Маргаритки в воде

Глава 6

Элио

Блять, как же все болело. Лицо казалось распухшим, словно воздушный шар, но я отказывался смотреть в зеркало, чтобы проверить, так ли это на самом деле. Пара ребер отзывалась ноющей болью при каждом глубоком вдохе, поэтому мне пришлось смириться с необходимостью практиковать искусство быстрого, поверхностного дыхания, стараясь не спровоцировать у себя паническую атаку. Клочок бумаги, который дал мне Крессен, буквально жег карман спортивных штанов. Я складывал его до тех пор, пока он не стал напоминать малюсенький сверток, и засунул на самое дно. На мне были те же штаны, что и вчера, но у меня до сих пор не было возможности принять душ. Максимум, что позволил мне Джуд, – умыться водой с мылом под его пристальным взглядом. Он следил за тем, чтобы я оставил на коже хотя бы одну каплю засохшей крови в качестве напоминания. О чем именно она должна была напоминать, я никогда не понимал. Наверное, о моих постоянных ошибках, словно наглядное оправдание тому, как он со мной обращался. Прошлой ночью я впервые признался в том, что Джуд со мной делал. И, конечно же, я рассказал именно тому человеку, от которого отчаяннее всего пытался все скрыть. Признавшись вслух, пусть и в самой жалкой форме, захлебываясь слезами, я почти что почувствовал облегчение. Почти. На мгновение мне показалось, что я ощутил дрожь между лопатками. Особенную, легкую, как перышко, дрожь, сулящую полет и радость. Но чувство тут же увяло, как и все предыдущие, в тот самый момент, когда телефон Крессена разрядился, и мы осознали, насколько уже поздно. Губы дрогнули в подобии улыбки, когда я вспомнил все те видео с котами, которые он мне показывал. У Крессена никогда не было кота, но он всегда их обожал. На четырнадцатилетие я нарисовал ему акварелью рыжего полосатика. Рисунок все еще стоял на его комоде в тот день, когда я покинул дом Миллеров. Интересно, он все так же хранит его, или выбросил в тот же момент, когда я выбросил себя? — Элио! — крикнул Джуд из коридора. — Да? — отозвался я, поднимая взгляд от пола, на котором стоял на коленях. — Мои вещи готовы? — Да. Я услышал звук приближающихся шагов, его ботинки гулко стучали по паркету. Заметив меня, покорно сидящего перед дверью, он улыбнулся. Широко и безмятежно, совсем как в детстве. В тот миг он напомнил мне того человека, в которого я так давно влюбился. — Ох, золотце, — произнес Джуд и, наклонившись, обхватил ладонью мою щеку, сочувственно нахмурив брови. — Твое лицо так распухло. Лучше приложи лед, когда я уйду. — Обязательно. Спасибо, — ответил я. Его прикосновение было таким нежным, а голос звучал успокаивающе и ласково. — Не за что, малыш, — промурлыкал он, оставив легкий поцелуй на моих губах. — Спасибо, что собрал мои вещи и так хорошо вел себя сегодня. Ты ведь никуда не пойдешь, правда? Сделаешь все дела, как и положено? Я кивнул. — Хорошо. Я так сильно тебя люблю, Элио. Просто хочу тебе помочь, ты ведь понимаешь, верно? Я снова кивнул. — Ты же знаешь, что у тебя больше никого нет. Я говорил, что всегда буду заботиться о тебе. И ты должен позаботиться обо мне в ответ, малыш. — Знаю. У тебя больше никого нет. — Боже, ненавижу видеть тебя таким. Буду скучать, — сказал Джуд, подарив мне еще один поцелуй, и прижал большой палец к месту возле моего носа. Ровно туда, куда ударил меня позапрошлой ночью. — Я тоже буду скучать, — ответил я. И не солгал. Я действительно буду скучать по нему, но не по той его части, которая вечно злилась. Я буду скучать по доброму, милому и забавному Джуду. Тому Джуду, что сейчас держал в ладонях мое лицо, и который, как я знал, к завтрашнему дню снова изменится. — Я люблю тебя, — прошептал он, слегка надавив пальцем на синяк, от чего я зашипел, ведь место ушиба отозвалось острой болью. — Веди себя хорошо, ладно? — Я тоже тебя люблю. Обязательно буду, — ответил я, морщась, но постарался, чтобы голос звучал ровно. Очередная ложь. Он вдавил палец еще сильнее, с нажимом проведя им вниз по моему лицу, пока не добрался до подбородка. Жестко приподняв мою голову, он заглянул мне в глаза, но та милая, любящая версия его самого, которой он меня кормил секунду назад, исчезла без следа. Улыбка пропала, сменившись холодным, стальным выражением, пылающим гневом. Гневом и ненавистью. Ненавистью ко мне. И, возможно, даже каплей отвращения. — Не ешь ничего до ужина, — бросил он, резко отпустив меня, отчего моя голова безвольно упала, а подбородок почти коснулся груди. — Можешь приложить лед к лицу, но если я замечу, что пропало что-то еще, нам придется заново обсудить правила. Прежде чем я успел сказать хоть слово, он ушел. Входная дверь открылась, и хлынувший внутрь солнечный свет жестоко ударил по глазам, но все же ласково согрел кожу. Мне хотелось уйти, но единственным поводом для побега был Крессен, а он освобождался с работы не раньше двух. Тяжело вздохнув, я поднялся с пола и принялся за работу по дому. После моей недавней выходки Джуд буквально вколотил в меня страх переступить черту. Я опоздал домой на восемь минут, и, хотя гостиная всегда выглядела безупречно, Джуд понял, что я не пропылесосил, да еще и не приготовил ужин. Проступок наслаивался на проступок. Я знал, что мне запрещено выходить из дома. Обычно, если я сбегал, пока он злился, Джуд запирал дверь, не пуская меня обратно. Как в ту самую первую ночь, когда я увидел Крессена. Уж лучше ночевать на крыльце или на заднем дворе, чем снова пережить то, что случилось той ночью. Он взорвался. Кричал, брызжа слюной, таскал меня за отросшие пряди волос и избивал. Когда его кулаки устали, в ход пошли книга в твердом переплете и тяжелые ботинки. Большая часть ран пришлась на туловище, так что мне было проще скрыть истинный масштаб произошедшего, когда я позже встретился с Кресом. На следующее утро он поставил меня в угол на колени, продолжая свои издевательства вплоть до самого обеда. У него был выходной, так что времени на то, чтобы преподать мне урок, хватало с избытком. Когда он наконец уснул, я был совершенно измотан, но мне было слишком больно, чтобы лечь с ним в одну постель, поэтому я ускользнул из дома. Я совсем не ожидал встретить там Крессена. Но был рад, что он оказался там. И одновременно злился. У меня не получалось до конца разобраться в собственных чувствах, но увидеть знакомое лицо после всего пережитого оказалось куда большим утешением, чем я мог себе представить. Ожесточенно оттирая пол в коридоре, я вспомнил о картине, которую прятал. Прошло так много времени с тех пор, как у меня возникало желание перенести что-то на холст, что я уже не был уверен, способен ли на это вообще. Тогда, когда Джуд настоял, чтобы я съехал от Крессена, мне пришлось вернуться к родителям и они закатили мне скандал века, пьяные в стельку и обдолбанные до беспамятства. Мы ругались, казалось, несколько часов напролет, и в конце концов они просто захлопнули входную дверь прямо перед моим носом. И тогда появился Джуд, решивший спасти положение, предложив мне пожить у него. Его родителям было абсолютно плевать, да и они редко бывали дома. Они не были особенно близки. По правде говоря, мы не общались с ними с самого окончания школы. Самая страшная жестокость Джуда началась в тот самый момент, когда я к нему переехал. И после того раза, я начал медленно, но верно терять себя. Вскоре я нарисовал темного, скорбящего ангела. Картина была моим способом выразить все то, что я подавлял глубоко внутри. Словно автопортрет, описывающий мою душу, а не лицо или тело. Мне так отчаянно хотелось вырваться. Хотелось расправить крылья и улететь так далеко, чтобы ничто плохое больше никогда не смогло меня коснуться. Но мне некуда было идти. И не к кому было бежать. Думать об этом было слишком больно, поэтому я заставил себя остаться на месте и закончил уборку. Желудок предательски заурчал. Каждый спазм отдавался острой резью, пока я доставал мясо, чтобы оно успело разморозиться за время моего отсутствия. Бросив взгляд на кубики льда в генераторе, я вспомнил слова Джуда перед его уходом на работу. Приступы нежности у него случались крайне редко, но я был достаточно глуп, чтобы вестись на них каждый раз. Посмотрев на часы, я осознал, что уже почти половина третьего. Мне нужно было выходить на встречу с Крессеном. Заметит ли Джуд, если я не приложу лед к лицу? Снимет ли он отек настолько, чтобы разница бросилась в глаза? Если заметит, то наверняка ударит меня. Но если не заметит... скорее всего, все равно ударит. Глухой, полный отчаяния рык вырвался из моей груди, и я с такой силой захлопнул дверцу морозилки, что та содрогнулась. Натянув кроссовки, я прихватил лежащие у двери солнцезащитные очки и вышел на улицу, направившись в парк. Птицы будто смеялись надо мной. Устроившись высоко на ветвях деревьев, они смотрели на меня сверху вниз и насмехались. Знали ли они, что когда-то я был одним из них? Интересно, видят ли они те невидимые шрамы вокруг моих лопаток, выпуклые и ноющие. Они, блять, постоянно ныли. Обжигающая, пронзительная боль ни на миг не позволяла забыть о том, что я потерял. Низко опустив голову, чтобы никто не увидел то месиво, в которое превратилось мое лицо, я решительно шагал по парку. Крессен уже сидел на скамейке, и когда я подошел ближе, он как раз прижимал к уху телефон. — Да не может быть, чтобы в нас текла одна кровь. Блять, как же мерзко, — со смехом произнес он. Вместо того чтобы перебивать его, я сел на свое обычное место. Под любимым деревом, в окружении любимых цветов. Сегодня маргаритки казались ярче, почти добрее. Сорвав одну с земли, я покрутил стебелек между большим и указательным пальцами. Воспоминание о редкой нежности Джуда промелькнуло в мыслях, когда я оторвал один лепесток. Любит. Затем вспомнилось, как он безжалостно вдавил большой палец в синяк, который сам же и оставил. Не любит. Я старался не дать слезам пролиться, но было тяжело. Было больно осознавать, что даже природа, которую я успел так полюбить, оказалась умнее меня. — Извини, это Мун звонил. Я сказал ему, что свекла отвратительна, и тогда он взял и прислал мне фотку своей физиономии с полным ртом пережеванной свеклы, — произнес Крессен и занял свое привычное место, усевшись на землю рядом со мной. Мои губы болезненно дрогнули. Мун и Крессен вечно ругались друг с другом, несмотря на всю их братскую любовь. Они бы не задумываясь умерли друг за друга, но ни за что не осмелились бы проявить элементарную ласку. — Похоже, вы ни капли не изменились, — тихо сказал я. Когда я повернулся и посмотрел на него в упор, он замер. Он скользнул своими карими глазами по моему лицу, лихорадочно перебегая от одного синяка к другому. — Чувак, выглядит хуже, чем вчера, — выдохнул он. Пожав плечами, несмотря на прострелившую боль, я отвел взгляд. — Обычно так и бывает. Такие штуки всегда сначала выглядят хуже, а потом заживают. Я похож на воздушный шарик? Он несколько раз моргнул, а я наблюдал, как его ресницы почти касаются скул. А затем Крес дернул головой в сторону, рассеянно убирая волосы с лица. — На шарик? Нет, чувак. Ты не похож на воздушный шарик. Немного опух? Ага. Но нет ничего такого, с чем бы не справился лед, — ответил он. — Хм... — значит, возможно, Джуд все-таки заметит. — У тебя есть лед? Крессен коротко усмехнулся, выпустив воздух через нос. — Нет, но я подумал, что мы могли бы перекусить у меня, если ты голоден. У меня дома есть лед. Черные, уродливые щупальца зашевелились в моем животе. Они боролись друг с другом, болезненно впиваясь в мои внутренности. Каждая такая хватка гнала волну жуткой тревоги вверх по позвоночнику, которая затихала лишь на долю секунды, прежде чем накатывала следующая. — Нет, не думаю, что это хорошая идея, — запротестовал я, отрицательно качая головой. — Моя квартира всего в десяти минутах отсюда. Предпочел бы накормить тебя там, где, как я знаю, тебе не будет слишком некомфортно, — настоял он. — Но ты же не умеешь готовить, — нахмурился я. — Вообще-то, теперь немного умею. Я многому научился с тех пор, как стал жить один, — ответил он и, откинув голову назад, прикрыл глаза. — Ветерок приятный, но солнце просто безжалостное. Ультрафиолетовый индекс (Ультрафиолетовый (УФ) индекс — это международный показатель уровня солнечного ультрафиолетового излучения, оценивающий риск для кожи и глаз (обычно от 0 до 11+). Чем выше число, тем быстрее можно получить солнечный ожог.) такой высокий, что мы тут запросто зажаримся заживо. — Ультрафиолетовый индекс..? — я подозрительно покосился на него. — С каких пор ты за ним следишь? — С тех пор, как постарел, — ответил он и, потерев подбородок, сжал пальцами короткую, аккуратную бороду. — А теперь пошли, мне не терпится стянуть этот дурацкий фартук и снять с себя рабочую одежду. Неохотно поднявшись, я поплелся за ним к машине, которая оказалась настолько низкой, что мне пришлось сильно пригнуться, чтобы забраться на пассажирское сиденье. В салоне стоял густой запах хвои, который по началу показался мне слишком резким и отталкивающим. — Извини за бардак, — бросил он. Опустив взгляд, я заметил, что придавил подошвой пустой бумажный пакет из какого-то фастфуда. Крессен никогда не отличался особой чистоплотностью. Да и я тоже. По крайней мере, до тех пор, пока Джуд не установил свои домашние правила. Мы вырулили с крошечной парковки перед «Любовь и сахар» и поехали в направлении, противоположном тому, куда бы я отправился, возвращаясь домой. Какое-то время мы ехали в тишине, пока я отстраненно наблюдал за проплывающим мимо миром. Мне нравилось смотреть, как за окном проносятся деревья, а все оттенки зеленого сливаются в одно сплошное размытое пятно, за которым не поспевал взгляд. Впереди в лучах солнца блеснул металл. Сфокусировав взгляд, я понял, что это ограждения того самого моста, на котором я стоял в первый вечер нашей с Крессеном встречи. Очертания предметов поплыли, а зрение расфокусировалось. Я смотрел в пустоту и одновременно видел все сразу, пока перед глазами лихорадочно проносились воспоминания. Панический крик Крессена в тот момент, когда он стаскивал меня вниз, его руки, сдавившие мой живот с такой силой, что я закашлялся. Лепестки маргариток, исчезающие в воде под мостом. Рыбы, которым мне так и не суждено было составить компанию. Крылья, которые я так и не расправил. Крессен прочистил горло со стороны водительского сиденья, выдергивая меня из оцепенения. — Так... — начал он. — Все из-за того, что ты опоздал? Из-за этого Джуд... так сильно тебя избил? Неопределенно хмыкнув, я попытался оттянуть момент. Рассказать ему правду было все равно что нарушить негласное правило. Словно Джуд мог в любую секунду вырасти из-под земли, грубо схватить меня за лицо и хлестать по щекам до тех пор, пока я не подчинюсь любой его прихоти. — Опоздал, недостаточно хорошо убрался, не приготовил ужин, — сказал я и, пожав плечами, снова отвернулся к окну. — Ну, обычно целая куча причин разом. Каким-то немыслимым образом я умудряюсь проебаться сразу по всем фронтам, а не в чем-то одном. — Ни в чем ты не проебался. Он просто мудак, — отрезал Крессен. Мудак? Может быть. Заслужил ли я? Вопрос спорный. Разве не безумие, что я повторяю один и тот же сценарий раз за разом в надежде на другой результат? Тем не менее робкая улыбка все равно тронула мои губы, хотя я и попытался ее сдержать, на тот безумный случай, если Джуд умел телепатически улавливать мое молчаливое согласие. — Ладно, пусть будет так, — тихо ответил я. Крессен свернул к въезду в жилой комплекс, промчавшись по огромной парковке гораздо быстрее, чем мне было бы комфортно. — Ты реально так не думаешь? Чувак, он избил тебя до полусмерти из-за каких-то домашних обязанностей, — возмутился он. Я ничего не ответил. А может, просто не смог. Возможно, одного лишь осознания того, что поступки Джуда были неправильными, не хватало, чтобы перебороть то рабское подчинение, которое я к нему испытывал. Статный и высокий, он был силой, с которой приходилось считаться. Подобно демону или, возможно, жуткому выдуманному монстру, Джуд обладал способностью вселять в меня первобытный ужас, даже когда его не было рядом. Сидящий за рулем Крессен тяжело вздохнул и вытащил ключи из замка зажигания. Подъем по металлической лестнице прошел в напряженном молчании. И все из-за меня. Пока мы поднимались, что-то продолжало шептать мне изнутри. Тот голос жил в моей груди, и с каждой ступенькой он становился все громче, отчаянно пытаясь предупредить, насколько плохой была эта затея. Когда Крессен отпирал входную дверь, голос зазвучал еще громче. Воспоминания о том, как я в последний раз находился на его территории, преследовали меня. Старые призраки и мстительные духи собирались вокруг, чтобы посмеяться над моим молчанием и нерешительностью. И каждый из них преследовал свою цель, неся в себе болезненное напоминание, призванное лишь унизить меня. Скрип медленно открывающейся двери казался оглушительным, слишком громким, чтобы мои уши могли его вынести. Звук отдался эхом, и его вибрация сотрясла мои кости с такой силой, что я начал бояться, как бы они не прорвали кожу, если я их не удержу. Рукой я рефлекторно дернулся к предплечью, прижимая его к груди в отчаянной попытке удержать себя на месте. Сможет ли Джуд учуять на мне его запах? Привяжется ли ко мне аромат его дома и последует ли со мной обратно в клетку? Крессен обернулся ко мне, пройдя уже половину прихожей. Он включил свет, и на его кожу лег мягкий золотистый отблеск. Когда он посмотрел на меня, то изогнул одну бровь. — Идешь? — спросил он. Та подростковая версия Крессена, которую я хранил в памяти, не шла ни в какое сравнение с мужчиной, стоявшим сейчас передо мной. Мне все еще не удавалось уложить в голове, что сделали с ним те несколько лет. Я перешагнул через порог. Я попытался расслабить мышцы, найти в себе хоть каплю сил, чтобы, блять, взять себя в руки и перестать паниковать из-за того, что вступаю на минное поле. Минное поле из призраков и воспоминаний, с которыми я до ужаса боялся столкнуться лицом к лицу. Пройдя дальше, я закрыл за собой дверь, внутренне сжимаясь в ожидании неминуемого щелчка замка. Шумно вздохнув, я заставил невидимые крылья, застрявшие между лопатками, расслабиться. Они слишком торопили события, цепляясь за иллюзию безопасности в присутствии Крессена. Это было неправильно. Нелогично. Внутри меня бурлил и метался такой дикий, первобытный страх, что ни для чего другого просто не оставалось места. Ни для надежды. Ни для спокойствия. В квартире Крессена пахло... приятно. Корицей и медовыми булочками, к которым примешивался легкий ванильный шлейф. Проследовав за ним вглубь квартиры, я разглядывал скудные элементы декора, разбросанные тут и там. Парочка безделушек здесь, случайная фоторамка там. — Как ты относишься к бургерам с индейкой? — донесся до меня его голос. Замерев у барной стойки, я увидел, как он копается в холодильнике. — К таким, какие готовила твоя мама? — уточнил я. Закрыв дверцу бедром, он распахнул морозилку. — Конечно. Приготовить их по-другому было бы кощунством, — ответил Крессен. Пакет с замороженным брокколи плюхнулся на столешницу с таким грохотом, что я невольно вздрогнул. Он болезненно поморщился, скривив губы. — Прости. Он для твоего лица. У меня всегда припасен замороженный брокколи. — Спасибо, — я взял пакет и прижал его к опухшим участкам лица. Холод обжигал кожу, и пластик начинал прилипать к щекам, если я держал его на одном месте слишком долго. Я задумался, не стоит ли обернуть его бумажным полотенцем, но раны были моим бременем, а значит, мне самому следовало нести ответственность за последствия. Видеть, как Крессен готовит, было странно. Когда мы жили вместе, он постоянно сжигал дотла любую еду, из-за чего готовка легла на мои плечи, если у его родителей не было времени. Я наблюдал за ним до тех пор, пока пакет не начал причинять такой дискомфорт, что мне захотелось съежиться. Бродя по его гостиной, я внимательно изучил книжную полку рядом с телевизором. Все книги оказались кулинарными, многие из них были посвящены выпечке или кондитерским изделиям. Он и вправду серьезно взялся за дело. На стене ближе ко входной двери пирамидой висели фоторамки. На самом верху располагался снимок, где он был запечатлен с родителями, а его вьющиеся волосы едва доставали до плеч. Его мама выглядела постаревшей. Более уставшей, чем я ее помнил. Как и отец. Они оба с гордостью носили свои седеющие волосы и удивительно яркие, живые морщинки от улыбок. Они разбегались в уголках их глаз именно так, как нужно. Даже на фотографии от них веяло абсолютной безопасностью. Чуть ниже и правее висела фотография Крессена, Муна и Стар, которые обнимали друг друга за плечи, состроив свирепые гримасы. Но, несмотря на нахмуренные лица, они выглядели счастливыми. Улыбнувшись, я переместил ледяной пакет на другой участок лица и перевел взгляд на последнее фото. Мое горло сжалось, подавив хриплый вздох, сорвавшийся с губ. Каждый дюйм моего тела заледенел, и этот холод мог бы посоревноваться с холодом овощей, прижатых к моей щеке. Пальцы закололо, и они сами собой сжались в кулаки. Там, на самом видном месте, висела наша совместная фотография. Крессен положил руку мне на плечи, притягивая к себе, а я держал в руках картину, которую писал для его мамы. Мы были в классе рисования, и на заднем фоне вокруг нас бурлила суетливая жизнь. Лица и одежда людей были размыты, сливаясь в калейдоскоп цветов, названия которым я не смог бы подобрать, даже если бы попытался. В моих глазах тогда было столько жизни, и свет в них горел гораздо ярче, чем сейчас. Мы выглядели такими юными и такими беззаботными. И я держал ту картину так, словно она была для меня величайшей драгоценностью. Я был так горд собой. Воодушевлен. До того, как Джуд уничтожил ее вместе со мной. — О! — голос Крессена прозвучал почти прямо у меня за спиной. Я слышал его шаги, пока он приближался. Медленные и размеренные. Но я не мог оторвать взгляд от фотографии, как бы сильно мне не хотелось. Я жаждал посмотреть на его лицо, чтобы сравнить его с тем, что на снимке, и убедиться, остался ли он прежним. Я так скучал по многим вещам из наших семнадцати лет. Например, по тому, как легко все было в то время. Как легко было вот так улыбаться для фотографий. Как легко было держать ту картину, с гордостью демонстрируя ее всем вокруг, словно именно она должна была открыть мне дорогу в будущее. А в итоге живопись принесла мне только боль. — Это последняя фотография, на которой мы вместе. И последняя твоя картина, которую я видел, — вздохнул он, находясь так близко, что я почувствовал дуновение теплого воздуха на затылке. Я был настолько ошеломлен, что едва мог моргнуть. Столько времени прошло, а он все еще хранил частичку нас у себя? — Я не заслуживаю висеть рядом с твоей семьей, Крес, — прошептал я. — А я думаю, заслуживаешь. Покачав головой, я опустил пакет с брокколи. — Мы выглядели такими счастливыми. Я услышал, как он выдохнул. Короткий, тяжелый звук, который можно было бы принять за смешок. — Так и было. Прозвучит глупо, но... — он замялся и, обойдя меня, встал рядом. — Я повесил фотку слева, потому что тут самое дальнее место от входной двери. В моей голове крутилась мысль... ну, что-то вроде того, что я больше не позволю тебе уйти. Если ты будешь далеко от двери, то не сможешь уйти. Так я не потеряю тебя снова или то застывшее воспоминание о тебе. Я бросил взгляд на входную дверь, затем снова посмотрел на нашу фотографию. Больше нечего было сказать, как бы сильно мне не хотелось. Тихие голоса снова зашептали в моей груди, вибрируя внутри. — Я любил эту картину, — мои слова прозвучали едва слышно, но гораздо тише, чем непрекращающаяся война внутри моего тела. Крессен наклонился ближе, и наши плечи почти соприкоснулись. — Тогда почему ты ее уничтожил? Его слова ударили сильнее, чем любая пощечина Джуда. Они камнем пошли ко дну коварного озера под моими ногами. Тяжелее лепестков маргариток, которые ветер не в силах поднять. — Я не уничтожал. Мы смотрели друг на друга, осознавая истину на годы позже, чем следовало. Пока мое лицо было изуродовано кулаками, а шея покрыта синяками от ладоней, слишком жаждущих причинить боль, сердце Крессена было разбито мыслью о том, что его лучший друг превратился в кого-то, кого он больше не узнавал. Фиолетовый и синий. Зеленый и желтый. Они усеивали кожу под моей одеждой, а он даже не подозревал об этом. — Честно говоря, думал, что я виноват, — сказал он, опустив взгляд вниз, разрывая зрительный контакт. — Ты просто изменился. Не так, что в один прекрасный день ты стал совершенно другим человеком. Все происходило так медленно, что, когда ты наконец ушел, жизнь рухнула в один момент. Я думал, что сделал что-то не так. Что стал причиной твоих перемен. Но виноват не я, верно? — Нет. Не ты, Крес.