Глава 5
20 апреля 2026 г., 19:29
Два часа, отделявшие их от кислотного ада «Скандала» до фешенебельного покоя района Сетагая, растянулись в вязкую вечность. В салоне седана повисла тяжелая, почти удушающая тишина, которую не мог разогнать даже ледяной сквозняк, проникавший через приоткрытое окно со стороны Нанами. Город за тонированными стеклами превратился в размытое, акварельное пятно из неоновых огней и мокрого асфальта. Дворники с монотонным резиновым скрипом смахивали серую кашу из снега и дождя, отмеряя секунды, которые казались часами. Нанами сидел на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник. Он смотрел в окно, но не видел проносящихся мимо зданий. Перед его глазами стояла одна и та же картина — запрокинутая голова Годжо, бледная шея с унизительным кожаным чокером и тот отчаянный, полный покорности шепот в самое ухо. «Обещаете?» — это слово впилось в его память, как раскаленный гвоздь.
На заднем сиденье Годжо забился в самый дальний угол, плотно закутавшись в свое кашемировое пальто. С него слетела вся показная бравада. Он сидел тихо, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Щеки стажера горели огнем, а пальцы мелко дрожали, когда он бессознательно касался своего горла — туда, где еще недавно плотно сидел кожаный ремешок. Хигурума заставил его снять чокер, как только они сели в машину, бросив его в бардачок с коротким, ледяным приказом — «Представление окончено». Но Годжо все еще чувствовал давление на кадыке, вспоминал тяжесть руки Нанами на своей спине, его низкий, угрожающий рык. Это было не похоже на холодный, методичный контроль Хигурумы. Это была собственническая ярость, которая одновременно пугала и вызывала внутри странный, болезненный восторг. Адреналин накатывал волнами — то подступал к горлу горячей дрожью, то резко отступал, оставляя после себя гулкую пустоту и слабость в теле.
Лицо Хигурумы в полумраке салона было абсолютно непроницаемым, словно маска греческой трагедии. Он единственный из них троих оставался в роли. Он был командиром операции, архитектором этой рискованной игры — и не позволял себе ни на секунду поддаться эмоциям. Но когда его взгляд падал на зеркало заднего вида и встречался с отражением ссутулившейся фигуры Годжо, в глубине темных глаз на долю секунды вспыхивал голодный огонь. «Я должен был сидеть на его месте», — проносилась в голове безжалостная, колючая мысль. Он завидовал Нанами. Завидовал не самому факту физического контакта, а той грубой, животной реакции, которую Нанами позволил себе на глазах у всех. Хигурума всегда держал своих демонов на коротком поводке из логики и процессуальных норм. Нанами же сегодня вечером сорвался с цепи — и это было одновременно опасно и невероятно притягательно.
— Приготовьтесь, — голос Хигурумы разрезал напряженную тишину. Он свернул на тихую, усаженную деревьями улицу, где за высокими заборами скрывались особняки токийской элиты. Он протянул руку назад, не глядя, и бросил на сиденье рядом с Годжо два крошечных пластиковых пакета. — Наушники. Канал связи зашифрован, радиус действия — двести метров. Говорим только в крайнем случае, кодовыми фразами. «Проверить счет» — если видите цель. «Заказать еще выпивки» — если нужна помощь. «Я устал» — если требуется немедленная эвакуация.
Годжо молча взял один из пакетов, его пальцы неловко распечатали замок. Он извлек оттуда миниатюрный телесного цвета наушник и вставил в ухо, пряча его под светлыми прядями волос. Нанами сделал то же самое. Холодный пластик неприятно давил на ушную раковину.
— Оружие, — продолжил Хигурума, останавливая машину в тени огромного платана, в пятидесяти метрах от ярко освещенных ворот особняка. — Оставляем здесь. На входе стопроцентно будут металлодетекторы и профессиональная охрана. Если нас примут с табельными пистолетами, операция закончится, не начавшись. Мы заходим внутрь чистыми.
Нанами медленно, с видимой неохотой расстегнул пиджак и вытащил из наплечной кобуры свой «Зиг Зауэр». Тяжелый, холодный металл привычно лег в ладонь. Оставлять оружие перед входом в логово врага противоречило всем его инстинктам, выжженным на подкорке годами службы. Это было тактическое самоубийство. Но Хигурума был прав. Он положил пистолет в бардачок рядом с кожаным чокером Годжо. Теперь они были абсолютно уязвимы.
Фасад трехэтажного особняка выглядел внушительно, демонстрируя классическую архитектуру с массивными колоннами и лепниной у парадного входа. Однако Годжо, чье зрение было натренировано подмечать малейшие несоответствия, сразу уловил фальшь в этой идеальной картинке. Дорожки не были расчищены от снега должным образом, в окнах первого этажа отсутствовали плотные шторы, а вместо профессиональной системы безопасности над дверью висела дешевая камера с заклеенным изолентой объективом. Это место не было чьим-то родовым гнездом или обжитым домом влиятельного человека. Это была всего лишь дорогая, безликая декорация, снятая в краткосрочную аренду специально для сегодняшней ночи.
У двойных дубовых дверей их уже ждали. Трое мужчин в одинаковых черных костюмах преградили путь, их лица не выражали ничего, кроме профессиональной, отработанной жестокости. Это была не дешевая клубная охрана, а настоящие наемники, привыкшие убивать без лишних вопросов и эмоций. Один из них молча шагнул вперед, держа в руках портативный металлодетектор, в то время как двое других положили ладони на рукояти скрытого под пиджаками оружия.
— Руки в стороны, ноги на ширине плеч, — сухо скомандовал старший охранник, его голос прозвучал как лязг затвора.
Хигурума подчинился первым, его движения были медленными, демонстративно расслабленными, словно он проходил рутинный досмотр в аэропорту. Нанами последовал его примеру, стиснув челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки. Грубые руки в кевларовых перчатках методично ощупали их торсы, проверили внутренние карманы, прошлись по внутренней стороне бедер — не церемонясь и не извиняясь. Нанами заставил свои мышцы обмякнуть, подавляя рефлекторное желание перехватить чужое запястье и сломать его в трех местах.
Очередь дошла до Годжо. Он сбросил свое пальто на руки Нанами еще в машине, оставшись в одной полупрозрачной шелковой блузке на растерзание январскому морозу. Он дрожал, его бледная кожа покрылась мурашками, но он упрямо вздернул подбородок, играя роль до самого конца. Охранник подошел к ним вплотную, его взгляд сально скользнул по обнаженной спине с глубоким вырезом. Тяжелая ладонь легла на поясницу Годжо, скользнула вверх по позвоночнику, забираясь под тонкий шелк.
На мгновение у Годжо перехватило дыхание от внезапной, липкой волны отвращения, поднявшейся изнутри. К горлу подступила тошнота, тело словно чужое, застывшее под чужими пальцами. Ему захотелось дернуться, сбросить с себя эту руку, но он лишь сильнее сжал зубы, позволяя себе только едва заметное напряжение в плечах. Нанами уже подался вперед, его взгляд потемнел, будто он готов был в следующую секунду перехватить чужую руку и сломать ее без лишних слов. Но Хигурума опередил его — ровно, без суеты, в один точный шаг, не оставляя ни времени, ни повода для вспышки.
— Достаточно, — его рука в кожаной перчатке легла поверх запястья охранника, останавливая движение. — Вы ищете оружие. На этой ткани нет ни единой складки, где можно было бы спрятать даже лезвие.
В воздухе повисло наэлектризованное напряжение. Охранник перевел взгляд на Хигуруму, оценивая угрозу, но юрист не отвел глаз, излучая подавляющую уверенность в своем праве собственности. Нанами уже мысленно прокручивал возможный исход, холодно фиксируя, как без оружия у него остается только скорость и сила, и этого может не хватить. Он уже пожалел, что оставил пистолет — слишком остро ощущалось, что все может закончиться прямо здесь, не начавшись. Но спустя долгие пять секунд наемник убрал руку, коротко кивнув своим напарникам.
Звук закрывшейся за спиной двери отрезал их от внешнего мира, погружая в акустический хаос закрытой вечеринки. Тяжелый бит электронной музыки пульсировал из скрытых динамиков, но громкость была выверена с пугающей точностью — достаточно громко, чтобы заглушать отдельные разговоры, но достаточно тихо, чтобы люди могли общаться, не срывая голос. Вдоль стен тянулись ряды белоснежных диванов, на которых еще сохранились бирки из агентства по прокату мебели. В центре комнаты находился импровизированный бар, собранный из нескольких составленных вместе столов, накрытых черной тканью. В помещении находилось около пятидесяти человек, и эта толпа представляла собой самую гротескную, тошнотворную картину.
Половину присутствующих составляли подростки, чей возраст едва ли превышал шестнадцать лет. Их глаза блестели от бесплатного алкоголя и, судя по расширенным зрачкам, от синтетических стимуляторов. Они смеялись слишком громко, наслаждаясь иллюзией взрослой, запретной жизни, совершенно не осознавая своей роли в этом спектакле. Вторую половину толпы составляли взрослые — мужчины и женщины в возрасте от тридцати до пятидесяти, одетые в строгие костюмы, кашемировые водолазки и дизайнерские платья. Они не танцевали, не пили дешевый алкоголь и почти не разговаривали друг с другом. Они стояли вдоль стен, опираясь на колонны, и с холодным расчетом наблюдали за веселящимися детьми.
— Вы исключительно пунктуальны, — раздался знакомый, шелестящий голос со стороны массивной мраморной лестницы.
Махито спускался к ним, его шаги были совершенно беззвучными на толстом ковре. В ярком свете хрустальных люстр его хирургические шрамы выглядели еще более гротескно, стягивая кожу в неестественную, лоскутную маску. Он перевел свой разноцветный взгляд на Годжо, и его губы растянулись в довольной, хищной улыбке. В его глазах Годжо был редким типажом — слишком красивым, почти пугающе правильным, и при этом дерзко надменным, как будто он сам выбирает, кем быть в этой игре. С такими игрушками можно было не спешить, растягивать удовольствие, в отличие от пьяных, сломанных детей, которые надоедали уже через час.
— Добро пожаловать на наш скромный вечер, — продолжил Махито, останавливаясь в нескольких шагах от троицы. Он сделал приглашающий жест рукой, указывая на два разных коридора, уходящих вглубь здания. — Формат нашего мероприятия требует небольшого разделения. Уважаемые гости могут проследовать в главный зал направо. Там подают прекрасное шампанское, и вы сможете обсудить дела с людьми вашего круга. А ваш очаровательный спутник должен пройти в малую гостиную налево. Для... предварительной оценки.
Годжо инстинктивно сделал шаг назад, его плечо впечаталось в грудь Нанами. Длинные пальцы стажера судорожно вцепились в рукав Хигурумы, сминая ткань костюма. Это не было полностью актерской игрой — профайлер внутри Годжо прекрасно понимал, что скрывается за эвфемизмом «предварительная оценка» в подобных местах. Там его ждал осмотр, как породистого скота перед продажей, унизительные процедуры и полная изоляция от старших коллег. Хигурума едва заметно напрягся, его взгляд на долю секунды потяжелел, просчитывая расстановку сил и скрытый мотив Махито. Он прекрасно понимал эту тактику — пока Годжо остается рядом со взрослыми, у вербовщика нет ни пространства, ни рычагов, чтобы сломать его в одиночку.
— Он никуда не пойдет один, — отрезал Хигурума, его тон не оставлял пространства для дискуссий. Он положил руку на затылок Годжо, жестко фиксируя его на месте. — Я уже объяснял вам нашу позицию в клубе. Моя собственность остается при мне. Если оценка требует моего присутствия, я буду там. Если это проблема, мы уходим прямо сейчас.
Лицо Махито едва заметно дернулось, шрамы у виска натянулись. Вербовщик не привык к отказам на своей территории, но он не хотел упускать столь редкий и ценный экземпляр. В его голове шла быстрая калькуляция рисков и потенциальной прибыли. Богатые извращенцы с сильными собственническими инстинктами были не редкостью, и их паранойя часто конвертировалась в высокие ставки на аукционе. Эти двое явно создавали лишние сложности — слишком собранные, слишком внимательные, не из тех, кого можно легко развести на эмоции. Но ценность Годжо перевешивала — и ради такого лота Махито был готов на время подыграть их правилам.
— Что ж, мы ценим индивидуальный подход к особым клиентам, — наконец сдался Махито, плавно склонив голову. — Вы можете сопроводить его в малую гостиную. Однако правила главного зала запрещают присутствие... товара. Вашему молчаливому партнеру придется отправиться направо в одиночестве. Уверен, он найдет там много интересного. Сети знакомств в нашем кругу стоят дороже любых денег.
Нанами поймал взгляд Хигурумы поверх головы стажера. Это был момент истины, точка невозврата, разделяющая их крошечную команду надвое. Он понимал тактическую необходимость этого шага — они должны были охватить обе зоны, чтобы собрать полную картину преступной сети. Нанами медленно, едва заметно кивнул, подтверждая свою готовность. Он убрал руку со спины Годжо, чувствуя, как внутри разрастается холодная, сосущая пустота от потери этого физического контакта. «Не смей спускать с него глаз», — мысленно приказал Нанами юристу, хотя его лицо оставалось высеченным из камня.
Он молча развернулся и направился в сторону правого коридора. Он не оглянулся, зная, что вид Годжо, уводимого в темноту чужих комнат, может сорвать все предохранители в его голове. Годжо смотрел ему вслед слишком долго, будто пытаясь запомнить каждый шаг, каждое движение плеч, исчезающее в полутьме коридора. В груди болезненно сжалось — тревога за Нанами оказалась неожиданно острой, почти удушающей, как если бы он сам оставлял его одного среди хищников. Он уже собирался сделать шаг следом, но жесткая ладонь Хигурумы толкнула его в спину, возвращая в реальность.
Главный зал особняка встретил Нанами приглушенной классической музыкой и звоном тонкого хрусталя. Помещение было огромным, с панорамными окнами, закрытыми тяжелыми бархатными портьерами. Вдоль стен располагались ниши с кожаными креслами и низкими столиками. Здесь не было громкого смеха или хаотичного движения, присущего ночным клубам. Воздух был пропитан дорогим табаком и элитным коньяком. Люди, находившиеся здесь, выглядели как респектабельные бизнесмены, политики высшего эшелона и корпоративные юристы. Нанами взял бокал с подноса проходящего мимо официанта.
Ему нужно было раствориться среди них, стать еще одним безликим силуэтом, собрать обрывки правды — лишь бы не думать, где сейчас Годжо и чем это может закончиться. Он медленно двинулся вдоль зала, его слух выхватывал обрывки разговоров, пытаясь найти смысл в этой респектабельной картине. Никто не обсуждал похищения или насилие. Речь здесь шла об инвестициях в зарубежную недвижимость и политических назначениях. Банальность зла предстала во всей своей ужасающей красе. Эти люди не марали руки в крови — они просто переводили цифры на офшорные счета, оплачивая разрушенные жизни.
Его внимание привлекла группа у панорамного окна. Они выглядели как топ-менеджеры крупной корпорации — сшитые на заказ костюмы, расслабленные позы, ленивые жесты рук с золотыми часами. Один из них, седой мужчина с идеальной осанкой, держал в руках планшет. Он свайпал по экрану с той же непринужденностью, с какой люди выбирают товары в интернет-магазине. На ярком дисплее светилась фотография подростка. Под ней были указаны рост, вес, медицинские показатели и стартовая цена в иенах. Нанами замер в тени массивной мраморной колонны, его взгляд был прикован к экрану планшета.
Цифры на дисплее стремительно росли, обновляясь каждую секунду, пока ставки на человеческую жизнь взлетали до астрономических высот. Это был аукцион. Никаких клеток или подиумов в главном зале. Клиенты сидели в комфортных креслах, пили винтажное вино и делали ставки через защищенное приложение. А где-то в соседних комнатах живые дети ждали своей участи, превращенные в строки каталога. Нанами почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от осознания бездны, в которую они спустились, где дети из списков пропавших превратились в обезличенные лоты со стартовыми ценами.
— Качество товара в этом месяце определенно выше, чем в прошлом квартале, — проговорил один из гостей, полный мужчина с красным, лоснящимся лицом. Он покачал бокалом, наблюдая за игрой света в янтарной жидкости. — Тот мальчишка из первого лота, с татуировкой. Редкий экземпляр. Мой клиент готов заплатить двойную цену за такой уровень агрессии.
— Я бы не стал торопиться со ставками, — лениво отозвался второй, высокий и худощавый, с узкими, лисьими глазами. — Говорят, сегодня будет выставлен эксклюзивный лот под конец торгов. Кое-что, что куратор лично отобрал для самых искушенных. Вы же знаете, как он любит устраивать сюрпризы для своих постоянных инвесторов.
— Мастер всегда знает, как подогреть интерес, — кивнул третий мужчина, поправляя платиновые запонки. Его голос стал тише, переходя на доверительный полушепот. — Но меня поражает другое. Мы работаем с ним уже три года. И никто из нас ни разу не видел его лица. Только этот посредник со шрамами, Махито, выступает в роли говорящей головы.
— Это паранойя высшего уровня, но она оправдывает себя, — усмехнулся худой мужчина, доставая из кармана серебряный портсигар. — Кендзяку не оставляет цифровых следов, не посещает собственные мероприятия. Ходят слухи, что он из старой аристократии или бывший чиновник. Кто еще мог бы организовать такую систему транспортировки прямо под носом у полиции?
Нанами невольно зацепился за это имя — Кендзяку — и за холодное, почти церемониальное «Мастер», прокручивая в памяти архивы, сводки, старые дела, пытаясь найти хоть малейшее совпадение. Ничего не всплывало, ни одного знакомого маркера — только пустота, слишком чистая для случайности, будто эта фигура возникла из ниоткуда и уже успела занять верхние уровни черного рынка.
Он медленно отступил назад, возвращаясь в спасительную тень. Информация была скудной, но критически важной. Они искали не просто организатора, они искали фантома — человека с огромными связями и ресурсами, который никогда не марает руки. Вся эта сложная цепочка — от вербовки в клубе до порта и аукциона — управлялась кем-то, кто оставался невидимым даже для своих самых богатых клиентов. Эксперт закрыл глаза, пытаясь подавить нарастающую тревогу. Если Кендзяку так осторожен, то любая ошибка со стороны Годжо и Хигурумы может стоить им жизни.
В малой гостиной воздух был совершенно иным. Здесь не пахло коньяком и сигарами. Здесь стоял густой, удушливый запах страха, дешевых духов и больничной стерильности. Когда тяжелые двери закрылись за спиной Хигурумы и Годжо, отсекая их от Махито и главного холла, бывший прокурор мгновенно оценил обстановку. Пространство напоминало элитную приемную частной клиники — мягкий, рассеянный свет, белые кожаные диваны и абсолютная звукоизоляция. Музыка из клуба сюда не проникала, оставляя лишь звенящую, мертвую тишину.
На диванах сидели подростки. Около десятка юношей и девушек — тех самых пропавших без вести, чьи лица Хигурума видел на доске в их пыльном кабинете. Они не были связаны или заперты в клетках. Они просто сидели, уставившись в пространство потухшими глазами. На некоторых были следы свежих синяков, умело замазанных косметикой. Другие тихо раскачивались из стороны в сторону, явно находясь под воздействием сильных транквилизаторов. Они напоминали сломанные куклы, выставленные на витрину в ожидании покупателей.
Вокруг них медленно, по-хозяйски прохаживались взрослые люди — те самые «представители» клиентов, о которых говорил Махито. Это были мужчины и женщины с холодными, оценивающими взглядами. Они подходили к подросткам, бесцеремонно приподнимали их подбородки, осматривали зубы, проверяли реакцию зрачков, словно выбирали породистых лошадей на ярмарке. Никто не повышал голос, никто не применял явного насилия. Этот будничный, деловой подход к человеческой плоти был страшнее любых криков.
Годжо замер на пороге, его длинные пальцы вцепились в рукав пиджака Хигурумы. Гениальный профайлер внутри него задыхался от обилия чужого отчаяния. Он увидел Итадори Юджи, сидящего в дальнем углу с опущенной головой. Парень выглядел изможденным, его разбитая губа запеклась, а на шее виднелся тонкий след от укола. Годжо хотел броситься к нему, хотел раскидать этих холеных ублюдков в костюмах и вытащить детей на свободу. Но жесткая рука Хигурумы, легшая ему на талию, мгновенно остановила его.
— Дыши, — едва слышно скомандовал Хигурума, пальцы больно сжались на голой коже мальчика.
Годжо опустил голову, позволяя длинной челке скрыть его глаза, и сильнее прижался к боку Хигурумы, имитируя покорность и легкий испуг. Они остановились у пустующего кресла. Хигурума на мгновение задержал взгляд на происходящем вокруг — на холодной роскоши, на людях, которые говорили о судьбах как о цифрах — и в этом взгляде мелькнуло едва уловимое отвращение, которое он тут же задавил, заставляя разум оставаться ледяным хотя бы ради Годжо. Рвануться вперед сейчас, пока у них нет ни полной картины, ни подтверждений, означало бы перечеркнуть все и поставить под удар их всех.
Хигурума надавил на плечо Годжо, заставляя его сесть, а сам встал позади, положив обе руки на плечи стажера. Этот жест был ясным сигналом для всех присутствующих — товар занят, у него есть владелец. Но в таких местах, как этот особняк, понятие собственности часто становилось лишь поводом для торга. Не прошло и пяти минут, как от группы оценщиков отделился мужчина в элегантном черном костюме. Его волосы были гладко зачесаны назад, а на лице играла вежливая, совершенно пустая улыбка. Он подошел к их креслу, его взгляд скользнул по фигуре Годжо с откровенным, липким интересом.
— Добрый вечер, — произнес незнакомец, его голос был мягким, почти бархатным. — Я представляю интересы одного весьма... требовательного коллекционера. Мы ищем нестандартные приобретения. Должен сказать, ваш спутник привлек мое внимание.
— Мой спутник не продается, — ровно ответил Хигурума, его пальцы на плечах Годжо даже не дрогнули. Он смотрел на представителя с ледяным высокомерием человека, который не привык делиться своими игрушками. — Мы пришли сюда посмотреть на ассортимент, а не участвовать в торгах в качестве лота.
Мужчина тихо рассмеялся, ничуть не смутившись отказом. Он сделал шаг ближе, вторгаясь в их личное пространство. Запах его дорогого одеколона смешался с запахом страха, висящим в комнате.
— В этом доме продается все. Вопрос лишь в цене, — мягко возразил незнакомец. Он протянул руку, словно намереваясь коснуться светлых волос Годжо, но замер в миллиметре от его головы, встретив ледяной взгляд Хигурумы. — Мой клиент готов предложить сумму, которая с лихвой окупит любые ваши... эмоциональные привязанности. Мальчик выглядит скучающим. Возможно, ему понравится новая, более строгая рука.
Хигурума почувствовал, как мышцы под тонким шелком на плечах стажера превратились в камень. Дрожь, пробившая тело Годжо, была слишком мелкой, слишком частой, чтобы быть частью представления. Это был настоящий, животный страх существа, осознавшего, что клетка захлопнулась и хищник уже примеряется к его горлу.
Пальцы бывшего прокурора, лежащие на плечах мальчика, едва заметно сжались — не причиняя боли, но транслируя абсолютную, тяжелую уверенность. Хигурума смотрел на улыбающееся лицо представителя в черном костюме, и внутри него разгоралась ярость, которую он привык трансформировать в безупречный процессуальный расчет.
— Допустим, я рассмотрю предложение, — произнес Хигурума. Его голос звучал как звук ломающегося льда — ровный, холодный и смертельно опасный. — Но меня интересует не цена. Деньги не являются проблемой для людей моего круга. Меня интересует безопасность. Мой мальчик — не расходный материал, который можно списать через месяц, когда он надоест.
Хигурума сделал микроскопическую паузу, позволяя своему взгляду скользнуть по склоненной голове Годжо, а затем снова впился глазами в представителя. Юрист играл на паранойе и прагматизме, присущих любому крупному криминальному инвестору. Он задавал вопросы, которые задал бы человек, привыкший заметать следы и избегать любых контактов с полицией.
Хигурума знал этот тип людей слишком хорошо — торговцы, даже если их товаром становятся человеческие души, не умеют молчать, им нужно убеждать, давить, продавать, раз за разом подтверждать ценность сделки. Хигурума не раз наблюдал это в залах суда, и потому, когда в глазах представителя напротив него вспыхнул жадный азарт, он с холодной уверенностью понял — тот уже проиграл.
— Как ваш клиент решает вопрос с документами, следами, финальной утилизацией, когда интерес угаснет? — продолжил Хигурума, слегка понизив голос. — Я не хочу, чтобы через полгода ко мне в дверь постучала полиция с вопросами о пропавшем человеке. Если ваш клиент ломает свои игрушки, он должен уметь убирать за собой мусор.
Годжо тихо втянул воздух сквозь зубы. Использование слова «утилизация» в отношении живого человека резануло его по нервам больнее любой пощечины. Он еще сильнее ссутулился в кресле, его длинные пальцы до побеления костяшек вцепились в собственные колени. Профайлер внутри него понимал, что Хигурума виртуозно вытягивает информацию, но человеческая часть Годжо кричала от ужаса, находясь в эпицентре этого чудовищного торга.
Незнакомец снисходительно улыбнулся, явно польщенный возможностью продемонстрировать статус своего клиента.
— Об этом не беспокойтесь, — проворковал он, его глаза маслянисто блеснули. — У моего клиента налаженные отношения с одной частной клиникой в префектуре Канагава. Она специализируется на корректировке внешности и полном стирании прошлого. Учреждение работает исключительно с закрытыми пациентами. Никаких записей, никаких лишних вопросов. Они могут сделать так, что человек исчезнет не только физически, но и документально.
Хигурума не моргнул. Его мозг, натренированный годами работы с материалами уголовных дел, мгновенно зафиксировал новую переменную. «Частная клиника. Это объясняет, почему мы не нашли ни одного тела. Они не убивают их сразу. Они используют их, а потом стирают, превращая в безымянных фантомов», — мрачная картина преступной сети обрастала пугающими деталями.
— А если интерес действительно угаснет окончательно? — настойчиво, но без лишних эмоций уточнил Хигурума. — Даже лучшая клиника не может держать пациентов вечно.
Представитель пренебрежительно махнул рукой, на которой тускло сверкнули тяжелые золотые часы. Его лицо выражало абсолютное безразличие к человеческой жизни, воспринимая ее лишь как логистическую проблему, требующую эффективного решения.
— Для таких случаев существует отдельный канал, — доверительно сообщил мужчина. — Через портовую логистику «Токио Марин Солюшнс». Ночные рейсы, частные контейнеровозы. Груз просто растворяется в международных водах. Поверьте, уровень сервиса и конфиденциальности здесь беспрецедентный. Вы можете передать нам вашу собственность, не опасаясь никаких последствий.
Хигурума медленно убрал одну руку с плеча Годжо и изящным, по-хозяйски небрежным движением поправил лацкан своего пиджака. Его взгляд снова стал ледяным, отрезающим любую возможность для дальнейшего торга. Он смотрел на представителя так, как смотрят на назойливое насекомое.
Цель была достигнута. Пазл сошелся. «Скандал» для вербовки, особняк для продажи, клиника в Канагаве для содержания и стирания личностей, и порт для финальной утилизации. Вся корпорация теперь была как на ладони. Им больше не нужно было поддерживать эту тошнотворную беседу.
— Ваш клиент обладает впечатляющими ресурсами, — произнес Хигурума, и в его голосе зазвучал металл. — Но, как я уже сказал, мой спутник не продается. Мы оставим вас. У нас есть дела в главном зале.
Годжо выдохнул, едва они оказались в холле — его ноги подкосились, и он бы осел на ковер, если бы не жесткая хватка Хигурумы. Бывший прокурор удерживал его за талию, прижимая к своему боку с железной непреклонностью, не позволяя ни единому мускулу на лице выдать их внутреннее состояние. Взгляд Хигурумы мгновенно просканировал пространство, фиксируя расстановку охраны и движение гостей, вычисляя кратчайший маршрут к выходу. Им нужно было уходить немедленно, пока Махито не вернулся из главного зала со своими безумными предложениями и не начал задавать лишние вопросы.
— Я устал. Мы уходим, — произнес Хигурума, глядя прямо перед собой на массивные дубовые двери главного входа. Его голос прозвучал тихо, но абсолютно четко, когда он произнес кодовую фразу в микрофон, спрятанный в манжете.
На другом конце огромного особняка Нанами услышал этот голос в своем правом ухе. Сигнал означал немедленную эвакуацию — высшую степень опасности, требующую бросить любые недоделанные дела. Он поставил недопитый бокал с коньяком на поднос проходящего официанта и развернулся, направляясь к выходу из главного зала. Его шаг был быстрым, но не суетливым — он двигался с грацией хищника, покидающего чужую территорию, ни разу не оглянувшись на экраны планшетов с ценами на детские жизни.
Они встретились в центральном холле, не проронив ни слова — лишь обменявшись короткими, понимающими взглядами. Нанами сразу же подошел к Годжо с другой стороны, его массивная фигура закрыла обнаженную спину стажера от взглядов нескольких гостей, стоявших у лестницы. Охранники у дверей напряглись при их приближении, но Хигурума бросил на них такой ледяной, высокомерный взгляд, что наемники молча расступились. Тяжелые дубовые створки открылись, выпуская их из золоченой клетки в морозную, темную токийскую ночь.
Ледяной ветер ударил в лицо, принося с собой запах мокрого асфальта и долгожданную, спасительную прохладу. Годжо задрожал всем телом — его тонкая шелковая блузка совершенно не защищала от холода, но он словно не замечал этого. Он переставлял ноги механически, как заведенная кукла, полностью полагаясь на двух мужчин, которые вели его к припаркованному в тени платана седану. Нанами открыл заднюю дверь, буквально втолкнув стажера в темный салон, и сам сел рядом, захлопнув створку с оглушительным звуком.
Хигурума занял водительское место, мгновенно заводя двигатель и блокируя все двери центральным замком. Внутри машины царил полумрак, разбавляемый лишь тусклым светом приборной панели, а обогреватель сразу же начал нагнетать теплый воздух. Годжо забился в угол заднего сиденья, подтянув колени к груди и обхватив их длинными руками. Его дыхание было прерывистым, коротким, словно ему не хватало кислорода в этом замкнутом пространстве. Нанами потянулся к пассажирскому сиденью, достал оттуда тяжелое кашемировое пальто и набросил его на дрожащие плечи Годжо.
— Мы вышли. Операция завершена, — тихо констатировал Хигурума, выводя седан на пустую дорогу и уезжая подальше от особняка.
Эти слова стали тем самым триггером, который окончательно разрушил блестящую актерскую игру Годжо. Броня из сарказма, высокомерия и профессиональной отстраненности, которую он носил весь вечер, треснула и разлетелась на куски. Из его горла вырвался задушенный звук, похожий на скулеж раненого животного. Годжо уткнулся лицом в свои колени, его плечи под тяжелой тканью пальто начали вздрагивать. Сознание будто сорвалось в пустоту — образы накладывались друг на друга, рваные, невыносимо четкие, и среди них снова и снова всплывало лицо Итадори. В груди разрасталось глухое, удушающее чувство вины — они были так близко, видели его, почти дотянулись и все равно ушли ни с чем.
— Итадори, — выдавил Годжо сквозь подступающие рыдания, его голос ломался, превращаясь в хриплый шепот. — Он был там. Я видел его. У него разбита губа, и они накачали его какой-то дрянью. Он даже не поднял голову, когда мы вошли.
Нанами почувствовал, как его собственное сердце болезненно сжалось в груди. Информация складывалась слишком четко — дети действительно находились в особняке, значит, цепочка подтверждена, точка удержания установлена, и это открывало путь к операции. Но сухая логика разбивалась о реальность перед ним — о то, как Годжо ломался прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки. Он подвинулся ближе, сокращая расстояние между ними на тесном заднем сиденье. Он с болью осознал, что не знает, какие слова способны заглушить это чувство вины. И от этого бессилия внутри поднималось глухое раздражение, направленное не на Годжо, а на ситуацию, в которой ни один из его привычных методов не работал.
— Ты не мог ничего сделать, — произнес Нанами, его голос был непривычно мягким, лишенным всякой командирской жесткости. — Если бы ты попытался вмешаться, нас бы убили, а их перевезли в другое место.
— Нас не учили этому в академии, — всхлипнул Годжо. — Нам рассказывали про серийных убийц, про мотивы, про сбор улик. Никто не говорил, что люди могут продавать детей как куски мяса в красивых интерьерах под классическую музыку.
Хигурума крепче сжал рулевое колесо. Он смотрел на дорогу, но его внимание было полностью приковано к происходящему на заднем сиденье. Каждое слово Годжо, каждый его сдавленный всхлип били по натянутым нервам больнее любой физической раны. Он ненавидел систему, ненавидел преступников, но сейчас он ненавидел самого себя за то, что провел этого мальчика через ад ради получения информации.
— Я должен был вытащить его, — продолжал бормотать Годжо, его истерика набирала обороты. Он начал задыхаться, хватая ртом воздух, его грудная клетка ходила ходуном. — Я смотрел ему в глаза и просто ушел. Я оставил их там с этими монстрами. Каким же ублюдком нужно быть, чтобы играть в эти игры, пока они сидят там в оцепенении.
Нанами больше не мог этого выносить. Армейская выдержка, профессиональная дистанция, все правила субординации потеряли всякий смысл перед лицом этого искреннего, разрушительного горя. Нанами подался вперед и решительным, но бережным движением обхватил Годжо руками, притягивая его к своей груди. Он не заботился о том, что пачкает свой дорогой костюм слезами стажера или о том, как это выглядит со стороны. Его ладонь медленно, ритмично поглаживала напряженную спину сквозь ткань пальто.
Годжо вцепился в лацканы пиджака Нанами мертвой хваткой, утыкаясь носом в его шею. Взгляд Хигурумы в зеркале заднего вида встретился с глазами Нанами поверх светлой макушки. В этом коротком, безмолвном контакте не было ни ревности, ни соперничества. В темных глазах бывшего прокурора читалась та же самая мучительная боль и ледяная, концентрированная ненависть к тем, кто довел их мальчика до такого состояния. Хигурума медленно, глубоко вздохнул, заставляя свой пульс выровняться.
— Сатору, — произнес Хигурума, пробиваясь сквозь рыдания стажера. — Послушай меня внимательно. То, что ты сделал сегодня, спасло Итадори жизнь. Если бы мы просто вломились в «Скандал», их бы уже сбросили в залив. Твоя выдержка дала нам координаты клиники и аукциона. Утром мы поднимем спецназ. Мы закроем портовые доки, накроем клинику в Канагаве, и вернемся в этот особняк.
Годжо замер на секунду, его дыхание слегка выровнялось под воздействием этого уверенного тона. Он тихо шмыгнул носом, не отрываясь от плеча Нанами, но хватка его пальцев на пиджаке немного ослабла. Слезы Годжо постепенно переходили в тихое, измотанное всхлипывание. Адреналиновый шторм начал спадать, оставляя после себя лишь свинцовую усталость. Он прижался теснее к Нанами, чувствуя, как бьется сердце старшего детектива под его щекой, и закрыл глаза.
В этот момент, в темноте автомобильного салона, границы между их профессиональными и личными ролями окончательно стерлись. Они были связаны не только общим делом, но и глубокой тайной, которую они разделили на троих в эту страшную ночь. И каждый из них знал, что завтра они уничтожат империю Кендзяку не ради справедливости, а ради того, чтобы этот мальчик никогда не плакали от отчаяния.
