Маргаритки в воде

Глава 18

Элио

Всю дорогу до дома живот невыносимо болел. Я чувствовал тяжесть и вздутие. Казалось, джинсы стали слишком тесными и вот-вот треснут от того, сколько я в себя впихнул. Мозг работал вяло и заторможенно, мысли ускользали от меня в гонке, о начале которой я даже не подозревал. Я плелся на последнем месте, без единого шанса добраться до финиша. Теперь, когда мы припарковались, мне совершенно не хотелось двигаться. Ни одна мышца в теле не желала подчиняться мозгу, ведь слишком много сигналов давали сбой, чтобы за ними поспеть. Крессен начал было открывать свою дверцу, но замер. Он повернулся ко мне, хмурясь от беспокойства. — Что случилось? — спросил он. — Мой, эм… — я откашлялся, пытаясь избавиться от дрожи в голосе. — У меня болит живот. — Слишком много съел? — уточнил он. Мне было до ужаса стыдно от того, насколько сильно мне было больно. — Определенно, — признался я. — Ладно, давай просто заведем тебя в квартиру, — вздохнул Крессен. — Думаю, у меня найдется кое-что, что может помочь. Закрыв глаза, я попытался справиться с очередным приступом безжалостной тошноты. Выбраться из машины стоило титанических усилий, и с каждым шагом я был все ближе к тому, чтобы выблевать все прямо на асфальт. Крессен понес пакеты с одеждой, чтобы я мог сразу же лечь на диван, как только мы зайдем внутрь. О, благословенный диван. Я рухнул на подушки, прикрыв лоб тыльной стороной руки. К несчастью, в такой позе чувство переполненности в желудке лишь обострилось. Застонав, я попытался устроиться хоть как-нибудь поудобнее, извиваясь. — Ляг на бок, Солнышко, — произнес Крессен и, подойдя ко мне, нежно погладил по руке. — Так будет легче. Дай-ка я принесу тебе антациды (Антациды — это лекарственные средства, нейтрализующие соляную кислоту в желудке для симптоматического лечения изжоги, гастрита и рефлюкса.), посмотрим, помогут ли. Перекатившись на бок, я кивнул, так и не открыв глаз. Прошло очень много времени с тех пор, как я вот так переедал. Честно говоря, я уже и забыл, что такое может случиться. После того как я разжевал таблетку, Крессен опустился на колени прямо на пол рядом со мной. Он гладил меня по волосам, ни словом не упрекнув за излишнюю драматичность. А я определенно чувствовал себя королевой драмы. Ему же, похоже, так не казалось, или, по крайней мере, он был не против, потому что так и оставался рядом, пока я наконец не смог открыть глаза. Стыд застилал мне зрение, размывая все вокруг. Глубокие, золотистые глаза стали моей точкой опоры, возвращая в ту реальность, в которую меня забросило. Спустя столько лет я уже и не надеялся когда-нибудь увидеть ее снова. Свобода. Высеченное в его радужках, написанное оттенками карего и золотого, таилось послание, столь неразборчивое, что понять его могло только мое сердце. Оно говорило со мной о той жизни, что была у меня раньше. О жизни, где у меня было все и даже больше, окрашенной лишь чистой, белоснежной невинностью, где желтая серединка маргаритки была единственным ярким пятном. Крессен был, и всегда оставался, моим проводником во что-то новое. Десятилетие, полное лишь пустых, мрачных теней, и все же вдалеке восходил полумесяц, достаточно прекрасный, чтобы писать с него картины. — Спасибо, — прошептал я. — За что? — спросил он, подняв на меня взгляд, в котором плясали слова, по которым так истосковалась моя душа. — За то, что не опустил руки и не бросил меня, — ответил я. — Подвинься, — велел он. — Что? — я посмотрел на него в замешательстве. — Подвинься, Солнышко, — повторил Крессен и, поднявшись, посмотрел на меня сверху вниз. — Мне нужно немного места. — Эм, ладно, — я отодвинулся назад, хотя места было не так уж и много. Потребовалось немного изловчиться и еще немного подвинуться, но Крессен забрался на диван, нежно обхватив меня руками. Он прижал мою голову к своему плечу, положив ладонь мне на затылок. Мы что, сейчас обнимаемся? — Хочу, чтобы ты меня выслушал, — его голос звучал иначе, когда мы лежали вот так. Он рокотал прямо мне в ухо, ощущаясь скорее как вибрация, чем звук, и я чувствовал, как смысл его слов пульсирует во мне, пробирая до самых костей. — Я никогда от тебя не отказывался. Меня просто убивало то, что тогда пришлось уйти. Понимаешь? Хотя смотреть было особо не на что, я моргнул. Мог бы и вовсе закрыть глаза и не увидеть никакой разницы, но по итогу просто вглядывался в тени, желая, чтобы там хоть что-нибудь появилось. — Не знаю, смогу ли, Кресс, — прошептал я. — Я причинил тебе столько боли. — Боже, ты постоянно твердишь о том, что сделал мне больно. Да, чувак, ты пиздец как меня ранил. Конечно. Но и я делал тебе больно миллион раз, когда мы были друзьями. Дурацкие шутки, случайности во время совместных игр... могу продолжать этот список бесконечно, — он тяжело вздохнул, и выдох взъерошил мне волосы. Его дыхание было теплым, а уверенность в словах вырывалась наружу, словно мягкий, согревающий пар. Мои же поступки были пропитаны ядом, они обжигали и не несли в себе ничего, кроме несчастий. — Это разные вещи, — возразил я. Его ответ последовал незамедлительно. Настолько быстро, что я даже немного вздрогнул, когда он заговорил: — Почему? В чем разница? — Я… — начал было я. — Не отвечай. Просто посмотри на меня, — сказал он и, бережно обхватив ладонями мое лицо, слегка отстранился. Ровно настолько, чтобы я мог поднять на него взгляд. Наши глаза встретились, и мы словно утонули в омуте бесконечных воспоминаний, связанных нашими душами. — Когда ты ушел, я слишком сильно тосковал, чтобы по-настоящему на тебя злиться. Да, я был расстроен и, не скрою, уязвлен, но никогда не злился на самом деле. Возможно, я думал или говорил что-то более резкое, чем обычно, но вел себя так из-за гребаного… не знаю, отчаяния? Да, отчаяния. Мне просто не хватало тебя, Солнышко. Мед и свобода в его глазах отступили в неизведанные тени, когда он прикрыл веки. Кончики его ресниц почти касались щек, словно ветви плакучей ивы. Когда он открыл глаза, я уже не мог дать название тому, что в них увидел. — Мне было больно, но я хотел, чтобы ты вернулся, — продолжил он. — Каждую секунду каждого гребаного дня я желал, чтобы ты вернулся. Надеялся, что ты вернешься. Я придумывал разные способы, как заставить тебя, но боялся, что вдруг ты не хочешь? Что, если я еще больше разорву нашу связь? Ты всегда был второй половиной моей души, Элио. Без тебя я был лишь жалкой оболочкой. Но я никогда от тебя не отказывался. И никогда не переставал о тебе думать. Крессен глубоко вздохнул. — Боже, ты висишь у меня на гребаной стене. Разве это похоже на то, что я сдался? — Он наклонился, прижимаясь своим носом к моему. Мы оба закрыли глаза, впитывая нынешний момент. Наши души вновь сливались воедино, как им и было предначертано. — Мое сердце разрывалось от боли каждый день, что мы были врозь, а когда я увидел тебя на том мосту? После твоей попытки самоубийства? Я понял, что это мой шанс. Мой шанс вцепиться в тебя и больше никогда не отпускать. Мое Солнышко. Виридиановый зеленый распадался на золото там, где сквозь кожу на моей спине пробивались крылья. Нефрит кровоточил из каждой раны, стекая по спине, пока я позволял сердцу Крессена окутывать меня. Я чувствовал исходящее от него тепло, дуновение каждого его вдоха и легкую щекотку от касания его волос. Я чувствовал его слова и слышал его сердце. Моя душа тянулась к его душе так же, как его к моей. Настал момент, когда я больше не мог этого отрицать. Ни перед самим собой, ни перед ним, ни перед лепестками маргариток, которые были свидетелями произошедшего. — Откуда ты узнал, что я хотел прыгнуть? — спросил я. Короткая пауза, полная пустоты, а затем зазвучал тихий голос, разбивший мое сердце надвое. — Потому что я пытался сделать то же самое на том же самом мосту. Я судорожно вздохнул, даже не осознавая. Тело взяло верх, полностью игнорируя мозг. Сотни тысяч слов пронеслись в голове, но ни одно из них не имело смысла. Ни одно не сорвалось с губ, лишь одна мысль крутилась в сознании снова и снова. Я едва не потерял свой полумесяц? — Ч-что ты имеешь в виду? — мой голос прозвучал слабо, словно лишь жалкое подобие речи. Он покачал головой, как будто его слова не имели значения. Как будто он только что не разрушил вдребезги всю мою картину мира, потому что, какого хрена. — Сейчас уже неважно, Солнышко. Со мной все в порядке, как видишь. Не то, что хотелось бы обсуждать, когда я держу тебя в своих объятиях, — сказал он. — Нет, нет, ты не можешь просто так отмахнуться, — возразил я. — О, так же, как поступил ты? — парировал он. — Совсем... — начал я. — Не смей говорить, что это совсем другое дело. Вовсе не так, и ты это знаешь. Не можешь не понимать, — сказал он. Наши лбы соприкоснулись, даря утешение, но я все еще отчаянно нуждался в ответах. — Давай просто на секунду остановимся. Я не хочу вдаваться в детали. Изначально, мы говорили о том, что я не отказался от тебя, просто сделал недостаточно. И я клянусь своей гребаной жизнью, что больше этого не допущу. Что за чувство вспыхнуло внутри меня? Тяжелое, но в то же время легкое. Пугающее, но освобождающее. Подняв руки, я обнял его так крепко, как только мог. Мы были так близко, что практически лежали друг на друге. Его дыхание сохраняло мой рассудок. Его тепло возвращало мне почву под ногами. Мне не нужно было летать, если Крессен был рядом. Пока он здесь, я никогда не нашел бы в небе ничего, что было бы лучше него. И нас. — Хорошо, — выдохнул я. — Хорошо? — переспросил он. — Хорошо, — подтвердил я. Мы так и остались лежать, соприкасаясь носами и лбами, словно могли телепатически укутать друг друга в кокон, принадлежащий только нам двоим. Моя новая одежда так и осталась лежать где-то в стороне, забытая посреди всего произошедшего. Больше не нужно было ничего говорить. И не нужно было ничего делать. Мы просто существовали, позволяя времени сделать все остальное. *** Жареный рис с курицей определенно пережил поездку домой. Разогретым он оказался довольно вкусным, да и порция была не настолько большой, чтобы я мог случайно объесться. Крессен находился в гостиной, где по телевизору шло какое-то шоу. Я же смотрел на свое отражение в зеркале, мысленно перебирая каждый синяк, который уже начал медленно выцветать. Черный кроп-топ, как я выяснил, он так назывался, сидел на мне идеально. Синие джинсы держались низко на бедрах, оставляя открытым приличный участок кожи между поясом и краем футболки. Я никогда не видел себя таким, с настолько оголенным телом. В первое время я прятал синяки под рубашками с длинным рукавом, толстовками и куртками, застегнутыми до самого подбородка. Со временем я почти перестал выходить из дома, так что одежда в целом потеряла всякий смысл. Меня все равно никто не видел. Так какой толк? Но к тому времени такая закрытая одежда стала для меня нормой, превратившись в единственное, что осталось в моем гардеробе. Вообще-то, мне нравилось, как я выгляжу. Если не обращать внимания на синяки, я мог оценить то, как хорошо на мне сидят вещи. На моих губах даже промелькнула тень улыбки, пытающаяся пробиться сквозь те чувства, что я сейчас испытывал. Медленно вдохнув, чтобы набраться смелости, я наконец вышел из ванной и заглянул в коридор, ведущий туда, где сидел Крессен. Сначала я просто наблюдал издалека, погрузившись в мысли о том, что именно чувствую, как чувствую и почему. Легкое трепетание слева от сердца, более жесткий стук где-то справа. Казалось, я могу поднять подбородок и держать голову высоко, без капли смущения гордясь тем, что я привношу в эту комнату. То есть самим собой... просто чуточку более счастливым, чем раньше. Осторожно я прошел дальше по коридору, пока не оказался сбоку от дивана. Волосы Крессена были зачесаны назад и собраны в аккуратный хвост, а легкие кудри на концах слегка сбились. Я наблюдал, как он резко повернул голову, широко распахнув глаза. Через секунду он, казалось, расслабился. Неужели я его напугал? Опустив взгляд с моего лица, он скользнул по моему наряду. И задержался – ненадолго, но этого хватило, чтобы я начал нервничать. — Что скажешь? — спросил я. — Ты выглядишь просто охренительно, — голос прозвучал так, словно у него в горле что-то застряло. Он откашлялся, но я все равно заметил. И что бы там ни застряло, оно переместилось на его лицо, а может, и в мозг. Легкий румянец проступил на высоких скулах и, расползаясь ниже, скрылся за короткой темной бородой. Опустив взгляд, я нервно потеребил край кроп-топа. — Правда? — неуверенно переспросил я. — Абсолютно. Я рад, что мы взяли эти вещи, — ответил он и похлопал по диванной подушке рядом с собой. — Посиди со мной. Я неуверенно подошел, так ни разу и не подняв на него глаз. Ноги едва волочились, заставляя тело послушно плестись следом. Казалось, к ним привязали по пятикилограммовой свинцовой гире, утяжеляя каждый шаг, и я не мог понять почему. Теплая ладонь мягко обхватила мой подбородок, направляя взгляд прямо на Крессена. Нас разделяло всего ничего, мы почти не соприкасались, но сидели очень близко. — Тебе не нравится? — мягко спросил он. — Ничего страшного, если так. — Нет, нравится. Правда, очень нравится. Не знаю, в чем дело, — признался я. Мне хотелось отвести взгляд, но я не мог. Я видел обожание в его глазах, то, как оно подсвечивало их изнутри. Сквозь карий цвет пробивался маленький солнечный лучик и, скользя по моей коже, согревал везде, куда бы он ни посмотрел. Крес поглаживал большим пальцем кожу прямо под подбородком и по нижней части щеки. Подушечка пальца царапала короткую щетину, которую я еще не успел сбрить, то и дело цепляясь за волоски. — Хм. Как думаешь, это потому, что вещи новые? — задумчиво произнес он. — Может быть, — тихо ответил я. — И как ты себя чувствуешь в них? — поинтересовался Крессен. Мои губы шевельнулись быстрее, чем я успел подумать, выдавая все секреты без моего ведома. — Красивым. Но, мне кажется, будто я такого не заслуживаю, — сорвалось с губ. Румянец, куда более густой, чем у Крессена, вспыхнул у самого основания моей шеи, и жар от него расползся до самого лба. Какого хрена я ляпнул? Трепетание в сердце резко оборвалось, когда Крессен отнял руку, заставив меня на мгновение подумать, что я сказал что-то не то. Сделал то, чего не должен был. Но между его бровями пролегла морщинка, а губы скривились в болезненно щемящей печали. — Ох, Солнышко, — выдохнул он с такой тяжестью, словно слова было слишком трудно удержать в себе. Он раскрыл объятия, и я автоматически упал в них. Без колебаний. Без лишних мыслей. Просто бросился к нему, веря, что он меня поймает, и к херам эти девять лет разлуки. — Ты красивый, — рокот его голоса убаюкивал, даря чувство безопасности. И вот он снова гладил меня по затылку с такой нежностью. — Думаю, ты самый красивый человек из всех, кого я когда-либо встречал. И внутри, и снаружи. — Правда? — прошептал я. — Правда. Я всегда так думал, — подтвердил он. Я что-то тихо промычал в ответ, и мы оба погрузились в молчание. Было поздно, и мне совсем не хотелось зевать, но в итоге сдержаться не получилось. Видимо, у нас выдался тяжелый день. Он вымотал меня. Крессен заметил и медленно отстранился. — Давай ложиться спать. Знаю, что ты только что надел обновки, но, может, хочешь переодеться в свою новую пижаму? — предложил он. Ткань кроп-топа была мягкой и дышащей. Она облегала тело ровно настолько, чтобы не душить. Проведя по ней пальцами, я проверил, насколько свободно могу двигаться. — Эм, может, только штаны? Думаю, я хотел бы спать в нем, — ответил я. — Иди, а я принесу их тебе, — кивнул Крессен. — Они как раз в сушилке. — Я могу сам их взять, — отозвался я. — Нет уж. Займет всего секунду, — возразил он. Понимая, что в споре с ним мне не победить, я вздохнул. Он делал для меня так много. Слишком много. Кожа натягивалась, а кости начинало ломить от тревоги, если я задумывался слишком сильно. И все же, в ответ на все его старания, мне нечего было дать взамен. Точнее, он слишком сильно боялся, что я сорвусь, если начну хоть что-то делать сам. Впрочем, я и сам боялся. Спальня была приятной. Маленькой и уютной, с одним комодом и небольшим количеством углов, в которых зрение могло бы сыграть со мной злую шутку. Иногда, просыпаясь, я воображал, что в одном из них стоит Джуд. Наблюдает и ждет, когда я встану, чтобы схватить меня за лодыжки и повалить на пол. Я никогда не высовывал ноги из-под одеяла, защищая их от любой опасности. Как тогда, когда он нашел мою историю поиска. Или когда я ослушался его, а он схватил меня за ногу, швырнул на пол, навалился сверху и впечатал кулак прямо мне в… Хватит. С той самой первой ночи, когда он лег спать рядом со мной, между нами с Крессеном зародился негласный уговор, что так будет и впредь. Я спал на правой стороне, он на левой. У каждого была своя подушка, но укрывались мы одним одеялом. Того факта, что рядом находился кто-то кому я мог доверять, было достаточно, чтобы удерживать панику на уровне фонового страха. Когда Крессен вошел, я стоял возле кровати. Наверняка я выглядел глупо, ведь просто замер, глядя на матрас так, словно вглядывался в бездну. — Эй, я принес твои пижамные штаны, — сказал он. Я повернулся и, не поднимая на него глаз, забрал вещи, тут же стянув джинсы, чтобы переодеться. Ткань была мягкой, как и у кроп-топа. Настолько, что напомнила мне нежную кожу на тыльной стороне его ладоней. Мягкую, гладкую и теплую. Но не вызывающую удушья. Она никогда не душила. Завязав шнурок на поясе, я поднял взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, что Крессен пристально смотрит на меня. Он приоткрыл губы, обнажая ряд верхних зубов. Ему потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя, но когда он осознал что случилось, то быстро отвел взгляд и распустил волосы. Мне безумно нравилось наблюдать за тем, как пряди ложатся на свои места. Казалось, они всегда знали, как правильно лечь, равномерно рассыпаясь по обе стороны его груди. Иногда он заправлял их за уши, и тогда они падали на спину. Но так мне нравилось больше. В тишине мы забрались на свои половины кровати. Свет был приглушен, окутывая нас дружелюбной темнотой. Не той, в которой прятались чудовища, подстерегающие свою ничего не подозревающую добычу. А той, что напоминала о проведенном вместе лете на заднем дворе, когда мы лежали на ковриках для йоги и смотрели на звезды. И пусть над головой не было видно ни одного мерцающего огонька, мы знали, что луна где-то там. Она присматривала за нами словно страж, которого никто из нас до конца не понимал. За секунду до того, как закрыть глаза, я почувствовал, как чья-то ладонь легла мне на плечо. Мышцы напряглись, выброс адреналина прошил тело насквозь, готовя его к бегству. Бежать прочь. Выбежать за дверь, вырваться в мир и мчаться прямо в парк. — Это всего лишь я, — прошептал Крессен. Кончиками пальцев он медленно скользнул вниз по моей руке, возвращая меня в реальность. Добравшись до локтя, он двинулся дальше. Обхватил меня поперек живота, прижимая к себе так бережно, словно я мог сломаться. Словно я был хрупким. Словно ему было не все равно. Он прижал меня спиной к своей груди, и его тепло дарило утешение. Его дыхание щекотало заднюю часть моей шеи, и я изо всех сил старался сдержать дрожь. Позади меня раздался его вздох. Глубокий, полный удовлетворения вздох, который вырвал сердце прямо из моей груди и крепко сжал его. Крессен Миллер, мой полумесяц, держал меня в своих объятиях, и я с абсолютной уверенностью знал, что он больше никогда меня не отпустит. Так мы и уснули. Две противоположности, образующие равенство. Две половины, обретшие свою целостность, как и должно было быть с самого начала.