Термос, гримерка и зажигалка

Ава стояла у окна, провожая взглядом удаляющиеся фигуры Коннора и Хадсона. Ее руки были сложены на груди — в жесте удержания тепла. Того тепла, которое разлилось по груди, когда она увидела, как ее младший брат — вечно закрытый, колючий, боящийся даже дышать слишком глубоко — смотрит на этого мужчину так, будто тот — единственное, что имеет значение. — Знаешь, я ни разу не видела своего брата настолько счастливым, Джул, — сказала Ава вслед закрывающейся двери, не оборачиваясь, — Хотя я знаю его всю его жизнь. Голос ее звучал ровно, но внутри все дрожало. Ава не была сентиментальной — она привыкла быть сильной, потому что Хадсону всегда нужна была опора. Но сейчас, наблюдая, как брат уходит, держась за руку Коннора так, будто боялся потерять, она почувствовала, как к горлу подступает ком. «Он никогда так не улыбался» — подумала она. «Никогда. Даже в детстве, когда мама еще была жива. Даже когда мы строили эту студию с нуля. Он улыбался, но в глазах всегда была тень. А сейчас ее нет» Джулиан стоял рядом, прислонившись к стене, и качал головой. Его глаза были широко открыты — он все еще переваривал увиденное. — Я в шоке, — наконец сказал он, — Нет, серьезно, Ав. Твой брат... Хадсон Уильямс... который никого не подпускал близко… он только что... — Джул запнулся, подбирая слова, — Он смотрел на этого парня так, будто готов был отдать ему все. И не просто смотрел. Он был счастлив. Я никогда не видел его таким. Ава наконец обернулась. Улыбнулась — той самой улыбкой, которая была так похожа на Хадсонову, только без тени боли. — Я тоже, Джул. Я тоже. Она отошла от окна, подошла к стойке, провела пальцами по гладкой поверхности, оглядела студию — студию, которую они с Хадсоном построили вместе, где он прятался от мира, когда мир становился слишком громким. — Знаешь, он никогда не приводил сюда никого, — сказала Ава тихо, — Ни друзей. Ни коллег. Никого. А этого... он привел. Почти силком вытащил из машины. Я видела, как он волновался. Он позвонил мне за три дня до этого и сказал: «Ав, мне нужно, чтобы вы закрылись пораньше. У меня свидание». Я чуть телефон не уронила. Он никогда не говорил слово «свидание». Для него это всегда было «встретиться» или «посидеть». А тут — свидание. Джулиан рассмеялся — тихо, понимающе. — А когда он выбирал кожу для браслета, — добавил он, — он потратил два часа. Два часа, Ава. Он перебирал каждый образец, нюхал их, мял, смотрел на свет. Я думал, он с ума сошел. А потом он сказал: «Ему пойдет темно-зеленый. Как наша зажигалка». Я не понял тогда. А теперь — понимаю. Ава кивнула, сжимая пальцы. — Зажигалка. Это их история. Я знаю, что из-за нее он не спал три ночи. А потом разбил ее. И плакал. Мой брат, который не плакал даже на похоронах матери, плакал из-за зажигалки. Она замолчала, чувствуя, как снова подступает ком. — Ты гордишься им? — спросил Джул, подходя ближе. Ава подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Я горжусь им, Джул. Потому, что он перестал бояться. Он всегда был слишком сильным, слишком закрытым, слишком одиноким. А теперь... теперь он позволяет себе быть слабым. Рядом с ним. Она провела рукой по лицу, убирая несуществующую слезу. — Я так долго ждала этого. Так долго хотела, чтобы кто-то увидел его настоящего. Не того Хадсона, который строит из себя каменную стену. А того, который боится темноты, который до сих пор спит с ночником, который может быть мягким и нежным, если ему доверять. И этот парень... Коннор... он увидел. Он не побоялся. Он остался. Даже когда Хадсон отталкивал его. Джулиан положил руку ей на плечо. — Он хороший, — сказал он, — Коннор. Я читал о нем. И то, что я увидел сегодня... он смотрит на Хадсона так же, как Хадсон на него. Как на чудо. — Потому что для них это чудо, — ответила Ава. Она отошла к окну, посмотрела на пустую парковку. — Я буду молиться, чтобы у них все получилось, — сказала она тихо. Джул подошел, встал рядом. — Не думай о плохом, — сказал он, — Посмотри, как он улыбался. Так улыбаются люди, которые нашли свой дом. Ава кивнула, не отрывая взгляда от окна. Джулиан обнял ее за плечи. — Все будет хорошо, Ава, — сказал он. — Ты же знаешь своего брата. Если он что-то решил — он идет до конца. Ава прижалась к нему на секунду, потом отстранилась, выпрямилась, снова становясь Авой Уильямс — владелицей студии, старшей сестрой, опорой. — Ладно, — сказала она, хлопнув в ладоши, — Хватит соплей. Надо убраться здесь. Они оставили после себя бардак. Джул рассмеялся. — Какой бардак? Они даже крошек не оставили. — Эмоциональный бардак, — ответила Ава, подмигивая, — Я теперь пару дней отойти не смогу. Они начали собирать инструменты, улыбаясь друг другу, и в воздухе студии все еще витало что-то теплое, светлое — то, что оставили после себя двое мужчин, которые нашли друг друга в этом огромном, шумном мире.

21 октября

Две недели, проведенные в квартире Хадсона, стали для обоих чем-то вроде тихой революции. Квартира Хадсона была именно такой, как он сам — спокойной, сдержанной, почти аскетичной. Серые стены, темный паркет, минимум мебели. Ничего лишнего. Никаких пестрых деталей, никакого визуального шума. Только самое необходимое: диван, стол, стеллаж с книгами и наградами, кухня с мраморной панелью, спальня с широкой кроватью. Холодновато. Правильно. Безопасно. Но с каждым днем в этот лаконичный интерьер начало проникать что-то новое. Сначала — две зеленые кружки на кухонной полке. Хадсон купил их сам, когда понял, что они с Коннором будут пить чай вместе. Потом — темно-зеленый халат, подарок Коннора, висящий на спинке стула. Потом — дурацкий синий ночник в спальне, который Коннор притащил в гримерку. Хадсон сначала фыркнул, но ночник все же перекочевал к нему в квартиру. А потом на столе появился термос с надписью «Хад и Кон», Коннор притащил и его. А на запястье Коннора — темно-зеленый браслет, сделанный руками Хадсона. А на запястье Хадсона — темно-коричневый, с золотой застежкой. А на холодильнике — магнитик в виде кусочка пиццы, который Коннор купил в супермаркете, потому что «Хадди, ну пожалуйста. Он смешной». Через неделю совместной жизни в квартире Хадсона появилась коробка с пазлом — Коннор купил ее. Когда они не могли уснуть, то собирали пазлы в два часа ночи, сидя на полу в гостиной. Хадсон ворчал, что это глупо, но сам искал нужные кусочки быстрее Коннора. Через десять дней на кухонном столе появилась ваза с живыми цветами — Коннор принес их после того, как Хадсон сказал, что «В доме должно быть что-то живое, кроме нас». Хадсон сначала скривился — он не любил срезанные цветы, они быстро вяли. Но потом купил вазу. Длинную, стеклянную. И цветы стояли в ней целую неделю. Завянули только в конце второй. Через две недели Хадсон поймал себя на том, что перестал замечать разницу между «его» и «их». Полотенца в ванной — общие. Вещи в шкафу — Коннор носил его серую кофту, а Хадсон спал в его старой футболке с принтом какой-то рок-группы. Хадсон даже перестал складывать свои вещи отдельно — они просто лежали рядом, вперемешку, и это было правильно. Хадсон замечал эти детали и сначала сопротивлялся. Ему казалось, что его идеальный, выверенный порядок рушится. А потом понял — не рушится. Просто становится другим. Живым. Теплым. Как Коннор. Хадсон не привык к теплу. Он вырос в мире, где эмоции не принято было выставлять напоказ, только если это не касается сцены и актерской игры. Он сам выстроил вокруг себя стену, чтобы не зависеть от других. И вдруг эта стена начала таять. Он просыпался по утрам и чувствовал, что рядом кто-то есть. Не просто «кто-то» — Коннор. Со сбившимся дыханием, теплой ладонью на груди Хадсона, с его светлыми кудрями, разметавшимися по подушке. Хадсон ловил себя на том, что не хочет вставать. Хочет лежать и слушать, как Коннор дышит. Как иногда мычит во сне. Как переворачивается на бок и утыкается носом ему в плечо. Он привык к запаху Коннора — сандал, кофе, дым. Этот запах теперь витал в квартире, смешиваясь с его собственным — хвоей и мятой. Хадсон заходил домой и чувствовал: здесь живут двое. И это было странно. И правильно. И пугающе — потому что он понял, что если Коннор уйдет, квартира снова станет пустой. Холодной. Мертвой. Он привык к маленьким ритуалам. Утром — черный кофе с подсластителем. Коннор заваривал, Хадсон разливал по кружкам. Они пили молча, сидя на кухне, и смотрели в окно. Иногда Коннор касался его руки — просто так, просто чтобы быть ближе. И Хадсон больше не вздрагивал. Он привык. Вечером — душ. Коннор всегда мылся первым, потому что Хадсон любил подольше постоять под горячей водой, расслабиться. А потом Коннор ждал его в спальне, листая сценарий или просто глядя в потолок. Хадсон ложился рядом, и Коннор обнимал его — сразу, без слов. Как будто ждал этого весь день. Хадсон привык к объятиям. К тому, что его трогают. К тому, что о нем заботятся. Это было непривычно — он всегда был тем, кто заботится о других. А тут Коннор просто ставил перед ним тарелку с омлетом и говорил: «Ешь, ты сегодня бледный». И Хадсон ел. И чувствовал, как внутри разливается что-то теплое. Он впервые не боялся этого тепла. Коннор привык быть тем, кто отдает. В его прошлых отношениях это была негласная роль: он старался, он дарил, он заботился. Он покупал цветы, готовил ужины, запоминал важные даты. А в ответ получал... ну, не то чтобы благодарность. Скорее, привыкание. Партнеры принимали его заботу как должное. Последние отношения закончились плохо. Мужчина, с которым Коннор прожил почти год, сказал ему: «Ты слишком много отдаешь. Это давит». Коннор тогда не понял. Как можно давить заботой? Любовью? Вниманием? А потом понял: он просто выбирал не тех. Тех, кто не умел принимать. Тех, кто не был готов отдавать в ответ. С Хадсоном все было иначе. Хадсон не просил. Не требовал. Не ожидал, что Коннор будет делать все за него. Но когда Коннор готовил завтрак — Хадсон мыл посуду. Когда Коннор ставил кружки на стол — Хадсон наполнял их. Когда Коннор обнимал его перед сном — Хадсон переплетал их пальцы и не отпускал до утра. И Коннор не знал, как на это реагировать. Ему было непривычно получать что-то взамен. Не потому, что он не заслуживал — а потому, что никто никогда не старался для него так, как старался Хадсон. Даже в мелочах. Однажды Коннор вернулся со съемок позже обычного, уставший, замерзший. Хадсон молча подошел, накинул ему на плечи свой темно-зеленый халат и сказал: — Иди в душ, я заказал ужин. Твоя любимая паста с беконом и сэндвичи. Коннор стоял, укутанный в халат, пахнущий Хадсоном, и чувствовал, как к горлу подступает ком. — Спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало слишком громко в тишине кухни. Хадсон пожал плечами. — За что? И Коннор не смог объяснить. «За то, что ты есть. За то, что ты думаешь обо мне. За то, что я тебе небезразличен» Он привык быть сильным. А Хадсон позволял ему быть слабым. Не нарочно — просто своим присутствием. Коннор мог прийти домой, упасть на диван и ничего не говорить. Хадсон садился рядом, включал телевизор, не задавал вопросов. Просто был рядом. И этого было достаточно. Коннор не знал, что это называется «любовью». Это случилось в пятницу, 23 октября. За окном моросил дождь. Они лежали в постели, обнявшись, и смотрели какое-то реалити-шоу про жизнь звезд вне камер. Коннор гладил Хадсона по спине, Хадсон дышал ему в шею, и было тихо, спокойно, хорошо. — Конни, — сказал Хадсон вдруг, и голос его был каким-то странным — почти робким. — М? — отозвался Коннор, продолжая гладить. — Ты спишь у меня уже две недели. — Я заметил. — Твои вещи везде. — Я заметил. — Это не жалоба, — Хадсон поднял голову, посмотрел на Коннора. В его глазах было что-то новое — что-то, от чего у Коннора замерло сердце. — А что? — спросил он тихо. — Переезжай ко мне, — выпалил Хадсон, — Насовсем. Коннор замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Что? — Ты слышал, — Хадсон сжал его руку, лежащую между ними, — Переезжай. Завтра. Привези остальные вещи и живи здесь. Со мной. Коннор смотрел на него и не мог поверить. Хадсон — который боялся огласки, который не умел говорить о чувствах — Хадсон просил его переехать. — Ты серьезно? — спросил Коннор, и голос его дрогнул. — Я хочу, чтобы ты был здесь, — ответил Хадсон, — Я хочу, чтобы твои носки валялись на полу. Чтобы ты воровал одеяло. Чтобы мы ссорились из-за того, кто моет посуду, — он замолчал, сглотнул. Коннор не ответил сразу. Он смотрел в глаза Хадсона — карие, с темными ободками — любимые. И видел в них то, чего никогда не видел — надежду и любовь. — Ты уверен? — спросил он. — Я уверен, — сказал Хадсон, и его голос не дрогнул. — Я соберу вещи завтра же, — Коннор притянул его к себе, обнял крепко, уткнулся носом в макушку. Почувствовал, как Хадсон дрожит — от волнения, от счастья, от того, что он наконец сказал это вслух. — Я перееду, — прошептал Коннор в его волосы, — Ты пожалеешь. Потому что я буду воровать не только одеяло. Я буду воровать твою сторону кровати. Твое сердце. Оно уже мое, но я буду воровать его снова и снова. Хадсон рассмеялся — тихо, счастливо. — Оно и так твое, балбес, — сказал он, — С первого дня. Ты просто не заметил. — По мнению Авы, балбес здесь только ты, — хихикнул Коннор, уже ловя пальцы Хадсона на пути к своему боку — хотел ущипнуть. Они лежали в темноте, обнявшись, и дождь за окном уже не казался холодным. Он был просто дождем — теплым, спокойным, обещающим что-то новое. И Коннор знал — завтра они проснутся вместе. И послезавтра. И всегда. Потому что Хадсон Уильямс только что сделал ему предложение. Не руки и сердца — не в том смысле. Он предложил ему дом. Переезд Коннора к Хадсону должен был занять пару часов. В итоге занял почти весь день. Началось с того, что Коннор приехал в свою старую квартиру собирать вещи, а Хадсон увязался с ним, потому что «Ты все равно забудешь половину, а мне потом ездить за твоими носками». — У меня носки не разбегаются, — сказал Коннор, открывая дверь ключом. — Твои носки разбегаются быстрее, чем ты от моих шуток, — парировал Хадсон, заходя следом и оглядываясь. Квартира Коннора была полной противоположностью жилищу Хадсона. Здесь царил теплый, чуть творческий беспорядок: разбросанные сценарии на столе, гитара в углу, несколько постеров на стенах, куча подушек на диване. Хадсон хмыкнул. — У тебя здесь как в магазине подушек. — А у тебя как в больничной палате, — ответил Коннор, собирая разбросанную одежду, — Серые стены, минимум мебели, ни одной лишней детали. Я удивлен, что ты разрешил мне привезти ночник. — Ночник милый, — буркнул Хадсон, открывая шкаф, — А вот эта кепка с ушами — нет. Она остается здесь. — Это моя любимая кепка! — У нее уши, Коннор. Заячьи уши. — И что? Она теплая. — Она уродливая. — Ты уродливый. — Я красивый, и ты это знаешь. Коннор замер, повернулся к Хадсону, который стоял с его кепкой в руках, и усмехнулся. — Ты прав. Красивый. Но кепка едет со мной. Хадсон закатил глаза, но кепку положил в коробку с вещами. Коннор заметил и улыбнулся. Они собирали вещи под аккомпанемент шуточных перепалок. — Ты не можешь взять пять одинаковых черных футболок, — сказал Хадсон, перебирая гардероб Коннора. — Могу. Это мои футболки. — Они одинаковые. — Они разные. У одной воротник круглый, у другой — треугольный. — Это не треугольник, это просто вырез. — Ты придираешься. — Я помогаю. — Ты мешаешь. — Я люблю тебя. Коннор замер. Хадсон сказал это так буднично, так просто, что у Коннора перехватило дыхание. — Что? — переспросил он. — Я люблю тебя, — повторил Хадсон, не поднимая глаз от футболок, — Но это не значит, что ты можешь взять пять одинаковых черных футболок. Коннор рассмеялся — громко, открыто, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Три, — сказал он, — Я возьму три. — Две, — торговался Хадсон. — Три. — Две с половиной. — Так не бывает. — Ладно, три. Но ты будешь стирать их сам. — Договорились. Они продолжили собирать вещи, и Хадсон вдруг заметил старую фотографию на полке — Коннор с кем-то, кого Хадсон не знал. — Это кто? — спросил он, беря рамку в руки. — Бывший, — ответил Коннор коротко, — Давно. Не важно. Хадсон посмотрел на фото, потом на Коннора. Поставил рамку обратно на полку — лицевой стороной вниз. — Оставь здесь, — сказал он, — Нечего тащить прошлое в наше будущее. Коннор сжал челюсть, чтобы не разрыдаться. «Наше будущее» Хадсон сказал «наше будущее». — Хорошо, — ответил он, отворачиваясь, чтобы Хадсон не увидел его заслезившиеся глаза. К обеду они собрали три большие коробки и два пакета. Коннор стоял посреди почти пустой квартиры и чувствовал странную легкость. Не грусть — скорее облегчение. Он не оставлял ничего важного. Все важное было в коробках. И в Хадсоне, который стоял рядом и командовал, как лучше загрузить вещи в машину. — Ты мог бы и помочь, а не просто указывать, — сказал Коннор, поднимая коробку. — Я помогаю морально. — Твоя моральная помощь стоит пончиков. — Вообще-то пончиков с малиной. Или черникой. — Я куплю тебе пончики и с малиной, и с черникой, если ты заткнешься и возьмешь вторую коробку. — Две коробки? Ты меня эксплуатируешь. — Ты мой парень. Это мое право. Коннор остановился, поставил коробку на пол, подошел к Хадсону и поцеловал его. Долго, сладко, с привкусом утреннего кофе и обещания. — Я твой парень, — сказал он, отстраняясь, — Но это не значит, что я буду делать всю работу за нас двоих. — А что значит? — спросил Хадсон, чуть запыхавшись. — Это значит, что вечером, когда мы закончим, ты меня еще поблагодаришь. Хадсон поднял бровь. В его глазах загорелся знакомый огонек — тот самый, от которого у Коннора подкашивались колени. — Я мог бы отблагодарить прямо сейчас, например, — сказал Хадсон, шагнув ближе, и его рука скользнула по груди Коннора, задержалась на поясе джинсов. — Хадди, — Коннор перехватил его руку, сжал пальцы, — у нас три коробки, два пакета и машина, которая ждет внизу. — Пусть ждет. — И соседи, которые могут зайти. — Они не зайдут. — Хадсон. — Коннор. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Хадсон уже потянулся к пряжке ремня, но Коннор мягко, но твердо отстранил его руки. — Вечером, — сказал он, и голос его сел, стал низким, обещающим. — В нашей кровати. Я обещаю, ты не пожалеешь. Хадсон замер. «В нашей кровати» Не «в твоей», не «в моей». В нашей. — Ты меня дразнишь, — сказал он, и в его голосе слышалось плохо скрытое предвкушение. — Я обещаю, — повторил Коннор, поцеловал его в уголок губ и подхватил коробку, — А теперь — работай, Уильямс. Чем быстрее мы закончим, тем быстрее я окажусь в нашей постели. И в тебе тоже. Хадсон вздохнул, подхватил вторую коробку и пошел к выходу, бормоча что-то про невыносимых парней, которые умеют договариваться. В квартире Хадсона — теперь уже их общей — вещи разбирали почти до вечера. Хадсон командовал, куда поставить книги, куда повесить гитару, куда положить сценарии и журналы. Коннор слушал, иногда спорил, но в итоге делал так, как говорил Хадсон. Потому что Хадсон оказался прав: гитара лучше смотрелась у окна, а журналы удобнее хранить на нижней полке, чтобы не загораживать свет. — Ты невыносим, — сказал Коннор, вешая на стену постер с любимым фильмом. — Я гениален, — поправил Хадсон, поправляя рамку. — Я сказал «невыносим». — А я сказал «гениален». Мы оба правы. Коннор рассмеялся, обнял Хадсона со спины, уткнулся носом в его плечо. — Спасибо, — сказал он тихо, — За то, что позволил мне быть здесь. — Я не позволил, — ответил Хадсон, накрывая его руки своими, — Я позвал. Есть разница. Коннор поцеловал его в шею, потом в плечо, потом развернул к себе лицом. — Я люблю тебя, — сказал он, глядя в глаза. — Я знаю, — ответил Хадсон, — И я тебя люблю. А теперь — в спальню. Ты обещал. Коннор усмехнулся. — Терпение, Уильямс. — Ты обещал. — Я помню. Он взял Хадсона за руку и повел в спальню. В их спальню. С дурацким ночником, с двумя подушками, с одеялом, которое Коннор обязательно украдет ночью. — Раздевайся, — сказал он, останавливаясь у кровати. — А ты? — Я смотрю. Хадсон закатил глаза, но начал расстегивать рубашку. Медленно. Намеренно медленно, чтобы Коннор сходил с ума. — Ты специально, — сказал Коннор, чувствуя, как внутри разгорается огонь. — Конечно, специально, — ответил Хадсон, сбрасывая рубашку на пол, — Ты обещал мне вечер. А я хочу, чтобы ты запомнил его. Коннор шагнул к нему, обнял, прижал к себе, чувствуя тепло чужой кожи. — О, это будет незабываемо, — прошептал он. Он поцеловал Хадсона — долго, глубоко, обещая все, что тот хотел. А потом погасил свет. И дурацкий синий ночник остался единственным свидетелем их любви. Полумягкий свет рисовал на стенах причудливые тени, делая спальню маленьким уютным миром, в котором не существовало ничего, кроме них двоих. Коннор отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза Хадсону — карие, с темными ободками, сейчас почти черные от расширенных зрачков. — Ты не представляешь, как я хочу тебя, — прошептал Коннор, и голос его сел, стал низким, хриплым. — Представляю, — ответил Хадсон, и его пальцы вцепились в край футболки Коннора, потянули вверх, — Потому что я хочу тебя так же. Коннор помог снять футболку, отбросил ее куда-то в сторону, даже не глядя. Его руки уже скользили по телу Хадсона — по плечам, по груди, по животу. Он чувствовал, как мышцы напрягаются под его ладонями, как Хадсон дрожит от каждого прикосновения. — Ложись, — сказал Коннор, мягко подталкивая Хадсона к кровати. Хадсон послушно опустился на спину, глядя снизу вверх. Его глаза блестели в полумраке — в них было желание, доверие и что-то еще, что Коннор боялся назвать. Он просто знал — это было самое красивое, что он когда-либо видел. Коннор навис сверху, опираясь на локти, не касаясь — просто смотрел. Водил взглядом по лицу Хадсона, по шее, по ключицам, по груди. Опустился ниже, оставляя на коже дорожку из поцелуев — медленных, почти невесомых. Шея, плечо, ключица, сосок. Хадсон выгнулся, когда губы Коннора коснулись его соска, провел по нему языком, чувствуя, как тот затвердевает. Из груди Хадсона вырвался тихий, сдавленный звук — выдох, полный удовольствия. — Конни... — прошептал он, и его пальцы запутались в волосах Коннора, не направляя — просто держась. Коннор поднял голову, посмотрел на Хадсона. — Я здесь, — сказал он. Он поцеловал его в губы — мягко, почти нежно, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами. А потом спустился ниже. Живот, пупок, линия волос. Он чувствовал, как напряжены мышцы живота Хадсона, как тот задерживает дыхание в ожидании. Коннор нащупал край его штанов, потянул вниз — вместе с бельем. Хадсон приподнял бедра, помогая, и в следующее мгновение оказался совершенно голым перед Коннором, который все еще был в джинсах. — Нечестно, — выдохнул Хадсон, — Ты одет, а я... — А ты — самый красивый, — закончил Коннор, провел ладонью по внутренней стороне бедра, чувствуя, как Хадсон вздрагивает, — Я хочу смотреть на тебя. Он наклонился, поцеловал внутреннюю сторону бедра, потом выше, почти касаясь паха. Хадсон застонал — громче, откровеннее. — Конни, не дразни... — А если хочу? — Коннор провел языком по всей длине члена Хадсона, от основания до головки, слизывая прозрачную каплю смазки, — Ты такой сладкий. Хадсон не ответил — только зажмурился, закусил губу, пытаясь сдержать стон. Коннор взял его в рот — медленно, глубоко, чувствуя, как член упирается в небо, как пульсирует на языке. Хадсон выгнулся, пальцы вцепились в простыни. — Конни, я... — его голос сорвался, когда Коннор провел языком по уздечке, — Я сейчас кончу. Коннор отстранился, не давая кончить. Поднялся на локтях, глядя на Хадсона — растрепанного, раскрасневшегося, с приоткрытыми губами и мутными от желания глазами. — Не так быстро, — сказал он, — Я хочу, чтобы ты кончил, когда я буду внутри. Он быстро стянул с себя джинсы и белье, освобождая член — твердый, пульсирующий, с прозрачной каплей на головке. Хадсон смотрел на него жадным, голодным взглядом, облизнул губы. — Иди сюда, — сказал Хадсон, протягивая руки. Коннор наклонился, поцеловал его — грязно, глубоко, с языком, с покусыванием губ. Одной рукой нащупал смазку на тумбочке — они положили ее туда вчера, готовясь к этому моменту. — Ты готов? — спросил Коннор, глядя в глаза Хадсону. — Я готов с того момента, как ты переступил порог нашей квартиры, — ответил Хадсон. Коннор смазал пальцы, осторожно вошел в Хадсона — сначала один, потом два. Чувствовал, как тот сжимается вокруг, как напряжен, как горяч. — Расслабься, — прошептал Коннор, целуя Хадсона в шею, — Это я. Только я. Хадсон выдохнул, расслабляясь, и Коннор добавил третий палец, растягивая, подготавливая. Он искал нужную точку, и когда нашел — Хадсон вскрикнул, выгнулся, пальцами вцепился в плечи Коннора. — Там... — выдохнул он, — Пожалуйста, Конни, хватит. Я хочу тебя. Коннор убрал пальцы, нанес смазку на свой член. Приставил головку к входу, замер на секунду, глядя в глаза Хадсона. — Смотри на меня, — сказал он, — Я хочу видеть твои глаза, когда я войду. Он вошел медленно — дюйм за дюймом, чувствуя, как Хадсон сжимается вокруг него, как горячо и влажно внутри. Хадсон зажмурился на секунду, потом открыл глаза — и в них было столько доверия и любви, что у Коннора перехватило дыхание. — Там так хорошо… — прошептал Коннор, замирая, когда вошел до конца, — Ты чувствуешь, как я тебя хочу? — Да, — выдохнул Хадсон, обхватывая ногами талию Коннора, — Двигайся. Пожалуйста. Коннор начал двигаться — медленно, глубоко, чувствуя каждый миллиметр, каждое движение. Хадсон стонал — тихо, отрывисто, в такт толчкам. Его пальцы впивались в спину Коннора, оставляя красные полосы. — Быстрее, — попросил Хадсон, и Коннор подчинился. Он ускорился, вбиваясь в Хадсона резко, глубоко, почти грубо. Кровать скрипела, ночник горел синим цветом, а они смотрели друг на друга, не отводя взглядов. Коннор чувствовал, как напряжение нарастает, как член пульсирует внутри, как Хадсон сжимается вокруг него. — Я сейчас, — прошептал Коннор, наклоняясь к уху Хадсона, — Вместе? — Вместе, — выдохнул Хадсон. Коннор сжал член Хадсона рукой, двигая в такт своим толчкам. Хадсон кончил первым — с громким, протяжным стоном, выгибаясь навстречу. Его сперма брызнула на живот Коннора, на грудь, на простыни. И в этот момент Коннор почувствовал, как Хадсон сжимается вокруг него, это стало последней каплей. Он кончил с глухим, почти животным рыком, уткнувшись лицом в шею Хадсона, чувствуя, как сперма горячими толчками заполняет его. Их тела дрожали, дыхание сбивалось, сердца колотились в унисон. Коннор не двигался. Не мог. Лежал на Хадсоне, тяжело дыша, чувствуя, как их сперма смешивается у них на животах, как постепенно наступает расслабление. — Ты как? — спросил он, поднимая голову и глядя в глаза Хадсона. — Ахуенно, — ответил Хадсон, и его губы дрогнули в улыбке, — А ты? — Я в раю, — сказал Коннор, целуя его в лоб, в нос, в губы, — Ты — мой рай, Хадсон Уильямс. Он осторожно вышел, чувствуя, как Хадсон вздрагивает от потери. Лег рядом, притянул его к себе, укутывая в объятия. — Я люблю тебя, — сказал Коннор, уткнувшись носом в макушку Хадсона. — Я тебя тоже люблю, — ответил Хадсон, прижимаясь ближе, — И я рад, что ты переехал. — Я рад, что ты позвал. Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. — Конни? — тихо позвал Хадсон, уже почти засыпая. — М? — Ты не пожалеешь? — Никогда, — ответил Коннор, целуя его в макушку, — Никогда, Хадди. Ты — лучшее, что со мной случалось. Хадсон улыбнулся в его плечо и закрыл глаза.