Сон, который не вспомнишь

Кифли часто снились сны, яркие, красочные, впечатляющие, заседающие глубоко в голове вспышками эмоций самых разных: свободная лёгкость, детская радость, весомая ответственность на плечах, не тяжёлая, но приятно ощутимая, реже — давящая, дрожащее волнение, неудержимое восхищение, жаркое возбуждение, а ещё клокочущий страх, колючее отвращение и бескрайняя тревога. Сны снились всем, Кифли не был избранником небес в этом плане, но небеса всё равно ткнули когда-то в него пальцем и не позволили ни один свой сон запомнить, поэтому каждый раз просыпаясь от такого яркого представления, Кифли чувствовал, как вымотались его тело и душа от той или иной эмоции, но не мог вспомнить, что же вызвало такое волнение внутри. И это отнимало желание просыпаться по утрам. Знать, но не помнить — отвратительное чувство, ещё более невыносимым которое делает то, что ты знаешь, что не запомнишь и помнишь, что не знаешь. Не помнишь себя из детства, не помнишь родных. Может у него когда-то были любящие родители, брат или сестра, пушистый пёс или кот, может по его двору бегали куры с цыплятами, но Кифли этого не знал, потому что однажды из него вырвали эти воспоминания, а вместо них на оголённой почве присадили семя-паразита и бездонную тревогу. Порой проще было и не ложиться спать вовсе, чтобы не просыпаться более уставшим. Кто знает, сколько ещё таких более уставших рассветов выдержит его тело. Кифли не был уверен, что долго, но каждое такое утро абсолютно точно стирало мага из этого мира, как стирают карандаш ластиком. Мир не принимал таких как Кифли и постепенно растворял. А может это дерево внутри, не получая достаточной подпитки, поглощает здоровье мага, питаясь его жизнью и силой. Пускает свои корни в каждом суставе, оборачивается ветвями вокруг шеи и душит, поднимается выше, накрывает единственный оставшийся глаз, лишая остатков зрения, ползёт по щекам, забиваясь в уши, заглушая любые звуки, и шевельнуться уже не получается, не получается вцепиться руками в плети, оттянуть от себя, не получается подняться на ноги и убежать. Руки покрываются растрескавшейся чешуей коры серебряного дерева, зажимая в латы, через которые никому не пробраться и никому из них не спастись, ноги стягиваются одним толстым стволом и прорастают корнями глубоко под землю, приковывая к одному месту. Леденящая паника накрывает с такой катастрофической силой, что теряется последнее осознание самого себя, она сковывает даже мысли и тогда Кифли перестает существовать. Давление выталкивает его словно из морских глубин лектория на самую поверхность и Кифли резко вскидывается, хватает ртом воздух, а по глазу бьёт яркий свет. В это мгновение он ещё помнит, что именно с ним произошло во сне, но это воспоминание утекает сквозь пальцы яичным белком, оставляя в ладони концентрацию обречённости желтка. Лёгкие горят так, словно он действительно задыхался и только сумев отдышаться, Кифли осознает, что кто-то всё это время его держит. Фантомный отголосок сна парализует ужасом, что всё повторится в реальности, но хватка не кажется сковывающей, она больше похожа на якорь, удерживающий Кифли здесь и сейчас. Медленно "якорь" приходит в движение, — или он никогда не останавливался, а остановилось только время, — плавно поднимается по плечу вверх, а затем вниз, снова вверх и вниз. Утешающе. Как с ребенком. Кифли несколько раз моргает, стирая мутную пелену и фокусирует взгляд. Он уже подозревает, кто именно окажется рядом и ждёт вопросов. Ждёт десять секунд, тридцать, ждёт минуту, но тишина остаётся нетронутой материей в этой комнате и между ними, но расслабление не наступает. Кифли всё равно собран и ждёт, словно удара. Ждёт-ждёт-ждёт, и вот когда ладонь с плеча меняет своё движение, поднимается и ложится тёплым весом на открытый глаз, удивлённые ресницы несколько раз скользят по ладони. Голова под давлением снова опускается на плечо, а тело окутывает запах чернил, сухого хвороста, дыма и уюта. Уют для Кифли пах именно смесью запахов Оли, так с детства повелось и с их опасных вылазок, где что бы не происходило и на каком бы дне не оказался Кифли, Олургио пробирался к нему, не чураясь ни колючих плетей, ни опасных зверей. — Попробуй ещё подремать. Я буду рядом. И это всё, что вплетается в тишину тихим дыханием, трепетной просьбой и уверенным обещанием. Кифли даже улыбается, не веря своему везению. Видимо, только после того, что ему пришлось пережить и приходится переживать по сию минуту, можно получить в награду такое сокровище рядом с собой. — Ты даже не спросишь, что это было? — он сам до конца не верит своему счастью и ждёт подвоха, стыдясь своего недоверия. — А ты хочешь рассказать? — пальцы чуть зарываются в чёлку и массируют линию роста волос. Кифли качает головой едва-едва, чтобы не лишиться тёплого касания, — тогда отдыхай. Захочешь, расскажешь. Я всегда готов тебя выслушать. Если бы не опустошённость сном, Кифли бы не сдержал влажных глаз, но пока он накрывает ладонь у себя на лице своей, переплетает пальцы и спускает её к губам, вышёптывая искренее «спасибо» и целуя в самый центр ладони. Ему нечего рассказать, но он благодарен, что из него не тянут признание, не заставляют признаваться в том, что он не справляется, признаваться в том, что он не помнит, и выдумывать слова, которые больше всего бы подходили под описание его состояния. Кифли искренне и от всего сердца благодарен Олургио за то, что тот просто рядом и служит якорем его сознания в беспокойном море всего, что Кифли не помнит. Новый сон встречает ароматом свежего пудинга из-под руки мастера и Кифли будет очень грустно забыть и такой сладкий сон.