Уроки любви

Вечер. Ранельная девятиэтажка на юго-западе Москвы, где запах подъезда состоит из трех нот: моча, дешевые сигареты и жареная картошка из соседней квартиры. Лифт не работает уже полгода — табличка «Не беспокоить» на его дверях давно стала частью интерьера. Глеб поднимался пешком. Шестой этаж. Три пролета по пятнадцать ступеней. Рюкзак за спиной весил почти ничего — тетрадка, пенал с одной ручкой, ключи. Он открыл замок, толкнул дверь квартиры и вошел внутрь. Квартира встречала его тишиной. Не той тишиной, которая бывает, когда все дома, но заняты своими делами. А той — когда никого нет. Пустота. Эхо собственных шагов в коридоре. Холодильник, который гудит, как больной зверь, и больше ни звука. Глеб скинул кроссовки, даже не развязывая шнурки. Просто выдрал ноги. Кинул рюкзак у стены. Прошел на кухню. На столе — вчерашняя тарелка с засохшими макаронами. Грязная кружка. Окурки в пепельнице — отцовские, вонючие, без фильтра. Глеб прошел мимо, даже не поморщившись. Он научился не замечать этот хаос лет в двенадцать, когда понял, что всем кроме него плевать. Холодильник внутри оказался почти пустым. Пакет молока, срок годности которого истек три дня назад. Два яйца. Полбуханки серого хлеба, начавшего покрываться «благородной» плесенью. Глеб достал хлеб, понюхал. Отрезал корку. Плесень он срезал ножом — аккуратно, не потому, что боялся отравиться, а потому, что привык делать всё правильно. Даже когда никого нет. Яйца он сварил вкрутую. Поставил таймер на телефоне — ровно десять минут. Пока варились, налил себе чай из заварника, который помнил еще бабушку. Бабушка умерла, когда Глебу было девять. После нее в этой квартире что-то сломалось. Не чайник. Не проводка. Что-то другое, то, что нельзя починить. Он сел за стол один. Яйца очистил, посолил, разрезал пополам. Хлеб намазал маслом — масло нашлось на полке, воняло холодильником, но есть можно. Жевал медленно, без аппетита, просто потому, что организм требовал калорий. Пятьдесят девять килограмм — это достаточно мало для его роста. Но чувство голода давно притупилось, превратилось в фоновый шум, как гул трансформаторной будки за окном. Закончив, он помыл тарелку. Одну. Поставил сушиться. Выключил свет на кухне и пошел в свою комнату. Комната Глеба была похожа на него самого — аскетичная, замкнутая. Обои в цветочек, оставшиеся от прошлых жильцов. Старый письменный стол, на котором ноутбук — рабочий, купленный на деньги с подработки в доставке. Кровать, застеленная серым одеялом. И окно. Окно было заклеено скотчем. Квадратный метр стекла, разбитого еще в прошлом году. Кто разбил — отец, когда был в очередном запое, или сам Глеб, случайно запустив чем-то, он уже не помнил. Важно было другое: скотч держал. Скотч не давал холодному воздуху с улицы задувать в комнату. Скотч был надежнее любого взрослого, которого Глеб знал. Он сел за стол, включил ноутбук. Дождался, пока тот загрузится. Открыл ютуб. В поисковой строке набрал: «Астрономия. Лекция. Черные дыры». Нашел канал какого-то усатого мужика с голосом, похожим на гул церковного органа. Мужик рассказывал о сингулярности, о горизонте событий, о том, что внутри черной дыры время и пространство меняются местами. Глеб слушал, подперев голову рукой. Локоть упирался в стол. Рукав школьной жилетки задрался, обнажая запястье. Синяки за день стали фиолетовее — к вечеру они всегда проявлялись ярче. Он не смотрел на них. Он смотрел на экран, где усатый мужик рисовал схемы гравитационного коллапса. Этот голос не предавал. У этого голоса не было жалости, не было презрения, не было той сладкой фальши, которой кормят «трудных подростков» школьные психологи. У этого голоса была правда: черные дыры не выбирают, кого поглощать. Они просто есть. Как и он. Мать вернется только утром. Она работает в ночную смену на складе — собирает заказы, наматывает километры по бетонному полу, пока Глеб сидит в своей комнате и слушает про устройство вселенной. Они почти не пересекаются. Иногда он оставляет ей записку на холодильнике: «Еда в кастрюле». Иногда она оставляет ему деньги на тумбочке — тысячу-другую на неделю. Отец... Отец был где-то в зале. Или на кухне. Или не было его вообще. Глеб не проверял. Он научился не проверять. Потому что если отец был трезвый — он молчал, сидел в кресле и смотрел телевизор, не замечая сына. Если пьяный — он мог заговорить. И эти разговоры всегда заканчивались плохо. В прошлый раз отец поймал его за руку. Прямо здесь, в комнате. Схватил за запястье и сжал так, что Глеб не мог дышать. «Ты чё, мать, уроки не сделал? Ты чё, скотина, в телефоне сидишь?» А потом отпустил так же внезапно, как и схватил, и ушел досыпать на диван. Синяки остались. Как напоминание. Как клеймо. Как правда. Глеб потер запястье пальцами — привычка, которая появилась давно. Синяки не болели. Они просто были. На ютубе мужик переключился на тему экзопланет. Глеб закрыл глаза. Слушал. Голос звучал ровно, убаюкивающе, как радиопомехи. «Расстояние до ближайшей экзопланеты — четыре световых года. Если отправиться туда на современном космическом корабле, потребуется шестьдесят тысяч лет...» Шестьдесят тысяч лет. До места, где его никто не тронет. Глеб усмехнулся. Он не проживет и шестидесяти, а туда — шестьдесят тысяч. Хорошая шутка. Вселенная — отличный комик. Он открыл глаза, посмотрел на заклеенное скотчем окно. За стеклом — вечерний двор, детская площадка, качели, на которых давно никто не качается. Фонарь мигает, как будто ему тоже плохо. Глеб выключил ноутбук, лег на кровать, уставился в потолок. Наушники он надел, но музыку не включил. Просто сидел в тишине, которая была громче любого звука. «Завтра опять школа», — подумал он. — «Опять этот новый — Серафим Владимирович. Серафим. Какое имя дурацкое. Как у попа». Он вспомнил, как учитель смотрел на его запястье. Как замер. Как побелел. Как будто увидел привидение. Глеб тогда испугался — не того, что его заметили, а того, что в этом взгляде было что-то, чего он не умел читать. Не жалость. Не отвращение. Что-то другое, отчего стало не по себе. «Вали ты, папенькин сынок». Он сказал это, чтобы уничтожить. Чтобы поставить стену. Чтобы этот чистый, выглаженный, пахнущий хорошей жизнью человек понял: здесь ему не рады. Здесь вообще никому не рады. Но почему-то до сих пор в голове крутилось лицо Серафима. Серо-голубые глаза. Крепкие плечи под белой рубашкой. И этот взгляд — когда Глеб сказал «вали», а он не ушел. Не ушел. Глеб перевернулся на бок, подтянул колени к груди, обнял их руками. Поза эмбриона. Поза, в которой он засыпал последние десять лет. Поза, в которой легче не чувствовать, как ребра выпирают из-под кожи. Наушники играли тишину. Где-то в другой части Москвы, в другой квартире, пахнущей чаем и школьными тетрадями, Серафим Сидорин сидел за своим столом и перебирал классный журнал. Электронные журналы. Серафим ненавидел электронные журналы — они были бездушными. Но бумажный вариант, пыльный и мятый, который ему дали «для ознакомления с личными данными учащихся», трогать было не то что неприятно, а страшно, не дай бог рассыпется прямо в руках. Он листал страницу за страницей. Фотографии. Адреса. Номера телефонов родителей. Телефоны были почти у всех — мамы, папы, иногда бабушки. Почти у всех. Викторов Глеб Остапович. Адрес: ул. Южнобутовская, д. 17, корп. 2, кв. 64. Телефон матери: +7... Отец: не указан. Серафим посмотрел на адрес. Южнобутовская. Спальный район. Панельные девятиэтажки. Магазины на первых этажах. Площадки с ржавыми качелями. Место, где дети вырастают быстрее, чем должны, и взрослеют, даже не успев почувствовать себя детьми. Он закрыл журнал. Потом открыл снова. Потом закрыл. — Интересно, какой у него дом, — сказал Серафим вслух, в пустоту своей однушки. Он представил квартиру, где Глеб живет. Представил старые, облезлые обои, разбитое окно, пустой холодильник. Представил мальчика с темно-каштановыми кудрями и карими глазами, который сидит один на кухне и ест вчерашние макароны. Представил — и ему стало физически больно. Он не знал. Он не знал, какой у Глеба дом. Он не знал, есть ли у Глеба вообще место, где он может быть в безопасности. Он не знал ничего — только адрес в журнале, синяки на запястье и пустой взгляд, который говорил громче любых слов. — Я узнаю, — сказал Серафим тихо. — Я обязательно всё узнаю. Он закрыл журнал, выключил свет и лег спать. Но уснул не сразу. Долго смотрел в потолок, слушая шум соседского телевизора за стенкой, и думал о том, что некоторые двери открываются не с первого раза. А некоторые не открываются вообще — потому что за ними никого нет. Но он попробует. Он обязательно попробует.