улыбается. Шепчет что-то?        — Ты его не любишь, — губы смыкаются в тонкую полоску.        «Кого?! Кого "его"?!»        И не видит, что вместо лица уже мясо. Открывает рот, но глотает сплошь землю. Как будто… Как будто Цзян Чэн заживо похоронен.        Ничего не видно. Земля заволокла всё, проникнув внутрь ротовой полости. Цзян Чэна похоронят заживо? Всё ещё не видит, чувствует — мягкие, невесомые и болезненно нежные касания.        «Не трогай! — Вопит Цзян Чэн. — Не касайся, не надо!»       И шёпот у уха совсем жалкий. Сердце на куски рвёт. Ой, а когда оно биться перестало? Цзян Чэн и не заметил. Может, потому что с самого начала и не стучало? Наверное, так и было, тогда выходит он…       — …эн! Цзян Чэ-е-е-н!        «Громко. Как же громко, Вэй Ин».        Цзян Чэн застонал, поморщившись. До слуха долетали обрывки фраз, какие-то просьбы и стенания о его глупости? Это что ещё такое? Цзян Чэн силился открыть глаза, но какая-то неведомая сила будто удерживала его во мраке, не давая вынырнуть.        — …тьмы! Не верь всему, что видишь! — Кричит Вэй Ин. Его голос Цзян Чэн бы узнал из тысячи. Что-то про тьму, да? Паршивец таки ослушался его и пришёл. Но он солжёт, если скажет, что не рад. Облегчение волной затопило, и напрягшееся тело против воли хозяина расслабилось. Чувство безопасности затопило с головой. Глаза всё ещё не получалось открыть, но и в беспросветную тьму он не провалился. Отдалённо Цзян Чэн слышал звуки боя.        — Мал ещё, чтобы меня поучать, — сказал голос Вэй Ина.        Вдалеке что-то разбилось, и Цзян Чэн, наконец, сумел открыть глаза.        — Вэй!.. — Оклик вышел поспешным, до того искренним, что аж жалко. Лицо мгновенно застыло. — Вэй Усянь?        О…       Вэй Усянь несмело улыбнулся и подошёл ближе. Он помялся, прежде чем спросить:        — Ты как, Цзян Чэн?        Как он? Стены вокруг давили, они находились в каком-то помещении. Цзян Чэн подозревал, что это был заброшенный сарай. Но окон внутри не было, и свет шёл только от талисманов. Наконец, тряхнув головой и собравшись с мыслями, он сумел совладать с севшим голосом:        — В порядке, — отчуждённее нужного, сказал Цзян Чэн. И, немного погодя, добавил: — Что здесь произошло?        — Битва с несколькими подражателями меня, но главного так и не нашли.        — Тёмный заклинатель не один?        — Да, там было…        Внезапный рык заглушил окончание фразы. Цзян Чэн в мгновение ока активировал Цзыдянь, и тот длинной плетью осветил пространство.        — Мы что, под землёй?!        — Ага, — бодро ответил тёмный заклинатель, а на вопросительный взгляд только хмыкнул, мол, ты не спрашивал. И не волновало его, что спрашивать было некогда.        Несколько мертвецов выскочили из-за угла, Вэй Усянь поспешно схватился за флейту, начиная играть.        — Не работает? — Спросил Цзян Чэн, когда звуки флейты не прекращались, но мертвецы всё ещё не желали подчиняться.        — Не понимаю, что не так, — потерянно отозвался тёмный заклинатель.        Саньду Шэншоу закатил глаза, но сдержался от показательного фырканья, а в следующий момент уже сам атаковал тех. Как по команде, твари пришли в бешенство. Цзян Чэн отвёл Цзыдянь в сторону, проследил за попыткой мертвеца обойти его и вдруг достал из-под рукава талисман, бросив прямо в лоб. Тварь заметалась, руки схватились за голову, в попытке оторвать от себя нечто, но, не добившись успеха, упала замертво, начиная иссыхать.        «Что за?»       Цзян Чэн дёрнулся в сторону, глянув на Вэй Усяня, но тот не отреагировал никак. Как юркнул за чужую спину, так и продолжил там находиться. Только посмотрел в ответ и кивнул на следующую партию. Цзян Чэн схватился за Саньду, на короткое мгновение меч показался тяжёлым, но он не стал зацикливать внимание на этом во время боя, резко вытащил клинок из ножен и кинулся в бой. Саньду тут же пронзил трёх мертвецов.       Вэй Усянь продолжал делать вид, что всё так, как и должно быть. Он позволил Цзян Чэну разобраться с мертвецами, а затем они вдвоём двинулись вперёд в поисках выхода. Тёмный заклинатель повесил флейту и уверенным шагом двинулся вперёд, болтая без умолку. На распутье — откуда только взялось? — они повернули туда, где вдалеке была точка света, понадеявшись, что там всё-таки есть выход. Затем ещё, и ещё.        — Да сколько можно петлять в этом бесконечном лабиринте?       «Здесь кругом вода, откуда такой глубокий спуск?»       Тишина осела неприятная, её хотелось нарушить немедленно.        — Разве? По-моему, мы не так долго блуждаем, — отозвался тот.        — По моим ощущениям — достаточно, — Цзян Чэн скосил взгляд в сторону тёмного заклинателя. — Неважно. — Он отмахнулся. — Ты сказал, что тёмный заклинатель не один. Мы не получали такой информации, кто тебе передал? Цзинь Лин разобрался с главой Цао и узнал от него, или Вэй Ин нашёл ещё что-то?         — Эм… Вэй Ин?        — Ты ведь от него узнал, где я? — Спокойно продолжил Цзян Чэн.       — Я… Д-да, я заходил в Юньмэн.        — Ясно. — Он бросил на него ещё один взгляд, оглядев с ног до головы. — Снова развилка. Куда дальше? — И повернулся, смотря прямо в глаза Вэй Усяня.        — Туда! — С уверенностью указал путь тёмный заклинатель.        Цзян Чэн беззвучно хмыкнул, но пошёл в указанном направлении.        — Ты так и не ответил, — напомнил он.        — Хм? — Вэй Усянь расправил руки за головой, насвистывая песенку, он пытался скрасить их уединение, полное неловкости. — Ты о чём?        — Цзинь Лин смог узнать где прячется глава Цао?        — Понятия не имею, — он вздохнул, — я не успел заглянуть в Ланьлин Цзинь. Сразу, как услышал, что глава Цзян отсутствует, отправился на твои поиски.        — И сколько же я отсутствую? — Цзян Чэн коснулся Цзыдяня, вызывая мелкую искру.        — Не так долго, не переживай, — Вэй Усянь задорно улыбнулся. — Не развалится твой Орден в твоё отсутствие.       — Ну да, — Цзян Чэн тоже хмыкнул, — не развалится. — Саньду Шэншоу остановился, ещё раз осмотрелся по сторонам, но вокруг были сплошные стены и вязкая темнота. — Разве только один человек перевёрнёт всю Поднебесную. Не боишься?        — Что? — Вэй Усянь в отличие от него не остановился. Продолжил идти как ни в чём не бывало. — Чего мне бояться, когда я с тобой, а, Цзян Чэн?        Цзян Чэн не мог разглядеть его лица, однако для этого не было нужды — праздная улыбка отчётливо слышалась в голосе.       — Ну, например, гнева одного бессмертного заклинателя?        — Бессмертного заклинателя? — Вэй Усянь, наконец, остановился, но всё ещё стоял спиной к нему. — И почему же он будет зол?        — Узнаешь, когда выберемся. Там развилка. Уверен, что нам туда?        — Я же как-то нашёл тебя, — он почти закатил глаза, но сдержался. И уже сдержаннее продолжил: — Я знаю дорогу, не волнуйся.        — Не сомневаюсь, сложно не знать дорогу в собственном пространстве, когда ты — его хозяин.        Тёмный заклинатель резко замер.       — Когда ты понял?        К удовольствию Цзян Чэна, собеседник лишь усмехнулся, даже не пытаясь отнекиваться.       — Когда ты встал за мою спину. А что, не находишь это странным?        — И что же в этом странно? — «Вэй Усянь» обернулся, на этот раз в его глазах не было напускного веселья.        — Вэй Усянь, грозный Старейшина Илина, и за чьей-то спиной? — Он выгнул бровь, не скрывая насмешки.        — А я слышал, что тот часто так делал с Ханьгуан-цзюнем, — парировал «Вэй Усянь».        И Цзян Чэн сразу закатил глаза, мученически выдыхая:        — Но не со мной.        — И в чём же разница? — «Вэй Усянь» нахмурился, но рука уже потянулась к флейте.        — В том, — Цзыдянь заискрил, превращаясь в длинную плеть, — что Вэй Усянь никогда не встанет за спину своего шиди, — последнее Цзян Чэн выплюнул с особой злостью, не без примеси негодования. — И не попросит его о защите и помощи.        — О? — Искреннее удивление мелькнуло на его лице. Уголки губ дрогнули в насмешливой улыбке. — Я прокололся на такой мелочи?          — Ты считаешь это мелочью? — Цзыдянь в его руке пульсировал фиолетовым, разгоняя тени.        — Собираешься драться со мной в моих владениях? Как неразумно, глава Цзян. — Подражатель сделал паузу, левой рукой заправил прядь за ухо. — А мне говорили, что глава Цзян, пусть и несдержан и горяч, — от того, каким голосом «Вэй Усянь» сказал это, Цзян Чэн вздрогнул. — Но совсем не глуп.        «Слишком много болтает. Тянет время?»        Цзыдянь искрил, Цзян Чэн хорошо чувствовал своё духовное орудие, а вот Саньду заметно сопротивлялся воле хозяина.        «Какое-то заклинание, которое ограничивает связь хозяина и его духовного оружия?»       Успокаивало только то, что Цзыдянь — это не просто духовное оружие, а древний артефакт, который будет подчиняться хозяину до тех пор, пока у того есть сила и воля, а если первого не будет, то отдаст свою. Цзян Чэн годами напитывал Цзыдянь собственной силой. До тех пор, пока кольцо с ним, ему нечего бояться.        Но, похоже, битвы не будет. Кем бы ни был тот, кто так пытается запутать Саньду Шэншоу своими сладкими речами, — подражает Вэй Усяню? — его проделки не работают. И он раздражённо выдыхает, точно понимая, как бесполезно всё это. Чернота окутывает пространство, съедает сам свет, и даже блеск Цзыдяня не способен её разогнать. Цзян Ваньинь остаётся наедине с самим собой, всецело в путах тьмы.        Выбраться невозможно. Вероятно, Цзян Чэн должен быть рад, что ему не пришлось сражаться на чужой территории. Получи он здесь травму — и та вмиг отразится на его физической оболочке. А вот его враг останется в выигрышном положении, даже если получит ранение. Лишь истощение будет беспокоить того. Но радоваться такой мнимой победе, что вовсе и не победа, точно не в духе главы Цзян. Тем не менее, выхода нет. Ему остаётся присесть на грязный пол — он здесь вообще есть? — и ждать.        Прямо сейчас, как никогда доселе, хотелось, чтобы Вэй Ин его ослушался и пришёл спасти.        «Ну и мысли, — Цзян Чэн усмехается, — так скоро и расклеюсь. Адепты и так уже не воспринимают меня, как вечно сурового, и не боятся угроз переломать ноги. А если позволю им увидеть, как меня нужно спасать, аки барышню, точно на смех поднимут и перестанут внимать словам».        Усмехаясь собственным глупостям, Цзян Чэн вновь подумал о Вэй Ине, что уже точно не оставит это так.       «Надеюсь, хоть Цзинь Лин ещё не в курсе».       В темноте не бывает живых. Мёртвые погребены под землёй, где холодно и страшно. О последнем Цзян Чэн не может знать наверняка, но догадаться несложно. В темноте не бывает осознанности. Темнота сводит с ума, и в голове один шум. Хотя, Цзян Чэн уверен — со светом будет также. Ослепительность света будет выжигать глаза. В мире, где существует только один оттенок, жизнь вообще невозможна. Поэтому, наверное, спустя две стражи, Цзян Чэну кажется, что он не жив. Не мёртв, но и не жив. Будто его не существует вовсе. Такая гадкая, отправляющая сознание мысль. Хочется откинуться назад, облокотиться обо что-нибудь и бездумно пялиться вверх. В пространстве, где не существует света, а тёмный — это и есть пространство, нет верха. К великому сожалению Цзян Чэна, здесь вообще ничего нет. Растрачивать энергию впустую он не стал, так что даже Цзыдянь не светит, и он не видит своих рук. Цзян Чэн вообще ничего не видит. Собственные мысли настолько спутаны, что думать не выходит уже ни о чём. И, как иронично, одновременно с тем заняться больше нечем. Из пространства выхода нет, нужно одолеть тёмного заклинателя снаружи, либо же подкосить его Ци изнутри. Но он сбежал, а снаружи, вероятно, никого. Никого, кто пришёл бы спасти. Быть спасённым вовсе не хочется, поперёк горла стоит несчастное «будешь в долгу». И слишком болезненный опыт давит. Давит на сердце, давит на макушку. Вот уж спасибо, наелся до отвала. И спасением, и долгом, и должным.        А в голове нещадное имя крутится-крутится-крутится. Даже зубы сцепить от злости не выходит. На Вэй Ина вообще не хочется злиться, но оно выходит так естественно. Слишком свежи его раны, слишком сильно вспороты раны Вэй Ина. Наверное, навалилось. Наверное, им не стоило ругаться, нужно было поговорить. Но мысль о лжи отравляет. Кулаки стискиваются от злости, сводит челюсть, злость бурлящим потоком двигается по меридианам, что запускаются от Ци чужого ядра, и слишком много всего навалилось.        Ответ-спасение уже на поверхности.        — Цзян Чэн, — его вытаскивают, когда он уже потерял всякий смысл бытия, или ещё чего-то там. Вообще непонятно, о чём он думал, всё как в тумане, и мысли будто и не его были. — Цзян Чэн!        — …Вэй… — Воспоминания вспышкой проносятся в голове, и Цзян Чэн внезапно пугается ошибиться вновь. — Вэй Ин? — На лице Вэй Ина расслабленная улыбка, измученная, но он быстро кивает, а когда видит, что Саньду Шэншоу все ещё держит глаза закрытыми, то немедленно говорит: «да, это я». — Что произошло?        — Очнулся, — он не скрывает облегчения в голосе, когда сталкивается с взглядом серых глаз. — Я, знаешь, так перепугался, ты не просыпался, что бы я ни делал, и я… Ай, ты что делаешь, Цзян Чэн?        — Проверяю, настоящий или нет. — На непонимание в чужом взгляде Цзян Чэн горестно вздыхает и поясняет сквозь опасения выдать врагу нечто ценное: — «Ты» другой уже приходил.        — И это оказался не «я» другой? — Он хмыкает.        Цзян Чэн кивает.        — Эм, — чужая заминка заставляет напрячься. Но Вэй Ин, быстро спохватившись, продолжает: — Знаешь, я… Наверное, ты был прав, А-Чэн.        — Прав в чём?        Потихоньку в тело возвращаются ощущения, и его начинает покалывать. Цзян Чэн, наконец, понимает, что лежит головой на коленях Вэй Ина.        Тот, кажется, подумал о том же.        — Ничего не напоминает? — И следом лукавая улыбочка.        — Мне тоже притянуть и поцеловать тебя? — Вздёрнув бровь, интересуется Цзян Чэн и тут же давится воздухом, когда слышит наглое «ага».        Ведомый наваждением, не иначе, Цзян Чэн рукой вцепляется в чужие одежды — фиолетовое ханьфу смотрится на Вэй Ине замечательно, к щемящему осознанию Цзян Чэна, он уже успел привыкнуть и не хочет лишаться этого вида, — шея вытягивается, напрягается так, что вены становятся чётче, и губы наконец находят чужие. Поцелуй выходит резким, в нём слишком много всего сразу: истлевшая злость, накатившая после пребывания непонятно где усталость, беспокойство, желание преодолеть последнюю ступень душевной близости.         — Тц, — на вопрошающий взгляд поясняет: — Поза неудобная, тело затекает долго целоваться. — Голос звучит привычно, без хрипотцы и гаммы переполняемых чувств. Хорошо.       Вэй Ин, как под гипнозом, медленно кивает. Взгляд всё ещё рассеянный, а губы приоткрыты. Так и манят. Паршивец.        — Так, в чём я прав? — Цзян Чэн почти жалеет, что спросил. Наваждение сразу уходит, взгляд наполняется серьёзностью, от которой становится не по себе. Или это не по себе от смущающей позы пребывания на чужих коленях посреди — Цзян Ваньинь мельком осматривает пространство и видит только последствия боя, без тел, хотя устроивший западню тёмный заклинатель наверняка мёртв — прошедшей битвы? Но свидетелей ведь нет.        — Если бы я сразу сказал, всего этого можно было бы избежать, — говорит Вэй Ин. — Я должен признаться ещё в кое-чём.        Цзян Чэн сглатывает. Сил, которых точно не было ещё мяо назад, хватает, чтобы подняться самому, откинув руку помощи. Он садится в позу лотоса, развернувшись лицом к заклинателю, и смотрит. Вэй Ин продолжает молчать. Бегает по лицу Цзян Чэна, только раздражая его, подпитывая эмоциональную нестабильность.        — Я слушаю, — он прикусывает губу, едва не сказав привычное «Вэй Усянь», что норовит вылететь каждый раз, когда Вэй Ин действует ему на нервы. Не объяснишь ведь потом, что имя просто прикипело, и он вовсе не думает о тёмном заклинателе. О недавнем порыве и вовсе жалеет.        — Я думаю, как сказать, — признаётся тот.        — Скажи уже, как есть, — Цзян Чэн хмыкает. Вид растерянного Вэй Ина вызывает странное чувство в груди. Хочется притянуть, прижать к себе, позволить уткнуться в своё плечо и сжать плечи хоть до синяков и онемения, лишь бы перестал корчить такую гримасу. Совершенно неправильно. — А то перед смертью не надышишься.        Издёвка совершенно не смешная, но они оба со смертью на «ты», вот и получается рассмеяться. Дураки, честное слово.        Цзян Чэн думает, что готов услышать что угодно. Духи, как же он…        — Я больше не бессмертный заклинатель, — говорит Вэй Ин.        …ошибся.        — Я самый обычный заклинатель, в той пещере, — он делает уточнение, хотя оно необязательно, — Гуй Хэньдун, я лишился своего бессмертия.        Какое же выражение лица у Цзян Чэна, если Вэй Ин, как подстреленный, порывается встать, сократить эти несчастные несколько цуней между, тянет к нему руки, крепко сжимает и просит перестать… плакать?        — А-Чэн, прошу, пожалуйста, не плачь, я ведь сам виноват, что так вышло, — шепчет он.        «Сам виноват? — Цзян Чэн не понимает. У него галлюцинации? Его подводит слух? — Виноват в чём? — Хочется выкрикнуть. — В том, что Ханьгуань-цзюнь заманил тебя в такое опасное место?!»        Последнее он правда кричит.        — Нет, не в этом, — похоже, кричал он не так громко, как хотелось. — А в том, что воспользовался тёмным ритуалом. Но знаешь, Цзян Чэн, я не жалею.        А я жалею.        Но из груди выходит лишь хрип.        — Цзян Чэн, я правда не жалею. Оно того стоило, слышишь? Ты этого стоишь.        Вэй Ин обнимает крепко, не даёт усомниться в своей реальности. Цзян Чэн уже усомнился в реальности.        — Ты не сможешь переродиться, — получается совсем тихо, но его слышат. — Ты не сможешь жить долго и…        — Цзян Чэн, — Вэй Ин прыскает со смеху. — И счастливо? Это хотел сказать? — Голос звучит совсем не счастливо, и осознание приходит и к Ваньиню. — Как я могу жить счастливо в мире, где нет тебя? Это хуже любой пытки.        — Жить в мире, где нет меня? — Осоловело переспрашивает.         — Жить без тебя. Неважно, в каком мире.         О… Цзян Чэну внезапно эти слова кажутся такими знакомыми. Не с этой ли мыслью он желал спасти Вэй Ина, побежав наперекор дюжине заклинателей?       «Духи, как же я тебя…»       — Люблю, — медленно смакует непривычные слова на губах. Оказывается, не так страшно. Может, потому что всё самое страшное уже успело случиться? Орден, родители, ядро, сестра, душа, у которой теперь всего один шанс и потеря доброй большей части духовных сил в обмен на спасение из той треклятой пещеры. — Я люблю тебя, Вэй Ин, — он поднял руки, обняв в ответ, и чудом усмехнулся, услышав чужие рыдания.       И правда, будто жизнь любит играть с Цзян Чэном. Бросать его в пекло и смотреть, как он поступит. Горло сжимается от рвущихся наружу эмоций, но он держится.       «Как же тепло…», — Цзян Чэн сжал его в тисках, не решаясь больше спрашивать о чём-либо. Сжал так сильно, чтобы не отобрал никто. Цзян Чэн, если потребуется, зубами выгрызать своё будет. И своё счастье, одно на двоих, последнее, он не отдаст.       Больше лжи не осталось.        «Как вкусно пахнет», — Вэй Ин сквозь слёзы улыбнулся и тут же засмеялся:       — У меня сопля выскочила.        — Вэй Ин! Ты!..       — Они и так грязные!        — Поэтому нужно их ещё и своими соплями пачкать?! — Цзян Чэн орал шёпотом, но Вэй Ина пробрало даже так.        — Ты ведь тоже мои испачкал!        — Да тут всего пара капель! — Парировал тот.        — А вот и нет! Пара капель, скажешь тоже.       — А ну рот закрой, — Цзян Чэн, оторвал его от себя прежде чем поцеловать. Вот уж воистину, единственный способ заткнуть этого балабола. — Вечно портишь момент.        — Бе-бе-бе, — для наглядности Вэй Ин показал язык, и тут же вскрикнул, когда его укусили и поцеловали снова, углубив поцелуй.