Глава 4
13 апреля 2026 г., 21:57
Мотор седана работал на холостых оборотах, издавая низкий, едва различимый гул, который вибрировал где-то на уровне грудной клетки. За тонированными стеклами автомобиля расплывался в грязных сумерках район Адачи. Узкая улица была заставлена старыми, побитыми жизнью малолитражками, а тусклый свет единственного рабочего фонаря выхватывал из темноты облупившийся фасад многоквартирного дома, в котором снимал свою крошечную студию Годжо. Пространство салона было пропитано запахом дорогого автомобильного ароматизатора с нотками сандала, который сейчас безнадежно смешивался с едким дымом сигареты. Нанами приоткрыл окно на несколько сантиметров, позволяя ледяному сквозняку вытягивать сизые струйки наружу, но пепел все равно оседал на темной ткани его шерстяного пальто. Он массировал переносицу большим и указательным пальцами правой руки — жест, выдающий крайнюю степень внутреннего напряжения и подступающую мигрень.
— Этот план — процессуальное и тактическое самоубийство, — произнес Нанами, не открывая глаз. Его голос звучал сухо, как треск ломающихся веток, и в нем явственно слышалась та самая тяжелая усталость, которую он носил в себе со времен военной службы. — Мы отправляем эмоционально нестабильного, абсолютно неконтролируемого стажера в эпицентр организованной преступной группировки. У нас нет даже группы захвата на периметре. Если в «Скандале» поймут, кто он такой, мы даже не успеем достать оружие.
Хигурума, сидевший за рулем, даже не повернул головы в сторону коллеги. Бывший прокурор был воплощением абсолютного, пугающего спокойствия. Его руки, затянутые в тонкие кожаные перчатки, расслабленно лежали на рулевом колесе. На нем был темно-синий костюм-тройка, сшитый на заказ, и белоснежная рубашка, воротник которой безупречно облегал шею. В полумраке салона профиль Хигурумы казался высеченным из мрамора — ни единой лишней эмоции, ни тени сомнения. Он смотрел прямо на обшарпанную металлическую дверь подъезда, ожидая появления их приманки.
— Твоя проблема в том, что ты до сих пор мыслишь категориями армейских уставов, — ответил Хигурума, и его тон был ровным, лишенным малейших колебаний. — Ты привык, что солдат должен стоять в строю и выполнять приказы. Сатору — не солдат. Он дикое, хаотичное явление. И именно этот хаос нам сейчас нужен. «Скандал» — это экосистема, построенная на пороке, вседозволенности и подростковом бунте. Если мы попытаемся внедрить туда кого-то правильного и дисциплинированного, система отторгнет его в первые же пять минут.
Нанами сделал глубокую затяжку, чувствуя, как горький дым обжигает легкие, принося кратковременную, иллюзорную ясность ума. Он повернул голову, тяжело посмотрев на юриста.
— Хаос невозможно контролировать. В критической ситуации он сорвется. Он захочет поиграть в героя или, что еще хуже, проверить наши границы прямо на глазах у вербовщиков. Ты уверен, что сможешь держать его на поводке в толпе обдолбанных малолеток и вооруженных охранников?
— Я не просто уверен, я это гарантирую, — слова Хигурумы прозвучали как удар судейского молотка, отсекая любые дальнейшие споры.
Металлическая дверь подъезда со скрежетом распахнулась, выплюнув в морозную токийскую ночь сноп желтого света из тусклой лампочки в коридоре. Нанами инстинктивно подобрался, его мышцы напряглись, готовые к действию. Из дверного проема шагнула высокая, долговязая фигура, и оба старших детектива одновременно замерли, чувствуя, как температура в салоне автомобиля словно упала на несколько градусов.
Годжо двигался к машине неспешным, почти кошачьим шагом, полностью игнорируя летящий в лицо мокрый снег. На нем было наброшено объемное, неприлично дорогое черное пальто из кашемира, полы которого развевались на ветру, словно крылья гигантской птицы. Но проблема заключалась не в верхней одежде. Проблема заключалась в том, что было под ней. Пальто было распахнуто настежь, свисая на локтях и открывая взглядам совершенно невообразимый наряд, который стажер, видимо, счел «идеальным камуфляжем» для злачного клуба в Сибуе.
Под кашемиром на Годжо была надета тончайшая, почти полупрозрачная черная шелковая блузка, плотно облегающая торс. Ткань струилась по его телу, подчеркивая рельеф мышц и бледность кожи. Но когда Годжо повернулся боком, чтобы обойти припаркованный у тротуара мусорный бак, Нанами едва не подавился воздухом. Спина блузки отсутствовала практически полностью. Огромный, провокационный вырез обнажал лопатки и спускался до самой поясницы, оставляя бледную, чувствительную кожу абсолютно открытой всем ветрам и чужим взглядам.
— Какого дьявола, — глухо выдохнул Нанами, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
Когда Годжо подошел ближе к свету уличного фонаря, блеснула деталь, заставившая Хигуруму медленно, с угрожающим скрипом сжать оплетку руля. На длинной, изящной шее мальчика, прямо под выступающим кадыком, плотно сидел широкий кожаный чокер. Черная матовая полоска контрастировала с бледностью кожи, а в центре чокера тускло поблескивало тяжелое металлическое кольцо. Это был не просто модный аксессуар, а откровенный, недвусмысленный символ подчинения, выставленный напоказ с оскорбительной наглостью.
Годжо потянул за ручку задней двери седана, и салон мгновенно наполнился запахом морозного воздуха, сладковатого парфюма и едва уловимого аромата дорогого алкоголя — видимо, для храбрости стажер уже успел где-то пропустить стаканчик. Годжо скользнул на заднее сиденье, изящно закидывая ногу на ногу, и с громким стуком захлопнул за собой дверь, отсекая шум улицы. Его губы растянулись в широкой, предвкушающей улыбке.
— Добрый вечер, господа надзиратели, — промурлыкал Годжо, его голос вибрировал от сдерживаемого возбуждения и адреналина. Он подался вперед, просовывая голову между передними сиденьями, намеренно вторгаясь в личное пространство старших коллег. — Ну как вам мой образ? Я потратил час, чтобы найти эту блузку в своих старых запасах со времен студенческих вечеринок. Держу пари, в «Скандале» я буду главной звездой танцпола.
Тишина в машине стала плотной, вязкой, почти удушающей. Нанами медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, повернул голову и посмотрел на стажера. Его взгляд был тяжелым, темным, наполненным такой концентрированной яростью, что любой нормальный человек инстинктивно вжался бы в кресло. Но Годжо лишь шире улыбнулся, его голубые глаза сияли лихорадочным блеском в полумраке салона. Вырез на спине блузки открывал вид на напряженные мышцы, а кожаный чокер визуально разрезал шею, делая ее пугающе уязвимой.
— Ты снимаешь это немедленно, — произнес Нанами, и каждое слово падало в тишину салона, как тяжелый свинцовый шар. Его голос звучал так низко, что казался почти рычанием. — Мы едем в притон, где похищают детей, а не на закрытую БДСМ-вечеринку в Роппонги. Если ты заявишься туда в таком виде, тебя воспримут не как богатого клиента, а как кусок мяса, который можно забрать в подсобку и пустить по кругу. Это не маскировка, Сатору. Это гребаная мишень у тебя на спине.
Годжо картинно закатил глаза, откидываясь на спинку сиденья и демонстративно поправляя металлическое кольцо на чокере.
— Нанами-сан, вы такой консервативный скучный дед. Вы вообще были в клубах Сибуи в последние десять лет? Там половина посетителей выглядит так, словно сбежала из секс-шопа. Если я приду туда в джинсах и толстовке, я буду выглядеть как полицейский под прикрытием. А в этом наряде я — идеальная жертва с деньгами. Капризный, испорченный, ищущий острых ощущений подросток, который сбежал от своих строгих папочек. Это гениальная легенда.
— Это катастрофа, — констатировал Нанами, отворачиваясь к лобовому стеклу. Его пальцы снова потянулись к переносице. Мысль о том, что чужие, грязные руки могут коснуться этой открытой спины или потянуть за металлическое кольцо, вызывала в груди эксперта темную, первобытную волну собственнической агрессии, не имеющую ничего общего с полицейским протоколом.
Хигурума перевел взгляд на зеркало заднего вида, встречаясь глазами с Годжо. Взгляд был лишен эмоций — он препарировал стажера с холодным интересом, оценивая каждую деталь возмутительного наряда. Годжо выдержал этот взгляд ровно три секунды, прежде чем его самоуверенная улыбка слегка дрогнула, а кадык нервно дернулся над кромкой кожаного ремешка. В замкнутом пространстве седана повисло напряжение — густое и тяжелое, предвещающее скорую грозу.
В глазах Хигурумы Годжо выглядел как горячечный сон — тот, от которого не просыпаются до конца, потому что боятся потерять картинку. Бывший прокурор уже мысленно раскладывал его на сиденье — прямо здесь, в этом прокуренном седане, прямо сейчас, беря то, что, как он считал, должно ему принадлежать. Фантазия была липкой, совершенно испорченной, такой, от которой перед глазами темнело и перехватывало горло. И Хигурума даже не пытался от нее избавиться.
— Блузка остается, — наконец произнес Хигурума, и его голос прозвучал обманчиво мягко, разрезая напряженную тишину. Нанами резко повернулся к нему, не веря своим ушам, но Хигурума поднял руку в успокаивающем жесте, не отрывая взгляда от зеркала. — В его словах есть логика. Легенда испорченного мажора действительно сработает в «Скандале» лучше, чем образ обычного тусовщика. Это привлечет нужный тип внимания со стороны вербовщиков.
Годжо победно хмыкнул, подаваясь вперед и опираясь локтями о спинки передних сидений.
— Вот видите, Нанами-сан? Хигурума понимает толк в оперативной работе. Я буду идеальной приманкой. Я просто покручусь у барной стойки, позволю угостить себя коктейлем, и мы вытащим их на чистую воду.
— Я не закончил, — ледяной тон Хигурумы мгновенно стер торжество с лица стажера. Он повернулся в кресле к Годжо — их разделяли считанные сантиметры. — Ты наденешь свое кашемировое пальто. И ты не расстегнешь его ни на один миллиметр, пока мы не окажемся внутри клуба и я не дам тебе прямого разрешения. Твоя спина останется закрытой до тех пор, пока я не решу, что нам нужно повысить ставки. Это первое.
— Понял, — тихо ответил Годжо, его голос потерял всю свою звонкую наглость, превратившись в хриплый шепот.
— Второе, — продолжил Хигурума, и его правая рука медленно, почти лениво потянулась к шее стажера. Длинные, сильные пальцы юриста в кожаной перчатке легли поверх матового чокера, слегка надавливая на выступающий кадык. Годжо судорожно выдохнул, его глаза расширились, когда он почувствовал жесткость чужой хватки. — Этот ошейник. Ты надел его, чтобы поиграть в непослушного мальчика. Но в клубе мы не играем. Если я увижу, что ты отходишь от нас с Нанами дальше чем на три метра, если ты заговоришь с кем-то без нашего одобрения, я возьму тебя за это кольцо и вытащу из здания на глазах у всей толпы. И мне будет плевать на операцию и на твою гордость. Ты меня услышал?
Пальцы Хигурумы сжались чуть сильнее, перекрывая кислород ровно настолько, чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений. В этом жесте было столько контролируемой, холодной власти, что по позвоночнику Годжо пробежала горячая волна дрожи, отдаваясь тянущим чувством внизу живота. Он не мог отвести взгляд от темных глаз юриста, полностью поглощенный этим внезапным актом доминирования в тесном салоне автомобиля.
— Да, сэр, — прошептал Годжо, его губы приоткрылись, ловя воздух. — Я услышал. Никакой самодеятельности. Три метра.
***
Пятничный вечер в Сибуе всегда напоминал пульсирующий, воспаленный нерв мегаполиса, но внутри клуба «Скандал» эта пульсация превращалась в физически ощутимую агонию. Тяжелая металлическая дверь без вывески, спрятанная в узком переулке Догэндзака, отсекала любые звуки улицы, мгновенно погружая посетителей в кислотный, удушливый хаос. Воздух здесь был густым, влажным и горячим, пропитанным едким запахом клубного дыма, пролитого на липкий пол алкоголя, синтетических наркотиков и немытых подростковых тел. Ослепительные вспышки стробоскопов выхватывали из темноты фрагменты извивающихся тел: чьи-то татуированные руки, размазанный макияж, запрокинутые головы с расширенными зрачками. Это было дно Токио — идеальный инкубатор для порока и идеальное пастбище для хищников. Трое мужчин заняли угловой VIP-диван, который отличался от остальных мест лишь наличием обшарпанного столика из черного пластика и относительной изоляцией от основного танцпола. Контраст между ними и остальной толпой был разительным, почти комичным, если бы не смертельная серьезность их намерений. Нанами сидел неподвижно, как монолитная гранитная глыба, его широкие плечи были напряжены под плотной тканью пиджака. Он сканировал толпу тяжелым, мрачным взглядом, инстинктивно выискивая скрытые угрозы, запасные выходы и слепые зоны. Его рука, спрятанная в кармане, покоилась на рукояти табельного оружия. Рядом с ним Хигурума выглядел воплощением ледяного контроля. Он даже не снял свои тонкие кожаные перчатки, брезгливо игнорируя принесенные официантом стаканы с сомнительным содержимым. И только Годжо находился в своей абсолютной, естественной стихии. Мальчик сидел на самом краю дивана, закинув ногу на ногу, и откровенно наслаждался происходящим. Его длинные пальцы ритмично отбивали такт по грязной столешнице, а голова покачивалась в такт грохочущей электронной музыке. Он впитывал эту токсичную атмосферу каждой клеткой своего тела, словно ядовитый цветок, наконец оказавшийся в родном болоте. На нем все еще было надето объемное кашемировое пальто, плотно застегнутое на все пуговицы, как и приказывал Хигурума в машине. Но даже в этой глухой броне Годжо излучал такую мощную, первобытную харизму, что взгляды посетителей то и дело возвращались к их столику. — Они смотрят, но не подходят, — констатировал Хигурума, наклоняясь ближе к Нанами, чтобы его голос пробился сквозь грохот басов. Юрист проследил взглядом за щуплым парнем в безразмерной толстовке, который уже трижды прошел мимо их столика, явно оценивая обстановку. — Мы сидим здесь уже сорок минут. За это время я насчитал как минимум троих потенциальных дилеров в этом секторе. Они окучивают молодняк у барной стойки, но наш квадрат обходят за три метра. — Потому что мы выглядим как гребаный расстрельный взвод, Хигурума, — мрачно отозвался Нанами, не меняя позы. Эксперт перевел взгляд на танцпол, где в свете неоновых ламп извивалась толпа подростков. — Ты сидишь с таким лицом, будто готов зачитать им обвинительный приговор, а я похож на человека, который пришел выбивать долги из владельца клуба. Вербовщики ищут легкую добычу. Одиноких, сломанных детей, за которых некому вступиться. А Годжо сейчас выглядит как наследник якудза, которого выгуливают два личных телохранителя. Годжо, чье левое ухо уловило обрывки разговора, подался назад, опираясь локтями о спинку дивана. На его губах заиграла ленивая, провокационная улыбка. — Я же говорил вам, старики. Мой камуфляж слишком глухой. Пока я сижу в этом пальто, я просто эксцентричный мажор под охраной. Хигурума перевел свой холодный, препарирующий взгляд на стажера. Он обдумывал ситуацию, взвешивая риски и вероятности. План с внедрением трещал по швам из-за их собственного профессионального магнетизма. Ни один преступник в здравом уме не полезет в пасть к двум взрослым, опасным мужчинам, чтобы предложить наркотики их подопечному. Им нужно было сломать этот образ. Им нужно было показать, что Годжо — это не охраняемый объект, а вещь, игрушка, которую привели сюда для развлечения. — Снимай, — коротко скомандовал Хигурума, и это единственное слово хлестнуло по напряженным нервам Нанами. — Хигурума, это ошибка, — глухо предупредил Нанами, чувствуя, как мышцы челюсти сводит от внутреннего протеста. Он помнил, что скрывалось под этим кашемиром. Он помнил полупрозрачный шелк, обнаженную спину и этот унизительный кожаный чокер на бледной шее. — Если он разденется в этой толпе, мы не сможем контролировать последствия. Это не приманка, это кровавая рана в аквариуме с акулами. — Это приказ. Сатору, раздевайся, — проигнорировав Нанами, повторил юрист. Его голос не терпел возражений. — И положи пальто на диван. Покажи им то, за чем мы сюда пришли. Годжо не заставил просить себя дважды. Его глаза вспыхнули маниакальным, адреналиновым блеском. Он медленно, почти театрально расстегнул пуговицы дорогого кашемира. Одно неуловимое движение плечами — и тяжелая ткань соскользнула вниз, обнажая то, что до этого скрывала темнота салона автомобиля. Вспышка ультрафиолетового прожектора ударила прямо по их столику, выхватывая Годжо из полумрака. Черная шелковая блузка, тонкая как паутина, прилипла к его торсу, очерчивая рельеф каждой мышцы, каждого ребра. Ткань казалась влажной, она блестела в неоновом свете, создавая иллюзию абсолютной наготы. Но главный удар пришелся на спину. Глубокий вырез обнажал бледную, чувствительную кожу от самых лопаток до поясницы. И венцом этой извращенной композиции служил широкий матовый чокер, плотно обхватывающий шею стажера. Тяжелое металлическое кольцо в центре ошейника тускло блеснуло, поймав луч света. Эффект был мгновенным и оглушительным. Даже сквозь грохот музыки Нанами физически ощутил, как изменилась плотность воздуха вокруг их столика. Взгляды, которые раньше скользили по ним с опаской, теперь прикипели к Годжо с откровенным, голодным вожделением. Подростки на танцполе, бармены, сомнительные личности у стен — все они повернули головы, привлеченные этой квинтэссенцией порока и уязвимости. Годжо излучал ту самую сломанную, извращенную эстетику, которую завсегдатаи «Скандала» считали высшим проявлением свободы. Он выглядел как дорогая, капризная игрушка для взрослых игр, выставленная на всеобщее обозрение. Годжо потянулся, словно огромный ленивый кот, намеренно выгибая спину так, чтобы края шелка разошлись еще шире. Он взял со стола стакан с нетронутым коктейлем, поднес его к губам и медленно, не отрывая взгляда от толпы, сделал глоток. Нанами почувствовал, как внутри него закипает темная, густая, первобытная ярость. Военная выучка, полицейский протокол, здравый смысл — все это начало стремительно крошиться под давлением одной единственной мысли. На него смотрели. Сотни грязных, обдолбанных ублюдков прямо сейчас раздевали Годжо взглядом, представляли свои руки на этой бледной спине, фантазировали о том, как потянут за это металлическое кольцо. Нанами дышал тяжело, его ноздри раздувались. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони через ткань перчаток. Он хотел выхватить оружие. Хотел завернуть этого идиота обратно в пальто и вынести отсюда, пробивая дорогу кулаками. — Сработало, — спокойно констатировал Хигурума, делая вид, что не замечает убийственной ауры, исходящей от Нанами. Он кивнул в сторону барной стойки. — Десять часов. Высокий мужчина в водолазке. Он смотрел на Годжо последние пять минут, а сейчас пишет кому-то сообщение в телефоне. Это наблюдатель. Он оценивает товар. — Он не подойдет, — процедил Нанами сквозь плотно сжатые зубы. Правый висок дергался от напряжения. — Он все еще видит нас. Мы по-прежнему сидим здесь как два цепных пса. Наша дистанция выдает в нас охрану, а не клиентов. Охрана означает проблемы. Дилер не сунется к парню, которого пасут профи. Хигурума перевел взгляд с подозреваемого у бара на Нанами. В глазах юриста мелькнуло понимание, смешанное с холодным расчетом. Легенда требовала развития. Они должны были доказать толпе, что Годжо принадлежит им не по контракту безопасности, а по праву собственности. Они должны были показать, что являются такими же выродками, как и все остальные в этом клубе. Что они — просто богатые извращенцы, выгуливающие свою красивую, испорченную собственность. — Значит, сократи дистанцию, — ледяным шепотом приказал Хигурума, и в его голосе прозвучали те самые садистские нотки, которые он обычно приберегал для допросов особо упрямых подозреваемых. — Покажи им, зачем мы надели на него этот ошейник. Эта фраза стала спусковым крючком. Нанами больше не думал о последствиях, субординации или профессиональной этике. Он действовал на чистых инстинктах доминанта, чью территорию только что подвергли сомнению. Нанами резко подался вперед. Его большая, тяжелая рука взметнулась над столом и железной хваткой сомкнулась на тонком запястье Годжо. Рывок был мощным, безжалостным и абсолютно неожиданным. Годжо не успел даже вскрикнуть — стакан с коктейлем выскользнул из его разжавшихся пальцев, со звоном разбившись о край стола и окатив пластик липкой жидкостью. Он намеревался лишь грубо прижать его к своему боку, обозначить физический контроль. Это должен был быть короткий, агрессивный акт собственничества. Но Годжо переиграл его в ту же секунду. Вместо того чтобы потерять равновесие, отстраниться или испуганно замереть, Годжо использовал инерцию рывка в своих целях. Его длинное, гибкое тело изогнулось с пугающей грацией. Он не упал рядом с Нанами — он шагнул в образовавшееся пространство между коленями старшего детектива. Одно текучее движение — и Годжо оказался прямо на его бедрах. Он оседлал Нанами, обхватив длинными ногами в узких джинсах талию эксперта, и тяжело опустился прямо на его пах. Мир Нанами сузился до одной пульсирующей точки. Воздух выбило из легких. Тяжесть чужого тела, жар бледной кожи и сладковатый парфюм ударили по чувствам с силой кувалды. Годжо сидел на его коленях, расставив бедра, возвышаясь в своей полупрозрачной блузке. Светлые волосы растрепались, падая на глаза, грудь тяжело вздымалась от адреналина. — Какого черта ты творишь? — прохрипел Нанами, его голос сорвался, превратившись в низкий, утробный рык. Руки инстинктивно легли на талию Годжо, жесткие пальцы впились в податливую плоть сквозь тонкий шелк. Он намеревался оттолкнуть его, сбросить на диван, восстановить контроль. Это было фатальной ошибкой. — Играю свою роль, папочка, — жарко выдохнул Годжо прямо в губы Нанами. В голубых глазах не было ни капли страха или смущения — там плескался чистый, концентрированный экстаз. Годжо не просто принимал этот контроль — он упивался им, провоцировал его на дальнейшие действия. Он подался вперед, его руки скользнули по широким плечам Нанами, зарываясь в ткань дорогого пиджака. Медленно, почти издевательски, он качнул бедрами, создавая мучительное трение там, где их тела соприкасались теснее всего. Плотная ткань классических брюк Нанами не могла скрыть мгновенную, предательскую реакцию. Вспышка стробоскопа осветила их лица. Нанами шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как последние остатки самоконтроля сгорают в этом контакте. Годжо был тяжелым, горячим, отзывчивым. Каждый мускул под пальцами Нанами дрожал — не от страха, а от чистого возбуждения. Он льнул к нему, подставляя обнаженную спину под чужие взгляды, но доверяя контроль только этим грубым рукам. «Я убью его. Я сверну ему шею, как только мы выйдем отсюда», — билась в голове Нанами паническая, яростная мысль. Но его руки делали обратное. Вместо того чтобы оттолкнуть стажера, пальцы скользнули по шелку на пояснице, находя края глубокого выреза. Грубая ладонь легла на голую, пульсирующую жаром кожу спины. Нанами сжал пальцы, притягивая Годжо еще ближе, так что их грудные клетки столкнулись. Годжо издал тихий, сдавленный стон, потонувший в грохоте басов, и запрокинул голову, подставляя шею с кожаным чокером. Это больше не было игрой для толпы. Это была катастрофа. Нанами наклонился вперед, его дыхание обжигало бледную кожу ключиц. Эта грубая хватка так разительно отличалась от того, как еще несколько дней назад Нанами гладил его по волосам — медленно, почти невесомо, будто боялся сломать. Тогда Годжо таял от этой нежности, закрывал глаза и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое. Ему хотелось потереться щекой о чужую ладонь, как нашкодивший щенок, который уже забыл, зачем его ругали, и помнит только, как хорошо, когда его гладят. А сейчас те же самые руки сжимали его так, что под кожей ломались капилляры, и Годжо обнаружил, что ему нравится это не меньше. — Если ты дернешься еще раз, я прикую тебя к этому столу и заставлю кричать по-настоящему, — прошептал Нанами прямо в ухо стажеру. Его зубы едва не задели мочку уха, оставляя после себя фантомное ощущение укуса. Годжо судорожно выдохнул, его пальцы до боли сжали лацканы пиджака. — Обещаете? — прошептал он, и в этом единственном слове было столько отчаянной покорности, что у Нанами потемнело в глазах. Хигурума наблюдал за этой сценой с ледяным, бесстрастным спокойствием. Бывший прокурор не изменил позы, его руки по-прежнему лежали на столешнице. Он оценивал не эстетику момента, а его тактическую эффективность. И эффективность была абсолютной. Толпа вокруг них словно замерла. Образ строгих телохранителей рухнул, обнажив грязную, извращенную изнанку. Теперь они были не полицией, а богатыми ублюдками, использующими этот клуб для своих больных игр. — Наблюдатель у бара, — голос Хигурумы прорезался сквозь грохот музыки. — Он больше не смотрит в телефон. Он смотрит на нас. И только что кивнул бармену. Мы на крючке. Нанами закрыл глаза, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Он медленно провел большим пальцем по позвоночнику Годжо, чувствуя, как тот вздрагивает от каждого прикосновения. Они закинули наживку, и хищник уже начал кружить вокруг. Но Нанами с ужасом осознавал, что самая большая опасность в этом клубе исходит не от вербовщиков. Самая большая опасность сидела прямо у него на коленях, заставляя забыть, кто они и зачем сюда пришли. — Сиди тихо, — приказал Нанами. Его пальцы переместились выше, на затылок Годжо, жестко фиксируя его голову и зарываясь в светлые пряди. — Играй свою роль до конца, мальчик. Иначе мы все отсюда не выйдем. Толпа перед их столиком расступилась не сразу. В этом кислотном, пульсирующем мареве клуба «Скандал» люди двигались хаотично, подчиняясь лишь тяжелому, ломаному ритму басов, бьющих из гигантских динамиков. Но фигура, пробирающаяся к их VIP-зоне, обладала специфической, отталкивающей аурой, заставляющей обдолбанных подростков инстинктивно шарахаться в стороны. Нанами заметил его первым — краем глаза, сквозь частокол дергающихся в танце рук и вспышки стробоскопа. Наблюдатель, которого они с Хигурумой вычислили десять минут назад, наконец отделился от барной стойки и пошел прямо на них. Мужчина двигался с пугающей, почти змеиной грацией. Он не проталкивался сквозь толпу — он словно просачивался сквозь нее. Когда он подошел ближе, неоновый свет выхватил из полумрака его лицо, и Нанами почувствовал, как мышцы спины непроизвольно напряглись, готовые к броску. Лицо незнакомца было усеяно тонкими, бледными шрамами — не следами от ножевых ранений, а хирургически точными, ровными линиями. Они пересекали щеки, лоб, линию челюсти, создавая жуткое впечатление, будто кожу сняли, разрезали на куски, а затем сшили заново. Складки у глаз, линия скул, контур губ — все казалось немного неестественным, кукольным, лишенным живой мимики. Незнакомец остановился в полуметре от их пластикового столика. На нем была дорогая черная водолазка, обтягивающая худое, жилистое тело, и темные брюки. Волосы пепельного цвета были собраны в небрежный хвост. Вблизи от него пахло не потом и дешевым алкоголем, как от остальных посетителей, а терпким, тяжелым парфюмом и чем-то медицинским — антисептиком или хлоркой. Он проигнорировал Хигуруму, мазнул равнодушным взглядом по напряженному лицу Нанами и полностью сфокусировался на Годжо. Мальчик все еще сидел на бедрах Нанами, его длинные ноги по обе стороны от талии эксперта обхватывали его с откровенной, бесстыдной интимностью. — Добрый вечер, господа, — произнес Махито. Его голос прозвучал удивительно мягко, почти вкрадчиво, легко пробиваясь сквозь грохот электронной музыки. В этом голосе не было ни капли агрессии, только патологическое, липкое дружелюбие. — Я редко вижу здесь таких искушенных гостей. Обычно этот подвал привлекает лишь малолеток, которым негде напиться. Махито сделал полшага вперед, намеренно вторгаясь в их личное пространство. Его разноцветные глаза — один серый, другой почти черный — жадно скользнули по обнаженной спине Годжо, задержались на переплетении ремешков чокера и опустились ниже — туда, где сильные, затянутые в перчатку пальцы Нанами жестко удерживали его за талию. Взгляд вербовщика был оценивающим, профессиональным. Он смотрел на Годжо не как на человека, а как на редкий, дорогой товар, внезапно выставленный на прилавок дешевой барахолки. Нанами не шелохнулся, но его хватка на талии Годжо стала почти железной. Он физически ощущал, как по телу стажера прошла крупная дрожь — реакция на пристальное, раздевающее внимание незнакомца. Годжо медленно, словно нехотя, повернул голову, глядя на Махито из-под растрепанной челки. В его глазах плескался тот самый идеальный коктейль из капризной надменности, скуки и скрытого желания, который они обсуждали в машине. Он играл свою роль с пугающей достоверностью. — И что с того? — холодно, с нескрываемым высокомерием бросил Хигурума, даже не повернув головы в сторону вербовщика. — Мы не заводим знакомств в подобных местах. Если вас интересует, не угостим ли мы вас выпивкой, ответ — нет. Охрана на входе заверила, что этот сектор изолирован от попрошаек. Махито тихо, скрипуче рассмеялся. Его сшитое из кусков лицо исказилось в подобии улыбки, но глаза остались мертвыми. Он ничуть не оскорбился. Наоборот, грубость и высокомерие «владельцев» только подтверждали их легенду. — О, я не прошу выпивку. Я сам предпочитаю угощать, — ответил Махито. — Дело в том, что я занимаюсь организацией частных мероприятий. Закрытые вечеринки для очень узкого круга ценителей эстетики. И мне всегда нужны красивые, молодые, не обремененные моральными рамками люди, чтобы создавать правильную атмосферу для моих гостей. Вербовщик снова посмотрел на Годжо, и на этот раз в его взгляде появилось откровенное, не скрываемое вожделение. Он чуть наклонил голову, изучая пульсирующую жилку на бледной шее стажера прямо под кожаным ремешком. — Трудно найти кого-то, кто обладал бы такой яркой фактурой. Ваша игрушка просто великолепна. Этот баланс между вызовом и абсолютной покорностью — редкость на современном рынке. Годжо тихо, провокационно фыркнул. Он потянулся рукой к своему чокеру, длинными пальцами оглаживая холодный металл кольца, и стрельнул в Махито взглядом исподлобья. — Я не игрушка, — капризно протянул Годжо, его голос дрожал от фальшивой обиды. — Я просто заскучал. Эти двое не дают мне ни шагу ступить без разрешения. Я хочу танцевать, а они заставили меня сидеть в этом грязном углу уже час. — Тихо, — низким, угрожающим рыком осадил его Нанами. Слово ударило Годжо как настоящая пощечина. Нанами резко дернул стажера на себя, так что их тела столкнулись с глухим звуком. Пальцы впились в бедро Годжо с такой силой, что на бледной коже завтра гарантированно останутся синяки. Это не было частью игры. В этот момент Нанами действительно хотел заткнуть стажера, заткнуть этого ублюдка со шрамами, сжечь этот клуб дотла. Ему стоило огромных усилий не вытащить пистолет и не прострелить Махито голову прямо здесь. Но его ледяной, контролируемый гнев идеально вписался в легенду. Толпа вокруг и сам Махито видели лишь жесткого, бескомпромиссного хозяина, карающего непокорного питомца. Годжо судорожно выдохнул, его глаза расширились, когда боль прошила бедро. Он мгновенно обмяк в руках Нанами, опуская голову, пряча лицо в изгибе его плеча. Длинные пальцы стажера вцепились в лацканы пиджака старшего детектива, сминая дорогую ткань. Махито наблюдал за этой сценой с нескрываемым, извращенным удовольствием. Его зрачки расширились, дыхание участилось. Он видел динамику, чувствовал эту темную, тяжелую власть, исходящую от двух мужчин, и наслаждался зрелищем того, как этот красивый юноша ломается под их давлением. Вербовщик сделал шаг ближе к столу, опираясь руками о грязный пластик столешницы, нависая над ними. — Жесткий контроль. Понимаю, — промурлыкал Махито, переводя взгляд с Нанами на Хигуруму. — Но, как он сам сказал, ему скучно. А когда таким красивым вещам скучно, они начинают искать неприятности. Я хочу предложить вам сделку, господа. Небольшое разнообразие. Хигурума поднял на него глаза. Взгляд бывшего прокурора был холодным, как ледник. Он оценивал каждое слово, каждое движение вербовщика, фиксируя паттерны его поведения. «Он клюнул. Он хочет забрать его прямо сейчас, — мысленно констатировал юрист. — Ему мешаем мы. Он попытается разделить нас». — Какую сделку? — сухо поинтересовался Хигурума, слегка наклоняя голову вбок. — Мы не сдаем свою собственность в аренду сомнительным посредникам в дешевых клубах. — Не в аренду. В гости, — мягко поправил Махито, его шрамы натянулись в жуткой улыбке. — На моих вечеринках собираются люди вашего уровня. Я хочу угостить его коктейлем у бара, познакомить с парой полезных людей. Поверьте, это откроет для вас новые горизонты в этом бизнесе. Вы не против, если я одолжу вашего питомца на один вечер? Я верну в целости. Утром. Прямо по указанному вами адресу. Нанами почувствовал, как сердце Годжо забилось с бешеной скоростью, отдаваясь ударами прямо ему в грудную клетку. Если они согласятся, Годжо уйдет с этим монстром, исчезнет в толпе, станет двенадцатой жертвой в списке. И если детективы потеряют его след, то Годжо закончит свои дни в ангаре. Нанами молчал, его челюсти были сжаты так крепко, что скулы побелели. Внутри него бушевала война. Офицер полиции кричал, что отпускать приманку без поддержки — это должностное преступление. Нанами посмотрел на Хигуруму. Все зависело от юриста. Только его ледяная логика могла сейчас удержать операцию от провала. Хигурума не торопился с ответом. Он медленно стянул кожаную перчатку с правой руки, аккуратно расправляя пальцы. Этот педантичный, неспешный жест заставил Махито замереть в ожидании. Юрист откинулся на спинку дивана, его темные глаза впились в лицо со шрамами с пугающей интенсивностью. — Утром, — повторил Хигурума, пробуя слово на вкус. В его тоне звучал ледяной расчет, полное отсутствие эмпатии, лишь деловой интерес. Он играл роль холодного, расчетливого куратора безупречно. — Вы предлагаете нам отпустить его с незнакомцем, чьего имени мы даже не знаем, в обмен на эфемерные «полезные знакомства». Это плохая сделка. Мое время стоит слишком дорого, чтобы тратить его на пустые обещания. Махито слегка склонил голову, принимая правила игры. Он вытащил из кармана черную визитную карточку, выполненную из плотного матового картона. На ней не было ни имени, ни адреса — только номер телефона и тисненый серебром символ переплетенных змей. Он положил визитку на стол, придвинув ее к Хигуруме двумя пальцами. — Считайте это инвестицией, — прошелестел вербовщик, его глаза жадно вспыхнули. — Если ваш питомец проявит себя должным образом на моей вечеринке, вы получите доступ к аукциону, о котором большинство даже не смеет мечтать. Клуб «Скандал» — это лишь прихожая. Настоящий эксклюзив скрыт глубже. И ваш мальчик — идеальный пропускной билет. Хигурума не спешил тянуться к черной карточке, лежащей между ними. Он позволил ей лежать там, молчаливым свидетельством грязи, в которую они погружались, в то время как его темные глаза оставались прикованными к изуродованному шрамами лицу вербовщика. Окружающий неоновый свет омывал серебряный тисненый символ переплетенных змей, заставляя их извиваться в искусственном полумраке. Хигурума был человеком, который покупал законы и ломал людей, и он носил эту сфабрикованную надменность безупречно. — Вы неверно истолковываете природу нашего соглашения, — произнес Хигурума, его голос был низким, звучным баритоном. — Мы не одалживаем свою собственность незнакомцам и не отправляем его развлекать толпу, пока сами ждем у телефона. Любые инвестиции, которые мы делаем, контролируются нами лично. Махито склонил голову, лоскутная мозаика бледных шрамов натянулась на скулах, когда его выражение лица сменилось чем-то, напоминающим болезненное любопытство. Разноцветные глаза метнулись к сплетенным фигурам на диване, задерживаясь на грубой хватке, которой Нанами удерживал талию молодого человека. Он наблюдал, как Годжо слегка обмяк под тяжелой рукой, полностью сдаваясь физическому контролю. Динамика была слишком подлинной, чтобы быть дешевым спектаклем для клуба. Вербовщик облизал сухие губы, его язык высунулся, словно змея, пробующая воздух. — Контролируется лично, — повторил Махито. — Это подразумевает недостаток доверия к моему гостеприимству или, возможно, нездоровую одержимость вашим любовником. — Это подразумевает право собственности, — прорычал Нанами, его голос вибрировал глубоко в груди, посылая новую волну дрожи по позвоночнику Годжо. — Он пьет то, что мы позволяем ему пить, говорит, когда мы даем ему разрешение, и идет туда, куда мы его ведем. Если ваш эксклюзивный аукцион требует свежей крови, он получает хозяев вместе с призом. Годжо издал тихий, сдавленный звук, откидывая голову назад, пока его светлые волосы не коснулись плеча Нанами. Этот жест был блестящей импровизацией, идеально вписавшейся в мрачную атмосферу VIP-зоны. Он качнул бедрами на миллиметр назад, создавая микроскопическое трение, которое испытывало пределы железной выдержки старшего детектива. Сквозь дымку своей роли гениальный профайлер подпитывался интенсивной, территориальной агрессией, исходящей от двух мужчин, защищавших его. Он был приманкой, но также был искренне опьянен чистым весом их доминирования. Махито наблюдал за этим представлением с отвратительно широкой улыбкой, искажавшей хирургические линии вокруг его рта. Вербовщик имел дело со сломанными вещами, с беглецами и наркоманами, но эта троица представляла собой совершенно другой уровень разложения. Два богатых, внушительных садиста и их красивая, полностью сломанная игрушка станут потрясающим дополнением к вечернему развлечению. Завсегдатаи элитного аукциона платили огромные суммы, чтобы стать свидетелями унижения высокопоставленных игрушек. Присутствие хозяев только увеличило бы зрелище и окончательную цену. — Должен признать, ваша особая преданность весьма убедительна, — пробормотал Махито, засовывая руку в карман брюк. Он достал элегантную серебряную перьевую ручку и небольшой блокнот в черной кожаной обложке. — Мои клиенты ценят аутентичность. Представление такой строгой дисциплины на основном танцполе определенно поднимет настроение вечеринки. Хигурума сохранял выражение лица полностью лишенным эмоций, хотя внутренне его мозг каталогизировал каждую деталь реакций вербовщика. Наживка была проглочена целиком, ловушка захлопнулась без единого щелчка. Они обеспечили себе приглашение во внутреннее святилище торговой сети, не отделяясь от самого уязвимого члена команды. Юрист сложил руки на столе, источая скучающее нетерпение генерального директора, завершающего незначительное слияние. Махито отвинтил колпачок ручки, перо с резким скрежетом царапнуло плотную бумагу блокнота. Он написал строку символов быстрыми, дергаными движениями, его запястье выгибалось под странным, почти двойным углом. Запах свежих металлических чернил смешался с фоновым ароматом пота и пролитого алкоголя, когда он вырвал лист. Он просунул сложенную бумагу через липкий столик, остановив ее точно рядом с черной визитной карточкой. — Сетагая, — прошептал человек со шрамами, его голос едва пробивался сквозь пульсирующий провал басов клубной аудиосистемы. — Особняк в конце западного хребта. Ворота открываются в полночь и закрываются ровно в час ночи. Если опоздаете, ни ваши деньги, ни ваша красивая игрушка не спасут вас от того, что вас развернут обратно.
