Learn to Breathe

      Мужчина накинул на сына полотенце, помог ему вытереться. Руки дрожали — он сжал их в кулаки, выдохнул.       Нельзя. Сейчас нельзя ломаться.       Они сразу же вызвали такси. Сугуру молчал всю дорогу — сидел, прижавшись к плечу отца, закрывал тяжёлые веки, то и дело проваливался в темноту. Отец легонько тряс его за плечо:       – Не засыпай, милый. Ещё немного.       За окном начинало светать, но город ещё спал. Таксист пару раз глянул в зеркало заднего вида, но ничего не спросил. Только сделал музыку тише.       Машина остановилась напротив областной больницы.       В больнице было светло и холодно. Сугуру сидел на жёстком стуле в коридоре, сжавшись в комок. Отец заполнял бумаги у стойки, говорил он тихо и гордого быстро.       – Нам нужно провести экспертизу. Моего сына изнасиловали.       Медсестра бросила короткий взгляд на мужчину. Ничего не сказала, лишь кивнула и принялась заполнять бланк.       Вскоре Сугуру позвали в кабинет. Женщина-врач, усталая после ночной смены, с собранными в пучок волосами, говорила ровно и спокойно:       – Раздевайтесь, ложитесь на кушетку. Я буду смотреть вас. Если больно, то лучше говорите сразу.       Сугуру стянул штаны с бельём, не смел опускать взгляд и лёг. Не смотрел, что она делает, и без этого тошно было. Только чувствовал холодные перчатки, прикосновения, и каждый раз, когда её пальцы касались повреждённой кожи, вздрагивал.       – Травмы серьёзные, но не критические. Кровотечение остановилось само, – сказала она, стягивая перчатки. – Следов спермы нет. Вы не помните, пользовался ли насильник защитой?       Отец, стоявший у двери, выдохнул. Облегчённо? Отчаянно? Устало? – Сам не понял.       – Это значит что мы не сможем найти их?       – Улик ДНК нет, – сказала врач. – Но заявление вы всё равно можете подать. Можно найти насильника по описанию, по камерам. Но если ваш сын знает насильника, это значительно упростит задачу найти виновного.       Гето-старший кивнул, но спрашивать не спешил, лишь нервно жевал губы.       Когда бланк с результатами уже был в руках, отец покупал лекарства и мази. Сугуру ждал отца на скамейке рядом, прятал холодные руки в карманах куртки и пялился в пустоту. Он не помнил, как оделся, как вышел из кабинета и оказался тут.       – Всё, милый, пошли отсюда, – мужчина ласково коснулся сына за плечи, привлекая его внимание.       Ему жутко хотелось домой, но данное желание сможет сбыться лишь спустя пару часов. Он устало вздыхал, глаза уже слипались, но отец казался бодрым, злым и раздражённым. Переживал за своего сына больше, чем сам Сугуру, который хотел зажать уши и не слышать никого вокруг.       В участке было шумно, несмотря на раннее утро. Внутри пахло кофе и новыми листами бумаги. Младший сидел на деревянной скамье, вжавшись в отца, он пытался унять дрожь усталости, беспокойства и накатывающего стресса.       Следователь, мужчина лет сорока, тоже с усталыми глазами, читал их заявление, которое отец писал как минимум час. Сугуру не мог говорить, за него говорил отец.       – М-м, – следователь тяжело вздохнул, не скрывая усталости. Его глаза прошлись по строчкам, и он произнёс следующее: – Вы точно уверены, что хотите подать заявление? – мужчина напротив поднял глаза на Сугуру. Взгляд скользнул по нему – оценивающий, быстрый.       «Такие взгляды я уже видел», – подумал тот и сжал губы в одну линию, отводя взор вниз.       – А в чём проблема?! – отец повысил тон, его ноздри расширились от злости, а глаза округлились. В ответ следователь лишь провёл рукой по лицу, пытаясь успокоить мужчину.       – Этот процесс долгий, а результат… – он не договорил, отец сжал руки в кулак. Сугуру почувствовал, как отец напрягся.       – Да как вы смеете?! Моего сына изнасиловали, а вы смеете тут мне указывать, что мне делать?!       – Папа… – Сугуру дрогнул от высокого голоса отца и неосознанно сжался от накатывающего страха, но отец не слышал, а только продолжал.       – Я хочу, чтобы этого ублюдка посадили.       Следователь вздохнул и поднял руки, успокаивая его.       – Хорошо, мы примем заявление. Но нам нужны показания от молодого человека, – Сугуру вздрогнул, когда к нему обратились. Отец заслонил сына собой, будто бы пытаясь укрыть его от всех бед этого мира.       Они сидели и ждали около часа, пока следователи были заняты. Голова младшего покоилась на плече отца, который всё так же заботливо поглаживал его.       И совсем скоро их пригласили в другой кабинет. Кабинет оказался маленьким, с приглушённым светом, без ярких ламп. На столе лежали бумажные салфетки и бутылка воды.       Следователем оказалась женщина. Лет тридцати, с короткими волосами и твёрдым взглядом.       – Здравствуйте, меня зовут Сато Эри. Я буду вести ваше дело. – Она посмотрела на Сугуру, отец остался там, за стеной, но наблюдал за происходящим через стекло. – Ты можешь не торопиться. Мы никуда не спешим.       Она объяснила, что будет записывать разговор на диктофон, что отец может присутствовать, если возникнет такая необходимость, что, если станет слишком тяжело, то можно сделать перерыв.       Сугуру кивнул, сжимая пальцы на коленях. Эмоции переполняли, их было слишком много, но при этом их невозможно было собрать в кучу – странное чувство.       – Расскажи, что случилось, – сказала она тихо, голос её был ровным и спокойным, но если прислушаться, то были в нем и нотки сочувствия.       Сугуру открыл рот. И не смог выговорить ни слова.       – Я… – голос оборвался. Ему не хотелось говорить, вспоминать этот ужас снова, да и что он тут вообще делает? Зачем? Годжо Сатору посадят, если дело пойдёт успешно? Он не верил своим мыслям, они путались, становились вязкими, текучими, и он совсем забыл, что сидит в кабинете напротив Сато-сан, которая терпеливо ждала его.       – Ничего, – сказала следователь, заставляя его вернуться в реальность. – Начни с того, как ты оказался в том месте.       «Зачем?» – снова мелькнуло в голове. Сугуру не хотел рассказывать, не хотел делиться болью.       – Я не хочу, – выдохнул Сугуру не своим голосом.       Женщина не отвела взгляда, не сказала «надо». Она ожидала подобного ответа.       – Я знаю, – ответила она спокойно. – Но ты здесь, чтобы этого больше ни с кем не случилось. Ты помнишь, как оказался в том месте? – спросила она.       Он кивнул один раз.       – Ты пришёл туда один?       Сугуру замер. Перед глазами всплыло до боли знакомое лицо.       – Нет, – прошептал он. – Я пришёл не один.       – С кем?       Сугуру молчал.       Сато-сан откинулась на спинку стула. Не давила, оценивала лицо Сугуру. Она поняла, что этот пострадавший знает этого человека, но не может сказать. Решив повременить с этим вопросом, она перешла дальше.       – Хорошо. Тогда скажи, сколько их было?       – Трое.       Отец, услышав «трое», сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В душе его сердце разбивалось вдребезги за своего ребенка.       – Ты знал их раньше? – продолжила Сато-сан.       – Двоих — нет. Одного — да.       – Это тот, кого ты не можешь назвать?       Сугуру сжал челюсть, снова молчал. Тишина была гнетущей, виски начали побаливать из-за отсутствия ночного сна. Сугуру нервными движениями открыл бутылку воды и отпил маленькими глотками. Вода обожгла горло, заставив его сморщиться.       – Ты хочешь, чтобы твой отец был здесь? — спросила следовательница.       Сугуру посмотрел на стекло. Увидел только своё отражение.       – Да, – сказал он. – Позовите его.       Но присутствие отца не помогло Сугуру, он смог только расслабиться и отвечал лишь на нейтральные вопросы, сжимая руку отца, который не смел перебивать их разговор.       Вскоре женщина отпустила Сугуру и не сдержала вздоха. Ей просто по-человечески было жаль этого мальчика.       Родитель с сыном покинули участок, Сато-сан сказала, чтобы они вернулись через два дня, установив чёткое время.       В такси Сугуру уже засыпал, и, приехав домой, он не снял верхнюю одежду, опускаясь на свою кровать и закрывая веки. Тело стало тяжёлым, он уснул сразу же.       Мужчина кусал губу, смотрел на комнату сына через открытый проём. Он достал телефон из кармана и набрал номер начальника. Он брал внеплановый отпуск, сказал, что напишет заявление позже. Гето-старший хотел оставаться со своим ребенком в трудное для него время.       Когда разговор с начальником закончился, он наклонился, подбирая одежду сына с пола, и пошёл в ванную. Включать машинку он не стал, чтобы не разбудить Сугуру. Набрал в таз тёплой воды и сразу же туда опустил одежду, смывая чужой аромат.       «Лишь бы этого насильника нашли…» – мужчина думал о своём, насыпав немного порошка в таз с водой, и закрыл дверь ванной.       Сугуру спал чутко, тревожные сны беспокоили его. Он видел множество рук, слышал их гадкие смешки, видел голубые глаза, которые нависали над ним страшной угрозой. Сатору во сне душил его, хватал за шею, смеялся и делал своё дело. Запах мяты окутывал его, давил, как в ту ночь. Хотелось избавиться от рук, но вместо этого он увидел второго парня, который нависал над его лицом и надавливал на губы пальцами.       Сугуру вскочил, хватаясь за своё сердце. На нём не было куртки, только белая футболка, которую отец так и не решился сменить. Он хотел сделать вздох, но застыл в немом крике. Лёгкие начали гореть из-за отсутствия кислорода, а из уголков глаз выступили капельки слёз.       Отец, который задремал возле сына, проснулся от тишины. Он увидел, как его сын становится красным, и вскочил. Коснулся его спины, поглаживал и хлопал мягко, как в детстве.       – Дыши. Всё хорошо, я здесь, я рядом, – он шептал быстро, невнятно.       Но Сугуру не слышал. Лёгкие горели. Он вдохнул — слишком резко, слишком шумно — и закашлялся, скрючившись от боли. По щекам потекли слёзы, не от страха, не от жалости, просто тело не справлялось.       – Всё хорошо, – отец всё ещё гладил его по спине. – Дыши.       Сугуру не ответил. Просто дышал. Тяжело, прерывисто, но дышал. Похлопывания отца помогали, веки обратно тяжелели, а тело становилось ватным. Сугуру прилёг на плечо отца, вдыхал его молочный и родной аромат, который отец испускал в надежде успокоить сына, и у него это получалось. Он старался держать себя в руках, не плакать, не истерить, а контролировать свои феромоны, укутывая ими сына, и пытаясь вернуть его в безопасное детство.       Сугуру тяжело выдохнул, засыпая обратно.       Мужчина продолжал хлопать сына по рукам, хотя и сам еле сдерживал слёзы. В полутемной комнате, освещённой только единственным белым светильником, разбивалось две души.

***

      Ранним утром не выспавшийся отец готовил завтрак, стараясь не нагнетать на сына, который проснулся час назад, но не спешил подниматься с кровати. Сугуру укутался в тёплое одеяло, смотрел вперёд мёртвыми глазами, и родительское сердце сжималось от боли.       Старший опустился рядом, поставил на край небольшой кровати поднос с кашей и зелёным чаем.       – Милый, тебе нужно поесть, – он осторожно коснулся руки сына, привлекая внимание. Сугуру мелко вздрогнул, но руку не отдёрнул.       – Я не хочу, – ответил он сиплым голосом, даже не глядя на поднос.       – Хотя бы выпей чаю, – голос отца дрогнул. Он сглотнул, облизывая губы, и мягко погладил руку сына. Не настаивал, просто гладил.       Сугуру не чувствовал голода. Он глотнул вязкую слюну и медленно посмотрел на поднос. Еда выглядела обычной – каша и зелёный чай. Но он скривился, будто увидел что-то мерзкое.       Вчерашнее нахлынуло снова. Фантомная боль на губах. Ощутил запахи: чужие, тяжёлые, тошнотворные. Плевки на лице. Феромоны, от которых кружилась голова.       Сугуру резко скрючился, схватившись за горло. Издал характерный звук – но из нутра ничего не вышло. Только сухие, мучительные спазмы.       Гето-старший смотрел на него секунду. Потом молча убрал поднос на пол. Положил ладонь на спину сына и начал гладить – медленно, тяжело, как когда-то в детстве, когда сын просыпался от ночных кошмаров.       Сугуру ничего не стал есть, лишь стоял под душем по полчаса, а отец гладил его одежду и каждые пять минут проходил мимо ванной комнаты. Он настоял на том, чтобы тот не запирал дверь.       Сугуру, хоть и сломлен, не глупец. Понял какие переживания у отца, и поэтому согласился. Не было ни желания спорить, ни желания навредить себе.       После душа Сугуру тщательно отмывал рот, засовывал щётку глубоко, водил по языку, лишь бы выветрить те злосчастные вкусы, которые он ощущал до сих пор. Его тошнило, он каждый раз наклонялся над раковиной, но не останавливался.       Сегодня он не поехал на учебу, а лишь лежал в кровати, пока отец предварительно позвонил в школу: учительница была понимающей, она лишь спросила, как там Сугуру, и отец ответил: «Никак». Женщина не стала долго разговаривать, она тактично попрощалась и пожелала, чтобы Гето быстрее пришёл в себя. Отец сидел за маленьким ноутбуком в гостиной, некоторые отчёты он всё же должен был сдать.       Гето-старший не только выполнял свою работу, но и параллельно на ноутбуке искал психологов для сына. Цены были кусачими, он прикинул, что ему придётся выйти на вторую работу, чтобы оплачивать сыну хорошего специалиста.       Так и прошёл их первый день в мёртвой тишине.       На следующий день Сугуру всё же съел миску каши, отмечая, что еда не лезет через горло. Он заставлял себя глотать с силой и кривился каждый раз, когда горло отдавало болью.       Папа спит с ним в его комнате на полу, потому что младшего мучают кошмары.       И эта ночь не была исключением.       Сугуру не засыпает сразу же, он лежит до раннего утра, смотря в стену и не думая ни о чём. Когда веки тяжелеют, он наконец-то засыпает. Но и в этом сне он ощущает мяту, он знает, помнит, что в ту ночь был не только запах мяты, но и двух других альф, но именно мята до боли врезалась в память, а образы с Сатору были страшными. Он то насиловал его, то толкался в его рот, то смеялся, издеваясь над ним даже во сне.       Сугуру снова вскочил, а еда, которую он съел вечером, сразу же нашла выход через горло. Отец, который спал чутким сном, поднялся, сел рядом с кроватью, гладил по спине и испускал феромоны. Он дождался, пока из Сугуру выйдет всё, и когда его сын обратно опустился на простыни и уснул сразу же, он аккуратно забрал испачканное одеяло, накрыл сына своим тёплым одеялом и пошёл в ванную комнату.       Под тёплой водой он стирал одеяло и оставил его сушиться. Набрал в миску воды и взял чистую тряпку. Отец прошёл обратно в комнату и аккуратно, чтобы не разбудить сына, вытирал ему губы и шею.       – Мы обязательно посадим их, – мужчина заломил брови, смотря на измученное лицо своего сына, и вздохнул. Он быстро смахнул слезу, которая скатилась с глаз, и шмыгнул носом, быстро проморгавшись.

***

      Сугуру сходил на первый приём к психологу, но и эта встреча не дала никаких результатов. Полчаса он молчал, будто воды в рот набрал, а специалист не давил, попрощался с ним мягко и ждал его через три дня.       На втором сеансе уже получилось отвечать на нейтральные вопросы, и в конце их встречи женщина заговорила.       – Сугуру-кун, – специалист почти подводила итоги, – ты чувствуешь себя виноватым?       Гето резко дёрнулся, поднял взгляд.       – Нет, я не виноват, – сказал он хрипло. – Я не… – голос сломался.       – Я не говорю, что ты виноват. Но ты сам себя винишь?       Сугуру мотнул головой. Нет, это не его вина. В этом он был убеждён на все сто процентов.       – Он дал мне записку, – начал он вдруг, – позвал меня на свидание. Я думал… я думал, это свидание, но он… они… – слова дальше застревали спазмами в горле. Он отпил воды из стакана, смочив горло, но так и не договорил.       – Ты молодец, что пришёл, – сказала психолог. – Ты молодец, что делишься, мы с твоим отцом рядом, – взгляд женщины был тёплым, и в ответ она получила медленный кивок.       Да.       Он не один.       Когда Сугуру вышел из кабинета, он увидел отца, который ждал его в зале ожидания.       – Ты в порядке? – спросил отец ласковым тоном, и Сугуру кивнул. – Пойдём в участок. Сато-сан ждёт нас.       Тот снова кивнул, задумавшись о своём.       Внутри себя он уже решил.      

***

      Этот маленький кабинет больше не пугал Сугуру, который спрятал свои холодные пальцы в кармане куртки. Сато-сан сидела напротив в своей строгой одежде. Она вежливо поздоровалась и начала задавать нейтральные темы, наподобие: «Как твои дела?», «Как самочувствие?». Сугуру каждый раз отвечал выборочно. Сато-сан не давила, но её голос был жёстким и стальным, как подобает следователю.       – Расскажешь описание троих?       – Хорошо, – женщина задержала дыхание, когда услышала положительный ответ. Она попыталась скрыть облегчение и радость за этого мальчишку и продолжила.       – Ты знаешь их имена?       Сугуру облизнул губы, приоткрыл их. А имя так и вертелось на языке. Если он признается, то он признается себе, что это правда. Что с ним произошло это. И это было невыносимее, чем сказать имена насильников.       – Он учится со мной в одной школе, – его голос хриплый, – Он выпускник, Годжо Сатору, – сердце отбило глухой ритм. За эту неделю он ни разу не произнёс его имя. Оно казалось таким правильным и неправильным одновременно, что Сугуру сжал пальцы в кулак в кармане.       – Ты знаешь имена остальных?       Сугуру кивнул, в этот раз сказать их имена не составило трудности.       Сато-сан записывала в блокнот, кивала, задавала ещё больше вопросов.       Отец, который слушал всё это, находясь в комнате рядом, сдерживал нарастающую злость.       – Ты молодец, что признался. Остальное предоставь нам, Сугуру-кун, – женщина осмелилась коснуться его плеча и заботливо хлопнула.       Сугуру же сжал губы в одну линию, заимел такую привычку за последнюю неделю.       Он с отцом вернулись домой, а напарник Сато-сан пересматривал дело.       – Вы уверены? Тот мальчик точно не обознался?       – Что вы имеете в виду? – женщина чуть нахмурила брови.       – Это же семейство Годжо. Поговорите с мальчишкой снова, вдруг он передумает и заберёт заявление? – напарник неловко коснулся шеи, никто из старичков в участке не хотел иметь дело с ними.       – Вы предлагаете закрыть глаза на это преступление, Таро-сан?       Названный Таро замолк, ему хотелось ответить: «Да, закрыть», но Сато-сан продолжила.       – Экспертиза показывает все следы изнасилования. Если не собираетесь помогать, то не путайтесь под ногами, – женщина проговорила, поднимаясь со стула.       Таро хотел возразить, но осекся под её взглядом. Он знал: спорить с ней бесполезно. Эта женщина упряма, как бык. И, чёрт возьми, возможно, она права.       Когда в отделе стало тихо, коллеги переглянулись.       – Эта женщина… – проговорил Таро-сан, качнув головой.       Делом действительно занималась одна Сато Эри, которая обещала себе, что доведёт это дело до конца и всеми силами постарается добиться справедливости.       Она сама отправила иски обвиняемым, требуя явку на первичную беседу.

***

      Сатору же не задумывался о том, что его жертва осмелится обратиться в полицию. Он жил своей жизнью, по вечерам встречался со своими так называемыми друзьями, веселился, пил и целовался с девушками в клубе. Он с утра до вечера ходил в школу, играл роль идеального ученика, общался с учениками и играл в баскетбол. В перерывах он подмигивал своим фанатам, которые наблюдали за его игрой.       Вечер вторника ничего не предвещало. По крайней мере, пока что.       Матушка сидела напротив, о чём-то болтала. Сатору не вслушивался, но между делом понял, что она делится тем, как сегодня провела рабочий день.       Парень лишь ковырялся вилкой в ужине. Паста выглядела аппетитной, вкусной, но есть не хотелось. Отец снова отсутствовал на ужине. Матери давно плевать на отца, она даже не замечает его присутствие или отсутствие дома.       – Сатору, ты меня слушаешь? – мать цокнула, заметив незаинтересованность сына.       – Да-да, – он небрежно ответил, откидываясь на спинку стула.       – Ну так я отвечаю, вы в своём уме…       Сатору любит свою матушку, честно-причестно, но он так же признаёт, что эта женщина иногда раздражающая. Тупицей её не назовёшь, раз она держится за своего богатого мужа и переписала почти всё наследство на имя сына.       Она замолкла, когда входная дверь открылась.       Глава семейства никогда не предупреждал о том, что вернулся домой.       – Здравствуй, отец, – проговорил Сатору, не поднимая головы от тарелки. Он, наверное, как всегда, пройдёт мимо, умоется и закроется в своём кабинете.       Но этого не случалось. Отец подошёл к ним.       – Встань, – холодный басистый голос не предвещал ничего хорошего.       Сатору сдержал вздох, поднялся со стула и повернулся к отцу. Он не успел среагировать: тяжёлая ладонь рассекла воздух, отвесив сыну звонкую пощёчину. Щека сразу же заалела, матушка вскрикнула и встала следом.       – Ты что творишь?! – визгнула она, подбегая к сыну.       Сатору инстинктивно схватился за щеку, поднял свои небесно-голубые глаза и зажмурился на секунду, когда разъярённый и раздражённый отец кинул в него бумажку.       – Что это? – спросила она мужа, пока тот испепелял сына взглядом. Матушка подняла бумажки с пола и начала читать.       Отец не ответил. Он смотрел на Сатору так, будто всей душой ненавидел его. Мать развернула лист. Пробежалась глазами по строкам. Её лицо побледнело.       – Требование о явке… – прошептала она. – Тебя вызывают на допрос, Сатору.       Сатору замер. В голове пронеслось: «Какого чёрта?»       – По какому делу? – спросил он, хотя уже знал ответ. Просто не хотел признавать.       Отец выхватил документы из рук жены, ткнул пальцем в строчку, показывая её Сатору. Он брюзжал слюной, пока говорил следующие слова:       – Изнасилование. Чёрт возьми, да это не просто изнасилование, – мужчина снова швырнул бумагу в сына, он не знал, куда деть свою злость, как выплеснуть её. – Принеси мне виски, – он обратился к жене, которая нервно кивнула и поспешила выполнить приказ мужа. – Ты… Сатору, ты… – отец вздыхал, водил по таким же белым волосам, как у сына, и качал головой.       Матушка вернулась с подносом. Глава семейства отпил из стакана, пока Сатору успел поднять бумагу и прочитать.       «Чёрт, Тоджи говорил, что после такого проблем не бывает…» – пронеслось на уме. Сатору на минуту стало интересно, он один получил требование к явке?       – Ты – чёртово отродье, которое не приносит ни единой пользы семейству Годжо, – мужчина не сдерживался в высказываниях. Женщина отдёрнула мужа за локоть, но тот продолжил. – Завтра явишься в участок с адвокатом и ночью улетаешь в Америку, ты меня понял?!       Сатору смял бумагу, зло глянул на отца.       – Америка? Но у меня выпуск через месяц! – тот не смел повышать голос, но решение отца ему не нравилось.       – Заткнись, Сатору, заткнись. Иначе я не посмотрю на то, что ты мой сын, – рявкнул отец. – Ты сделал то, что сделал. Если собираешься кого-то насиловать, делай это в одиночку и проследи за тем, чтобы жертва молчала.       – Хватит! – женщина встала перед сыном, тем самым закрывая его. – Ты пугаешь его.       – Вот из-за тебя он и вырос таким, – мужчина не постеснялся ткнуть в свою жену пальцем, вызывая ещё большее возмущение женщины.       А Сатору желал лишь поскорее убраться к себе.       «Сука. Сука. Сука. Сука», – крутилось в голове. Он хотел крикнуть в ответ, сказать, что это было обоюдно, но он знал, что отец не поверит.       Его отпустили сразу же. Сказали, что он не пойдёт завтра в школу, пусть собирает вещи.       Матушка пыталась убедить мужа не поступать так с их единственным сыном, они снова ругались, были слышны удары посуды, их крики и оскорбления друг в друга.       Сатору вернулся к себе, стиснул зубы и вытащил из кармана штанов телефон. Он разрывался от сообщений и звонков.       Наоя написал более сотни сообщений в общий чат, Тоджи ответил лишь: «Я улажу».       Сатору выдохнул. Не облегчённо, а скорее раздражённо. «Легко тебе говорить. Ты не тот, кого отец вышвыривает в Америку». Один лишь Харуто молчал, наверное, эта крыса была благодарна себе за то, что сжал хвост и убежал в тот вечер.       – Что за? Почему он вообще написал заявление? – вякнул Сатору, ложась на кровать. Он хотел найти номер Сугуру, позвонить ему и поговорить, если надо, но вспомнил, что они не обменивались номерами.       Спрашивать у одноклассников не хотелось, иначе вызовет подозрения… Сатору сморщился от своих собственных мыслей: какие ещё подозрения? Он не насильник. Сугуру сам пришёл, сам знал, на что идёт.       Он раздражённо поднялся, беря пульт с тумбочки и включая телевизор.       «Чёрт с ним», – проговорил он, включая сериал.

***

      Сатору сидел на жёстком стуле, сложив руки на коленях. Рядом стоял адвокат, нанятый отцом: мужчина лет пятидесяти, с безупречным костюмом и бесстрастным лицом. Напротив сидела следователь Сато Эри. Она включила диктофон, назвала дату, время, фамилии присутствующих.       – Годжо Сатору, вы обвиняетесь в групповом изнасиловании несовершеннолетнего Гето Сугуру. Вы признаёте свою вину?       – Нет, – Сатору ответил быстро, почти не задумываясь. – Не признаю.       Сато-сан посмотрела на него поверх очков.       – Расскажите, что произошло в ночь с пятого на шестое февраля.       Сатору откинулся на спинку стула. Взял паузу. Адвокат чуть заметно кивнул, мол, говори.       – Мы встретились в клубе. Гето сам пришёл. Я его не заставлял. – Сатору говорил ровно. – Он хотел со мной встречаться. Признался мне на крыше школы. Я предложил провести время вместе.       – Вы знали, что ему шестнадцать?       – Нет.       – Вы знали, что в клуб пускают только с двадцати одного года?       – Нет, – соврал Сатору. – Я думал, ему есть восемнадцать.       Сато-сан сделала пометку в блокноте.       – Что было в клубе?       – Мы сидели, общались и выпивали. Гето сам проявлял инициативу. Он… он хотел близости. Я не отказывал.       – То есть, по вашему мнению, всё произошло по обоюдному согласию?       – Да.       Сато-сан помолчала. Посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.       – Тогда почему медицинская экспертиза зафиксировала множественные разрывы, гематомы и следы от удержания? Почему Гето-кун не мог ходить нормально? Почему его вырвало на месте преступления?       Сатору сжал зубы.       – Не знаю. Может, он… хрупкий.       – Хрупкий? – переспросила Сато-сан. Голос стал жёстче. – Годжо-сан, вы когда-нибудь видели, как выглядят следы от пальцев на шее шестнадцатилетнего мальчика?       Сатору промолчал. Адвокат кашлянул на столь провокационный вопрос.       – Сато-сан, мой подзащитный не обязан отвечать на эмоциональные вопросы. Давайте вернёмся к фактам.       Сато-сан кивнула, но взгляда с Сатору не отвела.       – Кто ещё был в комнате?       – Друзья.       – Назовите их.       – Тоджи Фушигуро. Наоя Дзенин. Харуто Сигэмо, – Сато-сан добавила новое имя, которое Сугуру не произнёс.       – Они участвовали?       Сатору замялся. Посмотрел на адвоката. Тот чуть качнул головой. Сатору сразу понял: «Молчи».       – Я не помню, – сказал Сатору.       – Не помните?       – Я много выпил.       – Но вы утверждаете, что всё было по обоюдному согласию?       – Да.       Сато-сан отложила ручку.       – Годжо-сан, вы понимаете, что групповое изнасилование несовершеннолетнего — это статья, по которой можно получить до двадцати лет лишения свободы?       Сатору держался бодрячком. Но впервые за весь разговор его голос дрогнул.       – Мы ничего не делали против его воли. Он сам…       – Он сам что? – перебила Сато-сан. – Сам пришёл? Сам разделся? Сам позволил трём взрослым мужчинам делать с ним всё, что им захочется? – она подала вперёд. – Вы хоть представляете, что чувствует шестнадцатилетний мальчик, когда его насилуют люди, которым он доверял?       Сатору опустил глаза. Эта женщина умела правильно давить, и Сатору это понимал, но не мог не поддаваться. Адвокат Годжо привлек внимание.       – Сато-сан, я прошу прекратить давление на моего подзащитного.       – Я задаю вопросы по делу, – ответила она. – Имею право.       Она выключила диктофон, когда Сатору уже не отвечал.       – Допрос окончен. Годжо-сан, вы можете идти.       Сатору поднялся на негнущихся ногах, но умело делал вид, что всё в порядке. Он вышел в коридор, не оглядываясь. Адвокат догнал его уже у выхода.       – Всё нормально, – сказал он, поправляя галстук. – Они ничего не докажут. Без ДНК и свидетелей это просто слова. Вы держались хорошо.       – Хорошо? – Сатору усмехнулся горько. – Она смотрела на меня как на…       – Забейте, – перебил адвокат. – Это её работа. Давить на чувства. Вы же не купились.       Сатору кивнул. Но внутри что-то скребло: «Почему мне так хреново? Я же не виноват. Он сам… он сам хотел». Он уже взялся за дверную ручку, когда в коридор вышла Сато-сан.       – Годжо-сан, – окликнула она.       Он обернулся.       – Мы отправим новый вызов на явку, если понадобится. Всего доброго.       Сатору посмотрел ей в глаза. Женщина не отводила взгляда. Она смотрела на него спокойно, жёстко, с каким-то ледяным спокойствием. И он понял — она не отступит. Она будет вызывать его снова и снова. Пока не добьётся правды. Или пока не сломает. А её слова были предупреждением.       – Понял, – сказал он и вышел.       Он направлялся к выходу, никого и ничего не замечая. Он поправлял очки нервно, слишком много раз, и желал покинуть это здание. Сатору не заметил, как врезался в кого-то, он даже не извинился, пошёл дальше, цокнув под нос.       – Чёрт, – выговорил он.       Человек, с которым он столкнулся, учился в одной школе с Сатору и узнал его.       – А? – пацан смотрел тому в след и не мог убрать заинтересованный взгляд, пока Сатору, красавчик школы, не скрылся за дверью.       – Привет, Тоши, – пацан обернулся на знакомый голос и улыбнулся.       – Привет, папа, вижу, у тебя завал, – Тоши, ученик первого года старшей школы, прошёл к столу отца, ставя сумку на стол. – Матушка передала тебе обед, ты забыл его дома. Папа, хватит забывать обед, у меня же подготовительные.       Это был обычный простой диалог сына и отца, который извинялся и принимался за работу.       – Давай пообедаем вместе.       Сыну незачем отказываться, да и к тому же ему стало интересно, почему здесь был сам Годжо Сатору. Он что-то натворил?       За обедом он пытался выведать информацию у отца, который работал следователем. Отец сперва отнекивался, говорил, это тайна, нельзя рассказывать. Но вскоре сдался.       – Этот Годжо Сатору обвиняется в групповом изнасиловании, говорят, был зачинщиком. Только никому не говори, – говорил мужчина шёпотом, а молодой пацан раскрыл рот.       – Серьёзно? А кто жертва?! – он кричал шёпотом, а потом осекся и оглянулся, надеясь, что их никто не услышал.       – Слышал, тому пацану даже восемнадцати нет. Сугуру какой-то там, не помню.       Молодой пацан ещё сильнее раскрыл рот и поспешил закрыть. Но удивление невозможно скрыть.       – Папа, это же мой одноклассник! – он шикнул, и мужчина округлил свои глаза. – Мы же про одного Сугуру говорим? Гето Сугуру?       – Да-да, бедный пацан… ты только никому ничего не говори, понял? Парню и так тяжело, если начнутся сплетни — он может не выдержать, – сын закивал, отправляя в рот домашнюю лапшу, а на уме думал: вот это да…

***

      В машине было тихо. Сатору смотрел в окно, наблюдал за убегающими огнями города и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое.       – Билеты куплены, Годжо-сан, – водитель обратился к молодому господину, который не скрыл усмешку.       – А что, если следователь Сато-сан снова меня вызовет на допрос? – Сатору был уверен, что она вызовет.       – Не переживайте, мы найдём способ не приходить на явку, – адвокат рядом был спокоен и достал телефон из кармана, делая звонок отцу Сатору.

***

      Сёко шла в школу со своей подругой Утахиме, которая улыбалась и о чём-то активно рассказывала. Вроде о парне из параллельного класса, с которым она начала общаться. Девушка уже больше недели не видела своего друга. Учителя сказали, что он приболел, и это было странно. Сугуру обычно долго не болеет. Она написала пару сообщений за последнюю неделю, но ответа так и не последовало. Девушка подумала, что посетит его на выходных.       – Сёко, ты меня не слушаешь, – Утахиме надула губы, беря подругу за руку.       – Слушаю-слушаю я, – проговорила она, обнимая подругу за шею. – Ну и красотка же ты, так бы и слопала.       – Не надо менять тему!       Девочки рассмеялись, заходя в школу. Они шли в свой класс, почему-то именно сегодня в школе все ученики шептались между собой. Сёко оглянулась, это заметила даже Утахиме, которая пыталась пригреть свои уши.       Сёко шла по коридору, жуя чупа-чупс, когда услышала обрывок разговора:       – …Гето изнасиловали. Говорят, Сатору и его друзья.       Она замерла, повернулась к пацану, который сплетничал хуже девчонки.       – Ты врёшь.       Тот попятился. Узнал Сёко, подружку того самого Гето.       – Я… я только пересказываю, что слышал. Вся школа об этом твердит. Не веришь, спроси у Тоши.       Сёко не стала слушать дальше. Она влетела в свой класс. Тоши был окружён одноклассниками, пересказывал то, что видел в участке, уже в десятый раз.       – Эй, расступитесь, – Сёко толкала их всех, шла вперёд к Тоши и нависла над пацаном. – Это правда?! То, что ты говоришь?!       Тоши, увидев свою одноклассницу, закивал.       – Я сам своими глазами видел Годжо Сатору в участке. Почему бы тебе не спросить у Сугуру?       – Сука…! – Сёко выругалась, а Утахиме рядом нахмурилась. Всё ещё не верила.       Сёко вылетела из кабинета. Тоши поднялся следом. Одноклассники поняли, куда она побежала, и пошли за ней следом.       Сёко бежала по коридору, пробежала весь второй этаж и поднялась на третий. Нашла тот самый класс, который обычно всегда окружён девочками и пацанами-омегами. Она влетела в класс, громко хлопнув дверью. Одноклассники Сатору — те, кто всегда вились вокруг него, кто смеялся его шуткам, кто хлопал его по плечу — обернулись.       – Где Сатору? – спросила Сёко.       – А тебе-то что? – лениво ответил один из них, высокий парень с наглой улыбкой. – Хочешь поплакаться в жилетку? Поздно. Он уже улетел в Америку.       – Врут про него всё, – добавил другой. – Гето сам на него прыгнул. Сам пришёл в клуб, сам разделся, а теперь строит из себя невинную овечку.       Сёко сжала кулаки.       – Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? – спросила она тихо.       – А что я сказал? Правду. Он же омега, они все такие. Сначала соблазняют, потом плачутся.       Сёко вынула чупа-чупс изо рта. И запустила им в этого парня. Леденец попал ему в лоб, оставив красное пятно.       – Ах ты, дрянь…       Парень вскочил. Сёко — тоже. И врезала ему по лицу.       Сёко дралась грязно — била ногами, царапалась, тянула за волосы. Но парней было трое, и они были крупнее. Кто-то схватил её за руку, кто-то толкнул в стену.       – Хватит! – крикнул кто-то.       Но в этот момент в класс влетели одноклассники Сёко, те, кто проследил за ней.       – Сёко! – закричала Утахиме. – Мы с тобой!       И началось.       Стулья летали, парты переворачивались, кто-то кричал, кто-то плакал. Одноклассники Сатору защищали своего «короля», одноклассники Сёко защищали правду, которую они ещё не знали, но верили своему другу.       В класс ворвался учитель физкультуры, но его оттеснили. Пришёл завуч, но тоже не помогло. Тогда вызвали директора.       – Стоять! – перед входом появилось знакомое лицо. Директор повысил тон.       Драка замерла на секунду, потом возобновилась с новой силой. Директор подошёл к эпицентру, схватил за шкирку одного, второго, третьего. Оттащил их друг от друга.       – Все в мой кабинет! Немедленно!       Сёко стояла, растрёпанная, с разбитой губой. Она сжимала ладони в кулаки, смотрела испепеляющим взглядом на того наглого альфу, который смел клеветать на её друга.       – А ты, – директор посмотрел на неё, – особенно. Не смей сбегать.       – Плевать, – ответила Сёко. – Они не имеют права говорить про Сугуру такие вещи.       Директор вздохнул. Посмотрел на разгромленный класс, на драчунов, на Сёко с её одноклассниками.       – Живо в кабинет.       Директор школы говорил долго в своём кабинете. Рассказывал о важности дисциплины, об ответственности, о том, что насилие порождает насилие. Сёко слушала вполуха, она думала про своего друга, злилась, что не догадалась, что Сугуру не просто заболел. И какая она после этого подруга, а?       – …поэтому ты, Сёко, до конца марта будешь мыть полы в спортзале.       – Одна? – она съязвила и осеклась, встретившись с взглядом директора. – Х-хорошо.       – И больше никаких драк. Если твоего друга обижают — иди к учителям. Мы разберёмся.       Сёко промолчала. «Разберутся они. Как же».       – А парни? – спросила она. – Им что?       – Выговор и наказание, – директор кашлянул, показывая, что это уже не касается её.       Когда их отпустили, Сёко собрала вещи. Несмотря на то, что урок начался, она сбежала из школы. С завидной лёгкостью перепрыгнула высокий забор. Утахиме же осталась на уроках, попросила потом рассказать, как там Сугуру.       Сёко считала минуты, ждала, пока автобус остановится на нужной остановке, и почти выпрыгнула из автобуса под крик недовольного водителя.       Она шла в сторону знакомой улицы, прошла в здание и поднялась на второй этаж. Девушка нашла нужную квартиру и нажала на звонок.       Дверь слишком быстро распахнулась, и она увидела Гето-старшего.       – О, Сёко, проходи. Сугуру в своей комнате… – мужчина остановился, качнул головой.       – Я слышала, – Сёко ответила шёпотом.       Мужчина лишь шире приоткрыл дверь, и девушка зашла. Она сняла свою обувь и прошла дальше.       Дома пахло ванилью вперемешку с молочным ароматом, успокаивающим. Этот запах невольно вернул девушку в детство.       Когда девушка прошла в его комнату, она увидела, как Сугуру спал на кровати, натянув одеяло до носа.       – Сугуру, – она тихо обратилась и села на стульчик возле кровати.       Сугуру медленно приоткрыл глаза, услышав обращение. Он не сразу увидел свою подругу, сперва ему даже показалось, что ему снится сон. Но видение не уходило.       – Сёко? – сказал он охрипшим голосом.       – Д-да, это я, Сугуру, – Сёко попыталась улыбнуться, но при виде разбитого друга она могла лишь кусать щёки изнутри. Почему-то хотелось заплакать.       Она коснулась его руки, пытаясь поддержать. Сугуру будто током ударило, он смотрел в её глаза и видел то, что начал ненавидеть больше всего — жалость. Сёко жалела его. И Сугуру ощутил ненавистную ему беспомощность.       Он аккуратно коснулся её руки и убрал её.       – Я хочу побыть один, – проговорил он хриплым голосом, и девушка закивала.       – Прости, прости, мы просто волнуемся…       – Мы? – Сугуру не понял, спросил.       – Д-да, все одноклассники переживают за тебя.       Сугуру открыл рот, закрыл и задышал глубоко, отводя взор в сторону. Ему не нравилась мысль, что теперь все одноклассники знают то, что с ним случилось. И все будут жалеть его, стоит ему появиться в школе…       – Сёко, – на проёме появился отец Сугуру, – пойдём, – он ощущал, что сейчас сыну необходимо остаться одному и переосмыслить услышанное.       Он не знал, что ему ответить, как его успокоить. Лишь мысленно зачеркнул на уме задачу — позвонить Сато-сан и спросить, как информация просочилась.       – Д-да, – ответила Сёко, смотря в последний раз на Сугуру, который был на своём уме.       Отец Гето стоял у плиты, помешивал суп. Увидел девушку и жестом пригласил её сесть за стол.       – Он не со зла, – сказал он тихо. – Он просто не может сейчас говорить. Не хочет, чтобы его трогали. Как… как вы узнали об этом?       – Я знаю, я просто хотела помочь, – Сёко опустила голову. – У нашего одноклассника по имени Тоши отец работает следователем, – девушка не могла представить, каково сейчас Сугуру.       – Ты помогаешь уже тем, что пришла, – отец поставил перед ней чашку чая. – Но, Сёко, я попрошу тебя. Не показывай ему жалость. Не плачь при нём. Не жалей его. Он от этого закрывается. Ему нужно нормальное отношение. Как раньше. Будто ничего не случилось.       Сёко подняла глаза.       – Но ведь случилось. И он…       – Знаю. Но жалость он воспринимает как подтверждение, что он сломан. А он не сломан. Он просто ранен. И ему нужно время.       Девушка кивнула. Вытерла глаза — незаметно, краем рукава.       – Я поняла, – сказала она. – Я буду как раньше. Буду говорить о школе, о глупостях. Не буду трогать. Если он захочет — сам заговорит.       – Спасибо тебе, – отец накрыл её ладонь своей. – Ты хорошая подруга.       Она шмыгнула носом и сделала глоток чая. Горького, обжигающего.

***

      Сато-сан обещала, что накажет того, кто распустил слухи. Тоши вызвали к завучу. Профилактическая беседа длилась около получаса — ему объяснили, как его слова могли навредить Гето, и напомнили об ответственности за разглашение личной информации. Он вышел из кабинета притихшим и пообещал больше никогда не участвовать в таких разговорах. А его отец получил строгий выговор и был отстранён от работы на две недели — за разглашение конфиденциальных данных следствия.       Это успокаивало отца Сугуру, но не самого парня, который в последнее время предпочитал молчать. Гето-старший пытался разговаривать на нейтральные темы, но его сын молча сидел на кровати.       – Сугуру, милый, давай прогуляемся? Необходимо купить продукты, – мужчина поднялся, начал готовить одежду сына.       Сугуру кивнул неспешно, поднялся. Он не хотел переодеваться, но одежда на нём не менялась уже четвёртый день и пропахла потом и осевшей ванилью.       Приняв душ, он оделся в чистое и увидел отца, который ждал в прихожей.       – Не заболей, – проговорил отец, накидывая на голову сына кепку.       – Не заболею, – буркнул Сугуру, обуваясь.       Решили они пойти пешком, оставив машину на парковке. Сугуру шёл рядом, смотрел под ноги и не поднимал головы. Воздух был холодным и чистым, и это почему-то помогало.       В супермаркете тележка была почти полной. Отец кидал в неё всё подряд — хлеб, молоко, какие-то яркие коробки с хлопьями, которые Сугуру не ел с детства. Он не возражал. Просто шёл рядом, смотрел на полки и иногда кивал.       – Смотри, какие скидки на клубнику, – отец поднял коробку. – Возьмём?       – Давай, – ответил Сугуру.       Отец положил клубнику. Потом достал из корзины упаковку тофу и зачем-то понюхал.       – Свежий, – сказал он.       – Пап, это упаковка. Что ты там почувствовал? – уголки губ Сугуру дрогнули.       – А вдруг? – отец подмигнул. – У меня нюх, как у ищейки.       Сугуру не улыбнулся, но его лицо стало мягче. Почти живым. Отец оплатил продукты, и они вышли из супермаркета. Он жаловался, что зря не взяли машину, но не стал слишком сильно ныть, взяв себя в руки. Он предложил покатить тележку к дому и позже вернуть её обратно.       – Так, мы взяли рис? – отец спохватился, когда они уже стояли на улице.       – Не помню, – Сугуру посмотрел на чек. Риса не было.       – Вот чёрт. Я сейчас, быстро, – отец уже развернулся, но на полпути остановился, подошёл к сыну. – Может, покатаю тебя на тележке потом, а? Как в детстве?       Сугуру отдёрнул голову, посмотрел на отца с притворным возмущением.       – Я же не ребёнок, папа.       – А жаль, – отец хлопнул его по плечу и побежал обратно в торговый зал. – Жди здесь, я мигом!       Сугуру остался напротив выхода. Тележка стояла рядом. Люди проходили мимо, кто-то смотрел на него мельком, кто-то не замечал вовсе. Он опёрся на ручку тележки, смотрел в сторону стеклянных дверей, ждал отца.       Всё было почти нормально.       Почти.       Сугуру не услышал шагов. Только почувствовал, как чья-то сильная, грубая рука зажала ему рот, а вторая обхватила за талию, прижимая к чужому, твёрдому телу.       – Молчи, – голос над ухом. Холодный, спокойный. Со стороны казалось, что они просто стоят и обнимаются.       Сугуру дёрнулся, но хватка была железной. Его оттащили назад, за угол здания, в узкий проулок, где никто не ходил. Тележка осталась стоять у выхода, одинокая, полная продуктов.       Спина ударилась о стену. Тоджи навис над ним, улыбаясь. Сугуру забыл, как дышать, увидев это лицо. Та ночь будто бы врезалась в воспоминания, напоминая о случившемся.       – Скучал, малыш?       – Что ты… – начал он, но голос оборвался. Ноги предательски подкосились, и Тоджи грубо схватил его за талию, прижимая к стене.       – Тихо, я по делу, – парень хмыкнул, оценивая лицо, на котором отчётливо виден его страх и ужас.       – Отпусти, пожалуйста, о-отпусти… — прошептал Сугуру, хотел сделать шаг, но стена не позволяла.       – Чего ты меня боишься? Мы же тебя в прошлый раз отпустили, – Тоджи усмехнулся, наклонился ближе. Сугуру почувствовал запах табака и металла, сжал губы, ибо этот запах вызывал тошноту. – Забери заявление, малыш, – он дышал в губы омеги, который готов был упасть в обморок от страха.       Сугуру весь сжался, хотел оттолкнуть, но руки не слушались. Тело не слушалось. Он надломил брови, глотая слюну.       – Иначе я сделаю так, что та ночь повторится, – Сугуру сполз бы вниз по стене, ноги предательски шатались. Он ощутил чужие губы на своих. Тоджи поцеловал его тягуче, но в этом поцелуе не было ни нежности, ни страсти. Только предупреждение. Опасное, решительное.       Сугуру опустил руку на крепкую грудь, хотел оттолкнуть, но Тоджи сам выпрямился.       – Твой папочка тоже омега? Он такой милый, – Сугуру бросило в холодный пот.       Хотелось закричать, чтобы он не трогал его отца, чтобы шёл дальше, но страх парализовал язык.       – Подумай над своим поведением, малыш, – Тоджи улыбнулся, щёлкнув пацана по носу, и отошёл назад. – И гуляй почаще один, тебя трудно выловить без отца, – он усмехнулся, оставляя Сугуру одного.       Как только тело больше не почувствовало опору, он сполз вниз, оседая на корточки. Обхватил голову руками, он тяжело задышал, а может, и не дышал вовсе, он уже не понимал.       Слова этого насильника сильно врезались в голову. Отец… он будет в беде из-за него… Ему не хотелось, чтобы подобное произошло и с его отцом. Нет-нет.       Отец нашёл его совсем скоро.       – Сугуру? Ты чего здесь? Что случилось?       Отец опустился рядом, коснулся его плеча. Сугуру не отдёрнулся, но и не ответил.       – Ничего, – сказал он чужим голосом. – Просто голова закружилась.       – Пойдём домой, – отец помог ему встать. – Всё, хватит на сегодня.       Они забрали тележку. Сугуру шёл рядом, сжимая в кармане ключи, и не оборачивался.       А Тоджи, наверное, уже ушёл. Или нет.       Стоит ли сказать об этом Сато-сан?       Сугуру вспомнил взгляд мужчин в участке. Никто ему не верил, кроме неё. Конечно, он не верил в успешность их заявления. Хотя, честно признаться, какая-то наивная часть Гето верила в то, что Сато-сан сможет добиться справедливости. Но Тоджи был так уверен в своих угрозах, и самое страшное, Сугуру верил ему.       Верил, что этот Тоджи сможет воплотить в жизнь то, что произнёс.       Холодный пот выступил на спине. Сугуру сильнее укутался в куртку.       Возле их дома стояла дорогая тачка. Сперва Сугуру с отцом не придали этому значения, но с каждым приближением они напрягались. К капоту, прислонившись, стоял мужчина в дорогом пальто. Его белые волосы сразу же привлекли внимание. Сугуру понял, кто это, опустил взор вниз, пытаясь пройти мимо него.       – Гето-сан? – мужчина кивнул отцу Сугуру. – Мне нужно поговорить с вами и вашим сыном.       – Убирайтесь, – голос отца был ледяным. Гето-старший встречал его однажды в участке, и, честно сказать, эта первая встреча не прошла гладко.       – Это в ваших интересах, – Годжо-старший не двигался с места. – И в интересах вашего сына. Давайте не будем привлекать лишнего внимания.       Сугуру посмотрел на отца. Потом на мужчину. И понял — вот оно. Сейчас начнётся новый круг ада.       В кафе было мало народу. Они сидели за столиком у окна. Годжо-старший в своём дорогом пальто, отец Сугуру с злыми глазами и сам Сугуру, который сжимал кружку с нелюбимым кофе, но не пил.       – Мне очень жаль, – сказал Годжо-старший. Голос ровный, отрепетированный. – Я не смог воспитать сына как следует.       – Надо было следить за своим сыном! – отец Сугуру не сдержался, голос сорвался на крик, несколько посетителей обернулись. – Бизнес построить смогли, а ребёнка воспитать нет?!       Годжо-старший раздражённо вздохнул, но сдержался. Раздражал не сам тон говорящего, а озвученный факт.       – Я понимаю вашу злость…       – Ничего вы не понимаете! – отец стукнул ладонью по столу. Кофе в чашках подскочил. – У вас нет сына-омеги!       Мужчина напротив поморщился, но быстро взял себя в руки. Сугуру хотел коснуться руки отца, успокоить его, сказать, что он слишком остро реагирует.       – Моему сыну только исполнилось восемнадцать. У него вся жизнь впереди. Может, дети поговорят между собой? Может, это была случайность? – слова, которые сказал Годжо-старший, заставили Сугуру передумать о своём решении, он сжал кружку так, что пальцы побелели. Почему-то захотелось домой...       – Случайность?! – отец вскочил. Стул с грохотом отлетел назад. – Моего сына изнасиловали! И один из главных насильников — ваш сын! Вы себя слышите?!       Сугуру сидел, не поднимая глаз. Каждое слово отца было как пощёчина. Он знал, что тот говорит правду. Но от этой правды хотелось провалиться сквозь землю. Не потому что он стыдился себя. А потому что боль выставляли напоказ, как товар.       Годжо-старший выдержал паузу. Потом достал из внутреннего кармана пиджака толстый белый конверт и положил его на стол.       – Здесь достаточно денег, – сказал он. – Подумайте ещё раз о моём предложении. Закрыть на это глаза.       Отец замер. Его лицо побагровело. Он уже открыл рот, чтобы закричать снова, чтобы замахнуться и разбить этому человеку лицо… Это уже было за гранью допустимого…!       – Хорошо.       Голос Сугуру был тихим, но его услышали оба. Он медленно поднялся, отодвинул стул. Взял конверт со стола.       – Что?! – отец смотрел на него, не веря своим ушам.       Сугуру не ответил. Он взял отца под локоть.       – Папа, пошли.       Он вывел его из кафе, не оборачиваясь. А Годжо-старший сидел за столиком и смотрел им вслед, внутри чувствовал облегчение.       Дома отец не выдержал. Он метался по гостиной, размахивал руками, срывал голос.       – Почему?! Сугуру, почему?! Их надо наказать! За преступление! Ты важнее любых денег!       Сугуру стоял у стены, сжимая конверт. Он молчал, пока отец не выдохся. Потом поднял глаза. Уставшие, безжизненные.       – Ты не видишь, папа? – спросил он тихо. И вдруг голос сорвался, сломался. – Ты не видишь?! Полиция не будет работать. Они даже не возбудили уголовное дело — отправили чёртов иск! Никто из них не признал вину, а прошла уже неделя и три разговора с ними! А ты… ты кричишь каждому…       Он задохнулся. Слёзы хлынули сами, он не мог их остановить. Он держался, честно. Держался как мог. Не хотелось плакать, мозг притуплял эмоции всё это время. Сугуру сдерживался, чтобы не сломаться, чтобы не принимать тот факт, что над ним надругались. Сугуру почти задыхался, тяжело задышал, но продолжил сорванную речь:       – Что меня использовали эти альфы! Что я — жертва! – он почти кричал, захлёбываясь слезами. – Я знаю, папа! Я знаю! Но я не хочу больше это слышать! Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня с этой болью! Я… я устал. Я просто устал.       Он опустился на пол, закрыл лицо руками и разрыдался. Всё, что копилось дни, недели – вырвалось наружу.       Отец рухнул рядом с ним на колени. Схватил в охапку, прижал к себе, гладил по волосам, по спине, целовал в макушку, бормоча сквозь слёзы:       – Прости… прости меня, сынок… я не должен был… прости…       Сугуру трясло. Он обнял отца в ответ и прошептал в его плечо:       – Я устал, папа. Я хочу забыть. Пожалуйста. Давай уедем. Куда-нибудь, где никто не знает. Пожалуйста.       Отец молча кивнул. И они сидели так на полу посреди гостиной, пока за окном не начало светать.       Сугуру так и не смог признаться, что в подобном его решении значительную причину имел парень по имени Тоджи, который открыто ему угрожал. Он не хотел думать и размышлять, когда Годжо-старший предложил денег взамен на молчание. Иначе Сугуру заупрямился бы, требовал бы справедливости, стоя бок о бок с Сато-сан и отцом до самого конца. Ведь в глубине души знал, они не добьются справедливости.       Ночью этого же дня Сугуру лежал в кровати, не мог уснуть. Он вспоминал слова Тоджи, перекручивал слова Годжо-старшего, как пластинку, которая заелась.       На следующий день Сато-сан настаивала, чтобы они не забирали заявление, но Гето были непреклонны. Родителю была важнее безопасность своего ребенка в первую очередь. А Сугуру хотел уйти отсюда, переехать, уйти туда, где его никто не знает, и он не смел отказывать своему сыну в подобном желании.       Когда заявление было забрано назад, оставалось решить вопрос со школой. Директор не верил в то, что Годжо Сатору, примерный ученик, который стабильно берёт первое место по экзаменам, мог сотворить такое, но и спорить с разъярённым родителем не стал. Он написал рекомендательное письмо и отдал документы Сугуру Гето его отцу.       – Ты все вещи собрал, милый? – отец обратился к сыну, который стоял посреди комнаты.       Сугуру смотрел на пустую комнату, на уме перечислял список нужных вещей.       – Вроде да, – проговорил он, засунув руки в карман бордовой ветровки.       – Всё, тогда поехали.       Коробки уже были загружены в старенькую отцовскую машину. Они сели в машину, отец завёл её, и они наконец-то тронулись.       Сугуру смотрел на то, как вечерние огни расплываются перед глазами.       Город оставался позади — огни, вывески, люди. Сугуру смотрел на всё это и не чувствовал ничего. Пустота была лучше, чем боль.       – Ты как? – спросил отец, не отрывая глаз от дороги.       – Нормально, – ответил Сугуру. И впервые за долгое время это было почти правдой.       Машина свернула на трассу. Огни Токио превратились в смутное зарево на горизонте. Сугуру смотрел в боковое зеркало, пока и оно не погасло.       «Всё закончилось», — подумал он.       Он не знал, что через несколько лет прошлое настигнет его снова. Не знал, что будет встреча, которая перевернёт всё. Не знал, что эта пустота когда-нибудь заполнится — не болью, а чем-то другим.       Но сейчас, в этот момент, он просто смотрел в окно. Дышал. И верил, хотя бы на мгновение, что впереди есть что-то, ради чего стоит жить.