Ирония судьбы

— Она в принципе не знает, что на свете бывают дети. Она уверена, что они появляются на свет взрослыми, согласно штатному расписанию, с должностью и окладом.

 

Служебный роман. реж. Эльдар Рязанов, 1979 г.

  Темнота не была приятной, она не стала желанной сменой декораций после вечера на слишком ярко освещённой арене, она не была хотя бы немного успокаивающей, зато нагоняла воспоминания обо всех худших моментах жизни. Глаза не резало — и ладно. Видимо, Миша просто не мог получить что-то хорошее, не расплатившись за это мотком нервов. Надо было запомнить за столько-то лет, но он почему-то продолжал надеяться. Надеяться и считать, что ранняя мужская смертность от сердечно-сосудистых заболеваний обойдёт его стороной.   Не то чтобы Мишу прямо сейчас действительно волновало хоть что-то из этого: шум сменился звенящей тишиной, холод катка — жарой, за которую он сам нёс ответственность (надо было пальто снять, хотя мысль эта его посетила слишком поздно), а хаос финала фигурного катания в женском одиночном разряде на Олимпиаде 2050-го года не оставил ничего, кроме ужаса.   Праздник спорта, чтоб его.   — Я знаю, что ты там! Go away and leave me alone now! I've already told you everything...   Ого, ребёнок-экстрасенс, как здорово. Один астроном, другая, видимо, пойдёт гадать на кофейной гуще после сегодняшнего кошмара, третий сказал, что станет юристом. Наша семья может и небольшая, но мы все с серьёзными психическими отклонениями!   Исследователь чёрных дыр, гадалка, будущий президент Соединённых Штатов, и все они наполовину Илья Малинин. Не то чтобы Миша ожидал от своих детей чего-то другого, он любил их в любом случае, каждую секунду, но лёгкими они не были никогда. В этом вся суть, наверное: твои дети — это люди, наполовину являющиеся тобой и наполовину — твоим любимым человеком. Просто в Мишином случае имел место один нюанс.   — Ты же знаешь, что у меня есть запасной ключ?   — Уходи! Иди лучше к Роме. Можешь...   Попытка едкого ответа прерывается громким всхлипом. Она под дверью сидит, что ли? Ну хоть не топится в душе — уже хорошо. Малые радости и всё такое.   — Не хочешь — не надо, значит, тут посижу, — мирное предложение должно сработать, а на случай, если что-то пойдёт не так (в их нынешнем положении было не так примерно всё, но об этом Миша старался не думать), у него была пачка Kinder-шоколада, ждущая своего часа в кармане пальто, для утешительного подпихивания под дверь.   Сидеть, прислонившись спиной к этой самой двери посреди коридора, неудобно: она слишком твёрдая, пол тоже, а Мише больше не двадцать лет — время, когда можно было позволить себе и своей заднице такие испытания, давно прошло. Но кто и когда его спрашивал? Правильно, никто и никогда.   На какое-то время тишина возвращается, её нарушают только приглушённые всхлипы по ту сторону двери. Звук совершенно дикого, аномально быстрого сердцебиения, отдающегося даже не в уши, а будто во всю голову разом, он в расчёт не берёт. Время растягивается в странную, жидкую субстанцию, словно не пара минут прошла, а две вечности, словно от катастрофы их отделяет не полтора часа, а двадцать лет, будто они застряли в слишком густом креме для тортов из столовой в соседнем здании. Какая ирония, какой вздор и какой же, блять, невыносимый кошмар.   Чтобы отвлечься и занять чем-то руки, приходится пожертвовать одной шоколадкой. Картонная упаковка поддаётся легко, так что Миша вытряхивает сразу несколько на руку, а потом не глядя просовывает одну в щель между дверью и полом.   — Спа... спа... сибо.   Возможности научиться адаптироваться к детским слезам в жизни Миши присутствовали в избытке — все трое плакали так же, как это делал Илья. Кажется, высшая сила, ответственная за воспитание, дала ему возможность разработать инструкцию для вытирания щёк и носов ещё до появления на свет первого человека, сочетающего в себе их с Ильей гены. Все они, конечно, делали это по-разному: тише или громче, но во всех случаях успокаиваясь гораздо быстрее, чем их отец.    Рома вообще был единственным человеком в Мишиной жизни, который тут же начинал зевать. Илья был уверен, что это последствие детской привычки кусаться сразу после или во время перерыва на поплакать между складыванием башни из кубиков и чтением книжки, которая, в свою очередь, происходила из ещё более отдалённого периода прорезывания зубов. Кусаться в двадцать три года не очень прилично (по крайней мере если вы не практикуете БДСМ в это время), а манера открывать рот осталась. Миша понятия не имел, правда это или нет, но теория получилась забавная. На Рому ложилось хорошо.    Двадцать три года, почти двадцать четыре, если быть точным. Ещё немного — и можно будет отметить четверть века родительства. Какая странная мысль. Он был отцом дольше, чем не был, и маленькие чудища совсем скоро станут не их проблемой, а ярлык «отца» будет отброшен в сторону, если конечно Илье в голову не ёбнет очередная гениальная идея.   Упаси Господь. Нужно будет браслет от сглаза купить, а лучше два. Нет, три.   Маленькие чудища с недавних пор перестали умещаться в эту категорию окончательно. Миша почувствовал это, когда младший из них достиг фазы пубертата, именуемой «я вас всех ненавижу, эссе писать не буду, математика приличным людям не нужна и вообще вы меня позорите, я с вами ужинать не стану, но чуть что прибегу посреди ночи реветь папе в больное плечо». То есть почувствовал Миша, переход к этапу, на котором никто из них уже не был ребенком в полной мере.    Дети, разделяющие половину ДНК с Ильей Малининым, не быть чудовищными не могли по определению, но Миша их так называл не серьёзно, для поддержания здоровой семейной обстановки — и очень любя.   Уловить невидимый сдвиг в домашней атмосфере, предвещающий начало новой эры, было несложно. Илья правым коленом дожди предсказывал — вот это был куда более полезный навык. А понять, что дети вырастут быстро и вырастут похожими на своего отца, причём именно отца, носившего в их профессиональной среде статус местного городского сумасшедшего, нужно было примерно в тот момент, когда дорогой муж (ещё нет), любовь всей его жизни (уже да), луч солнца в ледовом царстве, самый красивый человек в мире и идиот, продолбавший время приёма оральных контрацептивов, протянул ему положительный тест на беременность и принялся реветь.   Просто для фиксации фактов: ревел он тогда почти так же, как сейчас ревела его дочь через дверь от Миши. Разве что гормональный фон у Ильи был другой, а у Миши не было утешительных шоколадок. Только мысли о том, успеет ли он высчитать, сколько ему осталось до химической кастрации.   Илья тогда ещё планировал выпрыгнуть в окно третьего этажа и «закончить свои страдания, избавив себя и всех остальных от позора». Пришлось его ловить, удерживать силой и терпеть пинки, чередующиеся с попытками откусить Мише руки. И после этого ему ещё хватало наглости что-то кричать про то, как Рома на него не похож. Ага, конечно. У Миши есть боевые шрамы, которые можно использовать в споре как доказательства обратного.   Планировал закончить страдания и избавить всех от позора.   Блять.   — Сим! Ты же не беременна? Да? — Вопрос получается какой-то странный: сначала он говорит слишком громко, а потом переходит почти на шёпот, как будто если вслух произносить слишком громко — призовёшь особенно пронырливого репортёра или правда спровоцируешь попытку покончить с собой.   Нет, это сложно, конечно, будет — с высоты второго этажа прыгнуть и убиться надо уметь. Но она же умеет. Миша на самом деле думал, что главная её проблема как раз в этой абсолютно непробиваемой уверенности, в том, как она думала, что может сделать что угодно, если будет достаточно упрямой. Откуда это только взялось?   Ответа ожидаемо не следует, а компанию его хреновым шуткам составляют только приглушённые рыдания по ту сторону проклятой двери, смешивающиеся с кучей мыслей, заполняющих пребывающую в хаосе бытия голову, и ёрзание костлявой задницы прямо за спиной.   Держать оставшиеся в руках шоколадки смысла нет, так что, выждав ещё минуту, он подсовывает следующую. А когда она, наполовину лежащая по ту сторону двери, тихонько исчезает, медленно утянутая Серафимой, Миша кладёт на пол следующую. Три скормлены, осталось пять. Победа есть победа.   — Thanks, — в этот раз ответ чётче и не требует дополнительной расшифровки, того и глядишь придётся отменять предупреждение о потопе на этаже, если конечно сегодня вселенная сжалится над его бедным ребёнком хоть в чём-то.   — Never mind.   Шуршание по ту сторону становится громче, и через пару секунд он с удивлением обнаруживает слева от себя бордовый ноготь, потом ещё два, а затем появляются и четыре пальца, просунутые через щель между дверью и полом. Хорошо, что в коридоре ковролина нет, и благослови Господи, тонкие девичьи руки.   Положение, и без того намекающее на то, что завтра он будет умолять о смерти и массажере для спины, становится только неудобнее, когда маленькая проныра заканчивает разведку и пытается ретироваться. Приходится выгнуть руку, чтобы перехватить её на полпути, да ещё ухитриться ничего ей не отдавить. Хватит с них травм и увечий на одну ночь. Прошлые до сих пор не пересчитали, а завтра их и без Мишиной помощи станет только больше. Как минимум психологических. Эту часть он и в прошлый раз отлично запомнил.    — Daaaaad, I want more, — подкармливание шоколадом работает после падений с велосипеда, когда надоедливый младший брат лезет под руку, и, видимо, для лечения ушибленной гордости после провала олимпийских масштабов. Как здорово знать, что даже спустя столько лет родительство может преподносить новые открытия.   Кстати, шоколадки Мишины отпрыски выпрашивали в манере, скопированной и заученной у производителя: даже брови домиком складывали так же. Особенно удачно выходило у двух третьих охотников за вкусностями, которым достались Илюхины глаза. Миша на это, конечно, не вёлся. Ну, только если иногда.   Господи, угораздило же связать жизнь с Ильей Малининым. Мало того, Мишу угораздило посодействовать появлению на свет Божий ещё трёх людей, наполовину являющихся Ильей Малининым. Технически они, конечно, были и наполовину Мишей, но в двух случаях из трёх, кажется, имело место непорочное зачатие или любой другой вид размножения без участия второго родителя. Был, конечно, кейс Ромы — идеального ребёнка, сочетавшего в себе всё лучшее, что было в Илье: внешность и нос (у всех детей был нос Ильи, и Миша всегда этому тайно радовался — у Ильи был отличный нос), и всё лучшее, что было в Мише: характер, бесконечное терпение и настойчивость, не переходящая в совершенно неразумное восприятие реальности, в которой для получения желаемого можно было просто долбиться об лёд с достаточным упорством.   Но Рома вообще был феноменом отдельного порядка. Миша иногда, грешным делом, размышлял о том, как чудно вышло — их случайный залётный ребёнок доставлял меньше всего проблем и оказался самым спокойным человеком в мире. Видимо, от того, что истратил заложенный в молодых родителях на его воспитание запас нервов ещё до фактического появления на свет.   Или это было влияние на плод Снуп Догга, лимит на общение с которым Илья исчерпал в первом триместре. Было решено, что ребёнок — их удивительный, прекрасный, ангельский ребёнок, посланный за все немногие хорошие дела и усыпивший родительскую бдительность в достаточной степени, чтобы Илья решил, что хочет ещё детей, — этот самый идеальный ребёнок на свете (если вы хотите услышать мнение его непосредственного создателя) был похож на Мишу как минимум характером. На Илью тоже был похож, но это было ожидаемо: красивых людей должно быть много, а он свою мини-копию выстрадал и на её алтарь карьеру положил. Или что-то в этом роде — он не очень хорошо помнил точную формулировку и процент драматизма, в неё добавленный. Надо было с диктофоном за Ильей ходить, когда они привезли ребёнка знакомиться с семьёй, оставшейся за океаном: он тогда на нервах много смешного выдавал.   Правда, как только Илья принял волевое решение растолкать Мишу посреди ночи, разрыдаться и сообщить между приступами икоты, что Миша должен его немедленно бросить, потому что ребёнок у них неправильный и на Мишу совсем не похожий, а значит, точно не его, а значит, Миша должен их бросить, или ребёнок неправильный, но всё-таки Мишин (а чей, блять, ещё — они две недели подряд каждый день слушали, как шестимесячный младенец похож на его троюродного деда, отошедшего к праотцам лет за тридцать до Мишиного появления на свет), а значит, его у Ильи заберут, потому что он плохо на него влияет, — стало не смешно.   Вообще не смешно. А когда Илья дошёл до стадии, на которой нужно остановиться и начать гипервентилировать, чтобы не ублеваться до смерти из-за диких рвотных позывов, ситуация и вовсе перешла в разряд критических.   Как бы там ни было, Рома выглядел как почти полная копия его производителя и в этикетке не нуждался — словно на 3D-принтере печатали, разве что глаза у версии 2.0 были карие. Самые красивые глаза в мире для самого красивого ребёнка в мире, если вам интересна оценка Ильи Малинина. По оценкам Михаила Шайдорова, характер этот всё же был не его: не было в нём никогда столько невозмутимости и принятия. Временами Рома был таким удивительно спокойным, что Мише, пропустившему многие и многие события его жизни в первые годы, казалось, что Илья был прав и ребёнка и впрямь подменили феи. Или лепреконы. Или во что бы там ни верили американцы.   Всё это, конечно, были глупости, которые Илье можно было простить, списав на постнаркозные отходняки. Миша там был, пребывал в твёрдом уме, трезвой памяти и абсолютном ужасе. Никаких фей, ворующих младенцев, в Ромин день рождения не наблюдалось, только уродский синий халат, в который одели его отца (в смысле Мишу, а не того отца, который потом видел лепреконов), трясущегося как не вовремя оторвавшийся от дерева осенний лист.   Но с реальностью спорить было бесполезно: в девяноста девяти процентах случаев из ста казалось, что родился у них буддист или, скорее, Будда. Возможно, даже Будда отказался бы от своих идей, получив тарелкой супа в лицо от младшей сестры, потому что «он ест слишком правильно», а Рома только плечами пожал и спросил, можно ли уже есть наггетсы, если суп закончился не по его вине. Нет, это точно не Мишин характер: он после этой выходки переодел одного ребёнка, оставил другого думать о своём поведении в одиночестве и без обеда, потом заперся в кладовке, методично долбился головой о стену минут десять и только после этого пошёл успокаивать истерящего Илью.   Дети — это цветы жизни! Ага, как же. Разве что цветы, которые уложат на его раннюю могилу.   Как после этого они вообще решились обзавестись третьим ребёнком? Сказочная сила волшебных наггетсов-динозавров, не иначе. По крайней мере, пока в доме есть дети, они могут оправдываться их желаниями и не покупать нормальные, скучные наггетсы, похожие на те, которые едят такие же скучные взрослые.   Миша эти наггетсы заслужил и выстрадал самолично на стадии прикорма. Ещё первого прикорма, хотя, конечно, «просраться им дал» согласно меткому замечанию его свекрови — совсем не Рома. Татьяна Валерьевна была права, конечно, но с первенцем они, «два малолетних дебила» (согласно мнению Мишиного свёкра), по очевидным (для всех и каждого, у кого есть глаза) причинам носились как дураки с писаной торбой. Илья даже календарь завёл, отмечал недели между новыми продуктами, упоролся по каким-то органическим пюрешкам из фермерских овощей. В общем и целом — развлекался как мог. Миша отождествлял этот процесс с личностью Ильи Малинина, не блиставшей адекватным отношением к реальности в свои лучшие дни и ставшей иллюстрацией к выражению «шизеет в декрете» в дни не самые лучшие. Конечно, только по Мишиному мнению. Илья этот период вспоминал как один из лучших в жизни — наверное, от того, что возможность каждый день спать до обеда, а потом завтракать пирожными в два часа дня, болтая по телефону с непутевым мужем, бросившим их одних, пошла на пользу его расшатанной нервной системе.    — Ты катайся, катайся, Миш, мы за тебя ещё кусочек чизкейка съедим.   Прикорм был даже не худшей частью, и вообще Мише было грех жаловаться, даже если чизкейка до конца сезона ему было не видать. Он так всегда и говорил, даже на приеме у психотерапевта. Потом выслушивал нотации, которые не должны были звучать как нотации, о том, что у него позиция неверная, но на своём стоял.    Ага, неверная, как же.   Это не Миша пропустил два сезона в расцвете своей карьеры, чуть не сдох пару раз, был брошен с новорожденным ребёнком в одиночестве, потому что ему никто не позволил бы познавать радости жизни, обеспеченные новым семейным статусом; вытерпел нескончаемый поток дерьма, льющийся на него в СМИ: сначала из-за проёбанной Олимпиады, потом из-за снятия с чемпионата мира (прокомментировать своё решение не могу, простите, я был вынужден отказаться от участия, так как весь март безудержно рыдал часов по семнадцать в день с перерывами на проблеваться, и никто из вас на самом деле не хочет слышать ничего об этом так же, как я не хочу об этом говорить), а потом из-за того, кого они в шутку начали называть Квадкидом, который был так же известен как Квадпупс, который позже стал Романом Шайдоровым, который ещё позже стал тем, кто тезисно объяснял Мише в четыре года, почему он должен начать завязывать коньки сам: «только папе не говори, что я тебя попросил, а то он плакать будет и обниматься опять полезет». В общем, Мише очевидно повезло больше. Даже если иногда казалось, что это совсем не так.   Долбился об лёд после перерыва на сделать настоящего отдельного живого человека — Илья. В больнице лежал с обезвоживанием из-за того, что в организме не задерживается примерно ничего, — тоже Илья. Он же блевал желчью несколько месяцев, потому что больше было нечем, пока Миша успевал разве что кормить его бульоном от супа с ложки и хреново утешать между приступами рвоты, сменяющимися приступами рыданий. О! Личность свою пересобирал, когда из жизни пропала самая важная её часть, — тоже Илья, как можно забыть?    Все позиции в карточке для игры в лото совпали? Бинго, бинго, бинго!   Но Мише тогда было непросто, конечно. Это ведь так сложно — совмещать карьеру успешного профессионального спортсмена и родительство. Так сложно выиграть чемпионат мира, когда главный соперник, по твоей же, сука, вине не может простоять на льду дольше трёх секунд, не пизданувшись, а потом говорит, что не знает, хочет ли возвращаться в спорт вообще. Его психотерапевт тогда говорил, что это чувство вины и синдром самозванца, а ещё что обесценивать свой опыт и негативные эмоции плохо. Миша говорил, что это херня какая-то.   Он бы с удовольствием выбрал поменяться с Ильей местами. Не раздумывая ни секунды. Жалко только, волшебного способа забрать всю боль у человека, которого ты любишь, учёные не изобрели, так что Мише оставалось лишь целовать сонного Илью, отходящего от наркоза, в нос и держать за руки, пока он порывается показать новорожденному «Как приручить дракона».   — Это культура, Миш, как ты не поймёшь, к ней приобщать надо сразу!   В такие моменты неважным становилось примерно всё. Миша бы раз десять умер, только чтобы этому придурку, накупившему ребёнку кучу игрушек и одежды с лошадками, ничего больше не причиняло боль. Зато придурок, ни то преисполнившийся от вида Мишиной бледной рожи за стеклом в операционной, ни то переваривающий резкий приток гормонов в голову, решил, что ему всё пиздец понравилось: десять из десяти, даже кормят неплохо, интерьер в палате удачно дополнит ваш спящий на полу муж.   Восторги и потом не сменились разочарованиями. Ожидаемыми, надо сказать, разочарованиями, потому что стать отцом в двадцать один год и открыть в себе желание катать по парку коляску пять часов в день вместо того, чтобы ставить мировые рекорды, в перерывах между слизывая со своего парня текилу, мог далеко не каждый. А Илья вот смог.    Смешнее всего было то, с каким усердием он отнёсся к новой роли — усердием, будто вовсе не свойственным человеку, подписавшему ещё во втором триместре с HBO контракт на пару миллионов долларов с правом снять эксклюзивный документальный фильм о его возвращении на лёд.   — Не переживай так, я же не побегу на каток через неделю, я побегу через две! Вернусь и продолжу, как будто и не было ничего! Миш, да ладно, это не может быть так сложно.    Никуда он, конечно, не побежал, а на катке впервые уже будучи отцом оказался только через месяц, Мишиными усилиями. Ночью. Хотя они тогда сексом занимались, а не катались по-настоящему, но это детали.   Это вообще было одно из главных его воспоминаний об Илье. Не из-за секса конечно: секс был хреновый, а они уставшие, к тому же в ситуации, когда ваш партнёр девяносто процентов времени скачет между «ты можешь вообще представить, что я сделал целого человека? Миш, я его сам сделал! Ахуеть» и «не смотри на меня, у меня шрам на животе уродский и растяжки», концепция удовлетворения сводится к немного другим вещам. Но момент всё равно был важный, он у Миши стоял в голове рядом с тремя воспоминаниями о рождении детей и тем проклятым синим халатом, в который его каждый раз одевали. Синий халат и синие, почти прозрачно-голубые глаза, смотрящие на него сквозь стекло, в дни, когда в мире для Миши появлялось на одного самого важного человека больше.   У Ильи тоже такие воспоминания были, хранимые с особой бережностью и вниманию к деталям, он их называл «причины хотеть трёх до тридцати». Особенно выделялись несколько самых важных: три раза, когда Миша (гордо именуемый мужем) стоял в смешном халате, получившем статус самого уродливого наряда для детского дня рождения, с «перекошенным ебалом»; первый день Ромы на льду; и целый калейдоскоп событий, которые менялись местами в топе в зависимости от сезона, времени года, настроения, погоды и количества тайно съеденных кусков пиццы. Воспоминаний о детях, конечно, было бесконечно много, хотя некоторые все-таки обладали эксклюзивным статусом. Миша предполагал, это от того, что некоторые из них, как, например, Рома на катке, в первую очередь были моментами, рассказавшими Илье что-то важное о нём самом. Надевайте маску на себя, а потом на ребёнка, или как там в самолетах говорят.   Гораздо позже, через несколько лет, это станет достоянием общественности, когда Илья, отвечая на вопрос в интервью, вдруг разоткровенничается и скажет: «Я думал, что сразу встану на коньки и вернусь на лёд, но потом я его увидел и понял, что это мой ребёнок, он полностью от меня зависит, никого больше не знает, только меня. Как я его брошу одного? И какое-то время я думал, что вообще больше не вернусь, что прыжки и катание мне теперь не так интересны, потому что я всего уже добился. Но потом мы водили его на каток, когда он только научился ходить, и мы с Мишей держали его за руки, он смеялся, и я вспомнил, каково это — получать радость от того, что ты на льду. Как будто мне снова шесть, я пытаюсь катиться спиной и падаю, а мне хочется снова и снова пробовать, я опять падаю, но это не страшно совсем, только весело. Тогда я понял, что я ещё вернусь и всем покажу, кто я». Но это будет потом и забудется, как забывается многое, оставшись лишь их безоговорочным владением, уложенным в коробку воспоминаний.   В любом случае хорошие и позитивные моменты, вытеснившие из головы всякие ужасы, этих ужасов не отменяли, что бы там Илья ни говорил. А с прикормом они на ура справились в первый раз за счёт Роминого слоновьего терпения. Его кормили противным пюре из брокколи — он ел брокколи; кормили пюре из морковки или картошки — и он ел их. Только с перетертым кабачком вышла осечка: порция получилась больше нужного, и ребёнок, недолго думая, ухитрился съесть всё, а потом до конца дня блевал и пребывал в состоянии крайнего расстройства.   Илья, конечно, пребывал в состоянии расстройства вместе с ребёнком. Эти двое целый год провели как слипшиеся пельмени, потому что новоиспечённый отец наотрез отказывался выпускать своего идеального Квадпупса из рук. У них даже прорезывание зубов совпало: Рома страдал и жевал охлаждённые грызунки, пока Илья страдал и ел суп-пюре после операции по удалению нижних зубов мудрости (пюрешки для прикорма тоже подъедал, кстати, на пару с Мишей, у которого оправдания в виде швов во рту не было, зато открылась тяга к сочетанию яблоко-груша, персику и даже тыкве из стеклянной баночки с круглым лицом очаровательного младенца посередине). В общем, полная синхронизация всех членов семьи.   В любом случае, их первый опыт жизни с крошечным человеком, пока что не умеющим жевать, но старательно пытающимся научиться, был успешным. Исключая покрытую полупереваренным кабачком одежду, отделались они лёгким испугом. Кабачку в рационе пришлось временно переехать в категорию отвергнутых продуктов, зато брокколи Рома признал самой вкусной едой на земле.   Брокколи. Из всех существующих продуктов. Отварная брокколи.   Жизнь младенцев в принципе была сложной, а жизнь Ромы, застрявшего наедине с Ильей, иногда и вовсе походила на сцену из пьесы театра абсурда. Миша, грешным делом, подумывал, что бедный ребёнок не будет выпущен из рук никогда (список лиц, которым была оказана великая честь взять драгоценное дитя Ильи Малинина на руки, был неприлично коротким, включал в себя трёх человек помимо него самого, и даже Миша туда попал не сразу). Идея вытрахать Илье мозг, а заодно и все дурные идеи, работала безотказно, но нельзя же вечно применять такие методы. Когда он весь первый месяц вскакивал по ночам и стоял над спящим ребёнком с зеркалом, потому что боялся его нечаянно сломать, волшебный секс на катке сработал, только вот решение перегнуть Илью через бортик (который мог быть опционально заменён на любую другую поверхность) не могло избавить их от каждой сложности, вызванной родительством.   Как, например, секс не мог бы решить проблему сдвига Ильи на здоровом питании и аннулировать его любовь к походам на фермерский рынок по воскресеньям. Вопрос преобладания в рационе яиц органических супер-куриц, противных помидоров (нелюбовь к ним детям явно досталась от Миши) и полного отсутствия сладкого их очень самостоятельный пупс решил во время празднования своего (и Мишиного тоже, что уж там) первого четвёртого июля. Залез на стол, добрался до бургера, вытащил из него котлету, запихнул в рот и познал вкус жареной на литре совсем не органического масла говядины, не имеющей никакого отношения к экологически чистым фермерским животным.   Девятимесячный любитель «кушать коровку» — один, двадцатидвухлетний Илья Малинин, начитавшийся книг о развитии детей, — ноль.   Благодаря удаче и какой-то неизвестной науке высшей силе, не полностью оставившей Мишу сегодня (хотя, казалось бы), вытащить следующую шоколадку из упаковки одной рукой удаётся без серьёзных препятствий. Хотя чтобы принести жертву богине личностного кризиса, приходится всё же убрать руку с её пальцев, а потом постучать по указательному шоколадкой. Всё, что мы делаем ради любви и все такое.   — О! — почувствовав добычу, Серафима зажимает её между пальцами и медленно утягивает прочь.   Шоколадок остаётся четыре штуки — ровно половина упаковки вдвое увеличенного размера с лицом ребёнка на белом фоне.   Степень абсурда их положения тем временем подбирается к немыслимым значениям. То ли из-за поедания шоколада на главном спортивном мероприятии в мире, то ли из-за медали, проёбанной в ходе этого самого мероприятия. Медали, как всегда повешенной на вчерашнего ребёнка раньше времени.   Миша там в прошлый раз был, ему с головой хватило.   Восьмое место. Второй… нет, даже не второй, третий раз — восьмое место. Генетика так постаралась, что ли? Или это родовое проклятье какое-то? Карму чистить надо? Как избавляться теперь прикажете от этой хуйни?   — Ещё? — вопрос звучит не совсем как вопрос, больше как утверждение, но Миша всё равно молча отдаёт следующую шоколадку и наблюдает в полумраке, как она исчезает, утянутая Серафимой.   По крайней мере, от шоколада избавиться было несложно. Их дочь вообще была главным семейным апологетом хуйни (не только когда дело касалось еды), вот уж кто продемонстрировал им все прелести родительства наглядно. Миша вот благодаря Серафиме до сих пор открывал новые грани концепции отцовства.    С ней и прикорм был… интересный. Брокколи? Капуста? Авокадо? Может быть, свёкла? Нет, спасибо: мы признаём только картошку и один вид супа. Потом рацион, конечно, стал разнообразнее — в него добавились макароны, например, и пицца с сыром в редких случаях, а ещё печенье, шоколад и чипсы. На третий день рождения Илье хватило мозгов спросить их маленькую принцессу, что ей приготовить в честь праздника, — маленькая принцесса пожелала налупиться макарон с сыром. Пришлось смириться и научиться маскировать морковь в супе. То есть пока их бесноватая пятилетка не открыла в себе презрение и к нему.   — Are you still here? — английский теперь звучит странно и даже почти неуместно, весь день до этого момента у них прошёл под эгидой русского языка.    Обычно дети относились к нормам приличий совершенно наплевательски и мешали сразу три, не задумываясь, понимает ли их собеседник хотя бы половину этого потока сознания, но русский должен был насторожить ещё утром. Не насторожил. Зря.    Это случайно вышло на самом деле: по-английски дети говорили в школе, по-казахски в «только папе не говори, пожалуйста» ситуациях, на смеси трёх языков, чтобы раздражать дедушку, и по-русски на психотерапии. Детский (или, скорее, семейный) психолог у них был русскоговорящий, так что оно как-то само сложилось — со временем дети начали говорить на русском в моменты, когда было тревожно, страшно или просто плохо. Сегодня было пиздец как страшно и ещё более тревожно, а Миша как ответственный родитель повёлся на пятнадцать «всё нормально», тридцать «хочу одна побыть» и пятьдесят «ничего не болит». Как будто в первый раз приходилось делить всё сказанное словами через рот на три и как будто это не он через два месяца будет отмечать двадцать четыре года брака с Ильей Малининым.   — Тут я, тут, куда я денусь от тебя, горе луковое?   — Стыдно-то как… в коридоре люди ходят… а тут я… мы… сидим… увидят… — она снова прерывается на всхлип, а Миша — на желание придушить себя чем-нибудь на месте. Может, они и звучали как Илья, когда плакали, но слушать рыдания детей было действительно в сто раз хуже. Особенно если плакали они от того, на что ни Миша, ни любая другая сила в мире не могли повлиять. — Как я плакала, все видели… я когда упала — плакала, и потом тоже… и теперь вот… I'm a bad person, I'm sorry, I don't want to be like that. Now everyone knows that I am, and I'm sorry… really, really sorry… I didn't mean it, I didn't mean it on purpose, please don't hate me.   Датчики движения на лампах крайне хуёво работали и заставляли чувствовать себя кротом, зато при тусклом освещении, поддерживаемом только за счёт нескольких светильников, работающих постоянно в начале и в конце коридора, можно было притвориться, что лицо у него мокрое не от слёз.   Английский сигнализирует о переходе на следующую стадию — ту, где дети обычно лезли к Илье в кровать поздно вечером, чтобы обниматься и секретничать в хорошие дни или утыкаться носом ему в плечо и жаловаться на жизнь в худшие. Только вот Ильи тут не было: Илья прямо сейчас сходил с ума за тысячи километров от них и прокручивал в голове худшие моменты в жизни, потом думал обо всём, что произошло сегодня вечером, потом вспоминал все поводы называть себя худшим отцом в мире, а потом делал всё то же самое ещё раз для закрепления. Ну или разгромно проигрывал пятнадцатилетке в Mario Kart. Это уже зависело от того, с какой интонацией было прочитано Мишино руководство «отвлечь папу на что-то как можно скорее», и, зная их маленькое исчадие ада, итог мог быть… своеобразным. По крайней мере от человека, полтора года назад вышедшего из машины на полном ходу, потому что он устал от разговора, можно было ожидать самых оригинальных решений проблемы допущения образования мыслей в не всегда светлой голове Ильи Малинина.   — Я всё сказал и чётко обозначил свою позицию, а если этот еблан не понял нихера, то разбитый нос и осознание предмета нашей дискуссии — это исключительно его проблемы и ничьи более. Что мне вообще надо было делать? Он меня за руку схватил, я попросил меня отпустить, был вежливым и милым, я до последнего терпел и только потом сломал ему нос. Пап, я извинился! Сразу же! Ну не подумал, что, если бить лбом в нос, получится что-то сломать! Честное слово! — это и другие замечательные вещи, которые вы обязательно услышите от своего ребёнка в нежном возрасте тринадцати (почти четырнадцати!) лет, если выберете крестного отца, руководствуясь надеждой, а не логикой.    — Нет тут никого, все знают, что нужно держаться подальше отсюда, — и чем вот её успокаивать сейчас? Молитвой? Рассказать анекдот? — Нам только таблички у лифта с оповещением о попадании в опасную зону не хватает.   — И за это стыдно, я же… я… я так не хотела, правда не хотела… ты злишься на меня, да? — ещё всхлип, в этот раз более громкий. — Что-то не так было, совсем-совсем не так, я не знаю, что, правда не знаю, как будто не только я была неправильная, всё остальное тоже было.   Миша автоматически просовывает под дверь ещё одну шоколадку. Просто на всякий случай. В коробке их остаётся всего две.   — Ты их там хоть запиваешь чем-то? Вода есть у тебя? Или только слёзы?   — Go fuck yourself.   — И я тебя люблю.   Их тарантиновский диалог требует продолжения. Он успевает сделать пару резких вдохов, прежде чем продолжить действовать ребёнку в истерике на нервы (с Ильей всегда работало безотказно, а после Миша начал применять этот метод и на тот результат их коллаборации, который на Илью был больше всего похож). Концентрация внимания кошки со средним интеллектом и некоторый запас вспыльчивости, работающий как горящая спичка в луже с бензином, не только прекрасно сочетались — они идеально подходили для того, чтобы перетягивать фокус от чувства собственной ничтожности к желанию отгрызть голову любому, кто на свою беду, волею судьбы оказался рядом в неподходящий момент. Собирать мысли в кучу придётся на ходу, это уже очевидно, но ребёнка нужно хоть как-то утешить, так что в ход идут все методы, включая самые топорные. Продолжать доводить Серафиму ему запрещает вселенная — и высшая инстанция, стоящая над всем сущим, уже двадцать пять лет пытающаяся отучить Мишу называть его по имени-отчеству.   23:41 [отец Ильи] Где ты?   Количество ужаса, автоматически вырабатываемого Мишиным телом ровно в тот момент, когда на телефон прилетало уведомление о сообщении от человека, у которого он в телефоне уже четверть века был записан как «зять», должно быть изучено лучшими учёными мира. Это было не нормально, более того — это было необоснованно. За всё время Миша оказался в ситуации, опасной для жизни, благодаря родителям Ильи лишь однажды, и случилось это даже не из-за baby-бомбы и новостей представленных с позиции «Миша, ребёнка мне заделал, так что я собираюсь всё бросить и стать отцом в двадцать один, только давайте самому Мише не скажем, а то мне страшно ему такое говорить». Нет, всё было куда прозаичнее: как только Рому наконец поставили на коньки не в формате покатушек с папой за ручки и перевели на формат «хочу быть как папа» (то есть в четыре года и три месяца — Илья вёл учёт всего, когда дело касалось детей), Ромин папа, возведший искусство долбиться об лёд на совершенно новый уровень, вытерпел ровно одно падение своего чада лицом вперёд, представил, что будет дальше, а потом поехал извиняться перед тем, кто всю жизнь смотрел, как он валяется на льду. Появление рыдающего и наматывающего сопли на кулак Ильи в отчем доме не вызвало бы такой страшный переполох в любом другом случае — он вообще очень любил жаловаться родителям на Мишу, но в этот раз не выдал ничего путного, только заявил, что был ужасным сыном, стал ужасным отцом и принялся реветь, потому что (прямая цитата) «все должны его ненавидеть».   Весёлый был день. Зато Роме кататься понравилось, он твёрдо решил быть как папа и даже сообщил об этом, когда они вечером ужинали все вместе. Дедушкино лицо, скривившееся после того, как он получил пинок под столом от Татьяны Валерьевны за уточнение, хочет ли Рома быть как адекватный или больной на голову папа, он проигнорировал и расстроился только, когда Серафима проснулась и начала вопить так, будто её убивают. Впрочем, она всегда кричала только так и никак иначе, а потому все (и даже Рома, первое время переживавший, что его сестра чем-то больна) быстро привыкли к её способу сообщить всему миру о своём недовольстве положением вещей в этом самом мире.   Это у неё от дедушки. Только её дедушка не орал ни на кого почти никогда. Он, так сказать, делал больно иначе. И угрожал так же.   23:42 С ней, жду под дверью в карантине   23:43 [отец Ильи] Покалечилась?   23:44 Пока не уверен, говорит, что нет, возможно, пиздит   23:45 [отец Ильи] Ребёнка мне не доломай. И отпишись потом. А теперь прекрати мне отвечать.   Миша послушно прекращает отвечать и возвращается к шуршащей за дверью дочери.   — В тебе всё так, слышишь меня? Выкинь эту чушь из головы немедленно, а то будешь как отец твой, — его прерывает глухой звук удара головой о другую сторону двери. Блять. Вот уж правда: я не мой отец, я хуже. — Заканчивай искать между вами сходства.   — Я на тебя больше похожа, но всё равно не похожа, потому что характер не твой. На тебя больше Рома похож, только он волосы не красит и выглядит как папа, а я крашу и похожа на тебя. Ну, в смысле даже без волос, я лысая всё равно буду как ты, вот.   — Ага, ты пытаешься не быть твоим отцом, но играешь с краплеными картами, вот и получается херня какая-то.   — Хочешь сказать, я проиграла, потому что осветлила волосы как папа? — она, кажется, обдумывает свою идею какое-то время, решая, нужно ли свалить все беды на неудачную причёску. — А если б не осветляла и ходила со своими, как Рома, то и выиграла бы, как он? — Серафима продолжает свою гениальную логическую цепочку, доводит ее до абсурда, а потом замолкает. — А что такое крапленые карты?   — Я понять не могу: ты спрятала где-то бутылку и уже усосалась, что ли? — он снова толкает под дверь шоколадку и оставляет последнюю себе, зажимает между пальцами, поднимает к лицу и просто разглядывает, силясь понять, как во имя всего святого они вообще тут оказались.   — Нет, хотя я бы хотела. Ты на вопрос-то ответь: Рома особенный какой-то, или что? — Миша слышит, как она шуршит упаковкой и засовывает шоколадку в рот, знает, что не будет её кусать, а только облизывать, как мороженое, — старая привычка, она начала так делать ещё лет семь назад, когда возможность есть сколько угодно шоколадок пропала, а желание никуда не делось. — Должно же быть в нём что-то неправильное?   — Ага, он кусается больнее тебя, — автоматически отвечает и так же автоматически тянется потереть шрам на правой руке в области запястья.   — Как так вышло, что с ним почти всё так, а со мной всё наоборот?   Так вышло, потому что твои родители проебались, кажется, везде, где только можно.   — А третий вариант нашей с твоим папой коллаборации ты не рассматриваешь?   — Нет. Создание живого аналога жуткой куклы, убивающей хозяев дома, — это только ваша проблема. Так что Марусю в расчет не берем.    — Я твоему любимому младшему сиблингу обязательно расскажу, что ты о нём думаешь, — какая всё-таки чудесная у них семья, надо их всех на службу в церковь сводить по возвращении домой, от греха. — И с тобой всё так, ты же знаешь это? Только давай без вот этой всей хуйни. Ты в детстве говорила, что у тебя имя неправильное, возвращайся к парадигме, в которой всё, кроме него, нормальное.   На пару секунд он задумывается, останавливает себя и перекручивает в голове весь этот бесконечный и уже, вероятно, закончившийся день, вспоминает каждое неловкое движение, косой взгляд, нежелание объяснять, всё ли в порядке, попытки уйти от вопросов, используя универсальную отговорку про нервы, и даже совершенно бессмысленную утреннюю ссору с Ромой, который, о ужас, приехал поддержать сестру на Олимпиаде — страшный грех, великодушно прощаемый, о только до тех пор, пока он не решил поднять её во время объятий.   — С коленом что?   — Как корабль назовёшь, так он и поплывёт…   Они говорят одновременно, настолько синхронно, что в пору продавать их жизнь как сюжет ситкома с налётом трагикомедии. Жаль только, персонажам в таких историях весело бывает очень редко. Почти «как я встретил вашу маму», только у них «как я забыл, что ваш отец может залететь».    — Давай потом про колено, а? Не хочу сейчас, теперь вообще всё болит, так что уже без разницы. А имя у меня всё равно странное.   Последняя шоколадка отправляется в загребущие руки будущей инвалидки, пока Миша пытается придумать, что ей сказать. Как ни посмотри — херня выходит. Вот же блядство. Хотя всё равно смешно вышло: дочь его отчаянно пыталась не стать своим отцом и всё равно стала. Правда, не тем отцом, у которого выиграла лицо в генетической лотерее, что, впрочем, особого значения не имело, потому что глаза у Серафимы были Илюхины и смотреть в них иногда было решительно невозможно (она об этом знала, Миша об этом знал, и каждый человек, на которого она хоть раз смотрела своими огромными водянистыми голубыми глазами, которые становились ещё более жалкими, когда она плакала, знал тоже). А вот Миша с такой проблемой никогда не сталкивался. В смысле, он вообще не успел испугаться того, что может проснуться в один прекрасный день и осознать, что стал своим отцом — Миша просто сразу стал своим свёкром.   — Тебя Серафима зовут, у тебя папа дебил, ничего уже не попишешь.   — А ты?   — И я тоже дебил, я ему разрешил тебя Серафимой назвать.   По ту сторону двери, кажется, происходит какое-то движение. На секунду всё замирает, Миша дыхание и то задерживает, для верности.   — Должно быть смешно, шутка же смешная, разве нет? Ты это сказал как шутку, я уверена. Так почему я не смеюсь? — за вопросом следует ещё один характерный отзвук удара головой о дверь. Миша дёргается в моменте, собирается было что-то сказать, но отдёргивает себя в последнюю секунду — всё равно сейчас слушать точно не будет. Зато они, кажется, сидят совершенно симметрично, и это тоже смешно. — Пап, я что, теперь вообще никогда не буду смеяться?   — Конечно будешь, — он крутит в голове неисчисляемое множество ужасных мыслей о том, чем всё это может кончиться, приходится заставить себя поверить, что чем-то хорошим. В конце концов, всегда будет апрель.   Они с Ильей вот в апреле заключали брак, в не очень торжественной, но всё-таки праздничной обстановке, а в феврале думали, что этот момент проговаривания вслух дурацких и немного пошловатых клятв и вовсе не настанет. Миша его очень чётко запомнил: расписывались они в местной ратуше, наспех и только ради юридической силы их счастливого интернационального союза — в конце концов, вид на жительство на основании брака с гражданином страны сам себя не оформит. День был странный и немного суматошный, потому что Илья всё ещё блевал дальше, чем видел, а Миша готов был в кои-то веки к нему присоединиться — нервы не щадили никого. Хотя у них даже букет был: его Эмбер привезла, сказала, что без цветов свадьбу играть нельзя ни в коем случае, и создала немного праздничной атмосферы. Они так и стояли за закрытыми дверьми втроём, пока ждали свою очередь: Эмбер, пытающаяся всем своим видом и натянутыми улыбками демонстрировать атмосферу праздника рождения новой семьи; Илья, бубнящий себе под нос: «меня вырвет, точно вам говорю, вырвет прямо сейчас»; и Миша, почему-то оказавшийся гордым носителем букета, сжимавший его трясущимися руками. Какая-то высшая сила в тот день услышала молитвы Татьяны Валерьевны — и обошлось без чрезвычайных ситуаций. Илья даже поел нормально, когда они отмечали торжественное событие; Эмбер ужасно понравилась Мишиной родне и проболтала с ними по видеосвязи полвечера при посильной переводческой помощи Лизы; а самого Мишу даже не попытался четвертовать отец жениха. В общем, если однажды апрель действительно наступил и был очень даже неплох, то выходит, он обязан прийти снова. Нужно только подождать ещё немного.   — Когда?   Если Миша услышит ещё один всхлип, ему, возможно, придётся начать биться головой об стену вслед за Серафимой.   — Когда случится что-то очень-очень смешное. Как только Олег сделает какую-нибудь херню — так сразу.   — Dad, stop calling him Oleg, it's bullying.   — Yeah, it's because I'm bullying him.   — Но ты обещаешь? Что мне будет смешно и я буду смеяться? Честно-честно?   — Обещаю. — Миша ей слишком много за прошедшие девятнадцать лет обещал. В этом вся суть родительства, наверное: всегда оставаться тем, кто вытирает носы, мокрые от слёз щёки, и уверяет — всё будет хорошо, что бы ни случилось, даже когда разбитые коленки после первого падения с велосипеда сменяются разбитыми мечтами, ради которых приходится полжизни долбиться об лёд. — Но я серьёзно, если что: смеяться ты будешь уже скоро, не переживай.   — С Ромой проще было, да? — вопрос каким-то образом становится одновременно неожиданным и приносящим непонимание. Как так вышло, что раньше у них всё к этой точке не свелось? Вот умеет же… удивлять.   — С Ромой я за день до произвольной смотрел, как он, выпросивший на кухне в столовой варёную картошку и молоко с маслом, делал себе картофельное пюре, потому что ему было надо.   Воспоминание совершенно глупое. Это какая-то их личная с Ромой особенность — запоминать, казалось бы, незначительные вещи друг о друге. Миша вот не помнил, каким был пьедестал четыре года назад, что новый олимпийский чемпион ему говорил после награждения и как вообще это олимпийское золото выглядело. То есть помнил конечно, всё это у него в голове хранилось, запечатанное навеки, под тысячей замков, чтобы ни секунды не потерять, но если бы у Миши спросили про то, что было на Роминой Олимпиаде, он бы не раздумывая рассказал про картошку, а ещё про то, как будущий чемпион после короткой программы сидел в обнимку с ноутбуком и писал эссе для какого-то своего заумного университетского курса полночи. В обратную сторону их выбор случайных воспоминаний тоже работал, об этом Миша невольно узнал, когда набрался смелости спросить у тогда семнадцатилетнего Ромы, не казалось ли ему в детстве, что вовлечённый родитель у него был только один. Вопрос был совершенно дурацкий, как позже сообщил ему Рома, но не спросить Миша не мог. То ли из-за вечных разъездов и занятости, то ли из-за разницы в воспитании с младшими детьми, которым перепало больше внимания родителей, ушедших из спорта, ему всегда казалось, что именно Роме он что-то недодал. Тем удивительнее было услышать от него: «Да у меня самое первое воспоминание из детства — это буквально ты надо мной стоишь в темноте и что-то рассказываешь».   — Звучит как Рома, — ответ из-за двери звучит почти комично. Обычно для жалоб на слишком идеального брата Серафима использовала совсем другой тон, напыщенный и полный чувства собственного напускного превосходства, а вариант без интонации был зарезервирован для её младшего брата, чувствующего страх.   Трудно было ее в это винить, Алекс в конце концов был Алексом, и это объясняло про него почти все.     — Твой брат недавно выдвинул теорию о том, что у вашего отца делегированный синдром Мюнхгаузена, основываясь на том, как часто Илья таскает вас по больницам, и факте своего зачатия под сериал, в котором эта хрень была, — их третий ребёнок, конечно, был интересным, говоря вежливым языком родителя, но они, видимо, и правда были сами виноваты. Рому вот заделали под Новый год и иронию судьбы — чудесный получился ребёнок. А то, что вышло из коллаборации южной готики, новогодней метели и старших детей, оставленных у бабушки с дедушкой, приходилось лишь гадать, даже через пятнадцать лет спустя. — После этого я на всё согласен, лишь бы обошлось без теорий о поехавшей крыше твоего отца.   — Семья у нас может и небольшая, но мы все с серьёзными психическими отклонениями! — необычно бодрым тоном сообщает Серафима и, кажется, поднимается с пола. Вслепую предполагать трудно, но движение он слышит отчётливо. — Я это, сейчас приду, ты дождись только, не уходи, здесь будь в общем.    Звук топанья босых ног сообщает Мише о её уходе. Не то чтобы у него есть выбор её не ждать — что ему ещё делать? Гулять пойти?    — Қырсық әйел...   Время растягивается в странные отрезки, будто сидит он не в Олимпийской деревне, а в саду Красной Королевы из «Алисы в стране чудес». Это всё очень забавно.   От скуки Миша достаёт из кармана телефон и на пробу проверяет уведомления. Ни одного сообщения от контакта «мужчина всей жизни» — удивительно, значит, до сих пор играет в Mario Kart или смотрит что-то, явно ведь не домашку проверяет. Проходит десять минут, он утвердительно отвечает на Ромино «вы там живы?». Потом пятнадцать, и он пишет отчёт деду своих детей. К двадцати минутам тишины Миша начинает нервничать. К двадцати одной стучит в дверь, а к двадцати двум зовёт совершившую побег непонятно куда Серафиму по имени. Двадцать три минуты спустя он прикидывает, могла ли она случайно вырубиться. К двадцать пятой минуте Миша находит в кармане запасной ключ от номера.   Ничего (и никого) внутри не обнаруживается. Он отталкивает в сторону кроссовки, обходит горку обёрток от шоколадок, поднимает с пола потрёпанного плюшевого ослика, купленного двадцать лет назад в аэропорту по пути домой из Франции, выходит из маленького подобия коридора в саму комнату. Она тоже выглядит как обычно, утром такая же была, разве что тогда света побольше и хаоса поменьше было.   Плюшевый осёл нуждается в завязывании разболтавшейся ленточки на хвосте, которая срабатывает как отвлекающий фактор. Бедняга прилагался к золоту, привезённому из Альп, и был подарен Эмбер ради шутки про следующего ребёнка, потому что видимо они должны были обменивать медали Олимпийских игр на младенцев каждые четыре года, как в сказке. Шутки не вышло, и уже через одиннадцать месяцев Миша на пару с ней глушил отвратительный кофе из больничного автомата на первом этаже неонатологического отделения больницы, пока Лиза, застрявшая с ними волею судьбы и какой-то аномально страшной метели, пугала их рассказами о том, какие эти самые автоматы внутри грязные. Ослик, которого так и назвали — Ослик, тогда тоже с ними был. Со временем он потерял глаз, потом второй, прошёл через пластическую операцию и стал обладателем разноцветных пуговиц, заменивших оригинальные глазки-бусины. А сколько розовых ленточек для хвоста они сменили — даже посчитать не выйдет. Ещё Ослик был обладателем такого же розового шрама на животе, оставшегося от операции по зашиванию пуза цветными нитками (Илья его использовал как валик для спины иногда и доиспользовался до разошедшегося шва, из которого начал вываливаться пух), и пирсинга левого уха. В общем, жизнь за двадцать лет его знатно потрепала, но ленту надо всё-таки завязать, а то ещё одну потеряет.   Миша пытается нащупать выключатель на стене и поворачивается спиной к двери в ванную. Стратегически неверное решение, оно будет иметь последствия, о которых он ещё не знает, но это ненадолго, совсем ненадолго. В конце концов, настольная лампа с грохотом врезается буквально в десятке сантиметров от его головы уже через пару секунд.   Нет, как ему только мозгов хватило обзавестись детьми, наполовину являющимися Ильей Малининым? Форма согласия на эту авантюру потерялась где-то по пути к адресату? Это была секундная слабость? Помутнение рассудка? Когда им было что-то около девятнадцати, Илья радостно сообщил Мише, позвонив среди ночи (или это в проклятом американском пендостане ночь была, а у него — середина дня?), что Миша ему на Ивана Купалу приснился. Пришлось потом вместе гуглить, что это значит вообще, — то ещё веселье. Тогда они вроде пришли к выводу, согласно которому это всё бред, потому что Миша Илье, итак снится через день, так что не считается. Через три года гуглили уже «кто может быть крестным ребёнка».   Эмбер Гленн, благослови Боже, её бессмертную душу, может быть крестной ребёнка, несмотря на то что это ребёнок Ильи Малинина. Рома поэтому, наверное, и вырос нормальным: в нём влияние сумасшедшей задницы Ильи нивелировалось Мишей и Эмбер. Не то чтобы их первенец вырос без проблем, но лампами пока не бросался. Того, кто родился уже без привязки к олимпийскому циклу и мог бросить в любую незадачливую душу, оказавшуюся в опасной от него близости, нож, в суе было лучше не упоминать. Они, конечно, своё чудесное дитя номер три любили, но носить передачки в окружную тюрьму на старости лет Миша ещё не был готов, а их грузинская фея-крёстная пока не превратила маленький шар гормонального подросткового и генетического хаоса в приличного человека. Приходилось ждать и подкармливать баурсаками.   — Сима, блять! Ну вот какого ж хуя! Зачем!