Уроки любви

Директорская воняла кофе из автомата, дешевым освежителем воздуха и отчаянием. Серафим Сидорин, двадцать три года от роду, только что получивший диплом с отличием по специальности «учитель русского языка и литературы», сидел на шатком пластиковом стуле и пытался понять, какого хера он тут забыл. — Понимаете, Серафим Владимирович… — директор, грузная женщина с лицом уставшей овчарки, мяла в пальцах сигарету, хотя курить в кабинете было нельзя. Но ей, судя по всему, было насрать. — Одиннадцатый «Б». Золотое дно. Четыре предыдущих классных руководителя ушли в академ за полгода. Серафим моргнул. — В академ? В психушку, что ли? — В психушку, — устало подтвердила она. — Двое — с нервными срывами. Один — с подозрением на инфаркт. Последняя, Марина Эдуардовна, продержалась три недели и теперь пьет корвалол литрами. Осталась ставка классного руководителя. Никто не берет. Никто. Она посмотрела на него с такой надеждой, от которой становилось тошно. — Я молодой, — осторожно сказал Серафим. — У меня нет опыта. — У нас нет выбора. Пауза затянулась. Серафим вспомнил свою мать, которая работала в сельской школе и вывозила три класса одновременно. Он думал, что город будет легче. Он думал, что диплом с отличием что-то значит. Он думал много чего, но сейчас все эти мысли рассыпались, как дохлые тараканы. — Ладно, — выдохнул он. — Давайте ваше личное дело. Что там за звери? Директор пододвинула к нему серую папку. Потом вторую. Третью. Серафим насчитал двадцать семь фамилий. Директриса выделила несколько человек. — Это только самые неадекватные, — прокомментировала она, видя его лицо. — Остальные так, массовка. Но вы начните с Викторова. Серафим открыл папку с пометкой «Викторов Глеб Остапович» и сразу пожалел об этом. Страница была испещрена красными штампами, как венозная сетка на ногах алкоголика. «Изгой», «Социально опасен», «Психологическая диагностика не проводилась (отказ обследуемого)». Вкладыши от школьного психолога — каждый второй абзац с пометкой «требует вмешательства психиатра», «агрессия пассивного типа», «суицидальные высказывания». — Это что за херня? — спросил Серафим, ткнув пальцем в графу «Физическое развитие». Директор поморщилась. Рост — 174, вес — 62 килограмма. Два месяца назад было 65. Он не ест. Или забывает, или не хочет. Педагогический состав не рекомендует работать с ним один на один. За последний год он довел до слез трех учителей. Не кричал, не бил. Просто смотрел. Вы поймете. — Чего смотрел-то? — Как на кусок дерьма, извините за выражение. Серафим захлопнул папку. Зеленый еще, наивный, с дипломом, пахнущим типографской краской, он вдруг почувствовал, как в груди разрастается холодное, липкое предчувствие. Но отказываться было уже поздно. У него была квартира в ипотеку, мать, которая ждала, что сын «выбьется в люди», и гордость, которой он поперхнется еще не раз. — Когда первый урок? — спросил он с деланной бодростью. — Завтра. Восемь тридцать. Русский язык. Кабинет 217. И, Серафим Владимирович? — директор наконец закурила, не спрашивая разрешения. — Надевайте бронежилет. Шучу. Но аптечку с корвалолом лучше взять. Он не спал всю ночь. Серафим перебирал методички, скачивал тесты, продумывал ледоколы — эти тупые игры на знакомство, которые в 11-м классе воспринимаются как личное оскорбление. К трем часам ночи он забил и просто сидел на кухне, глядя, как за окном московской двушки медленно сереет небо. «Найду подход», — убеждал он себя. — «Я молодой, почти свой. Они поймут». Спорить с ним было некому. Разве что отражение в темном стекле, которое смотрело насмешливо и ничего не обещало. Первый урок был в 8:30. Серафим пришел за пятнадцать минут — в свежей рубашке, с папкой, в которой лежали распечатки с планом. Кабинет 217 оказался типичной убитой классной комнатой: парты с выцарапанными надписями «Здесь был Вася», доска, на которой кусок не стирался уже лет десять, и запах — дешевой тушки для волос, перегара и подросткового пота. Восемь двадцать пять. Никого. Восемь двадцать восемь. Заходят трое — две девки с безразличными лицами и один парень в худи, который даже не смотрит на Серафима. Восемь тридцать. В классе семь человек из двадцати семи. Серафим открывает журнал, собираясь отметить отсутствующих, и в этот момент дверь открывается с таким звуком, будто кто-то решил снять ее с петель. Входит Глеб Викторов. Серафим знал его по фотографии из личного дела — угловатое лицо, темные кудри, затравленный взгляд исподлобья. Но фотография была говном. Потому что в жизни это выглядело иначе. Он был слишком худым. Даже не так — он был неправильным. Черная явно не по размеру толстовка болталась на нем, как на вешалке. Руки в рукавах казались чужими — длинные, тонкие пальцы с обкусанными ногтями. Темно-каштановые кудри падали на лицо, и Серафим на секунду подумал, что парень мог бы быть красивым, если бы не этот взгляд. Взгляд был хуже всего. Карие глаза смотрели прямо на Серафима — без интереса, без злости, без хоть какого-то ебаного чувства. Как на мебель. Как на говно на асфальте. Как на пустоту. — Вы, — сказал Глеб, не здороваясь. Не спросил, кто такой. Просто констатировал факт, что в кабинете появилось что-то новое. — Доброе утро, — Серафим улыбнулся. Он готовился к этому. Он репетировал улыбку в зеркале, и она вышла почти искренней. — Садись, пожалуйста. Я ваш новый классный руководитель и учитель русского языка. Меня зовут Серафим Владимирович. Глеб остановился посреди прохода. Медленно, очень медленно он перевел взгляд с лица Серафима на его чистую рубашку, на заботливо отглаженные брюки, на папку с распечатками. А потом усмехнулся. Без звука. Просто дернул уголком рта, и Серафим вдруг отчетливо понял, что этот жест значит. «И ты туда же, мудак. Пришел спасать? Учить жить? Проваливай, пока не поздно». Глеб сел за последнюю парту у окна, достал телефон и демонстративно воткнул наушники. Остальные ученики — те семеро, что пришли — напряглись. Они смотрели на Серафима как на приговоренного к смерти. Кто-то даже покачал головой — едва заметно, мол, не связывайся, он того стоит. Серафим выдохнул. Сжал в кулаке мел, который намеревался использовать для доски, и разжал пальцы. — Итак, — сказал он громко, перекрывая безмолвную провокацию. — Открываем тетради. Тема сегодняшнего урока: «Образ лишнего человека в литературе XIX века». Глеб не шелохнулся. Наушники торчали из ушей белыми грибами. Серафим повернулся к доске и начал писать. Спина была прямой, голос — ровным, но где-то под ложечкой саднило. Он чувствовал этот взгляд в спину. Тяжелый, холодный, как ледяная вода за шиворот. «Лишний человек. Тот, кто не вписывается. Тот, кому нет места. Он умён, он талантлив, но мир отторгает его, потому что он — зеркало их собственных дерьма». Он написал это на доске и только потом понял, что написал. Черт. Ручка сама вывела. — Серафим Владимирович, а вы вообще знаете, на кого подписались? — спросила с первой парты девочка с фиолетовыми волосами. Серафим обернулся. Улыбнулся снова — на этот раз неискренне, но твердо. — Знаю. На отказников. За последней партой кто-то вытащил наушник. Совпадение? Вряд ли. — И как, — раздался тихий, почти безэмоциональный голос Глеба, — вы планируете нас перевоспитывать? Классным часом на тему «как стать успешным»? В классе повисла тишина. Слышно было, как тикают часы над доской. Серафим повернулся к нему лицом. Серафим Сидорин, молодой педагог с серо-голубыми глазами и крепкими руками, которые он пока не знал, куда девать, посмотрел прямо на Глеба Викторова, у которого под кожей проступали ребра и в глазах не было ни черта живого. — Я не собираюсь вас перевоспитывать, — сказал Серафим. — Потому что для этого надо сначала понять, кто вас сломал. А это не моя работа, это работа психотерапевта. Глеб замер. Всего на секунду. Но Серафим заметил — как дернулась его скула, как пальцы сжали край парты так, что побелели костяшки. — Так что, — продолжил Серафим, возвращаясь к доске, — открываем стихотворение Лермонтова. Страница 124. И не надо меня жалеть. Я сам подписался. В классе кто-то нервно хихикнул. Глеб надел наушник обратно. Но Серафим поклялся, что видел — уголок его губ дрогнул снова. На этот раз не в усмешке. Это был первый шаг в бездну. И они оба это знали.