Сон, который не вспомнишь

С Олургио всегда было тепло. Промозглой ночью в пещере он всегда быстро сотворял огонь, прогоняя клубящуюся тьму, сырость и холод, оставляя возле себя только свет и тепло. И Кифли. Кифли тоже часто оставался рядом с Олургио, хотя не являлся ни светом, ни теплом, скорее полной их противоположностью. Ладони и стопы всегда мёрзли, и Олургио каждый раз взрагивал, когда ледяные пальцы пробирались в складки мантии, забирались под рубаху и касались оголённой кожи. — Ты не хомяк, ты — лягушка! — часто бросал огненный маг и накрывал холодные руки своими, чтобы быстрее согреть. Кифли всегда задавался вопросом почему он не хомяк, да, вроде, и не был им хоть когда-то, чтобы с него снимали этот странный титул, но согреваясь о горячее тело, он так ни разу и не поинтересовался. К лягушке вопросов не возникало никогда. Даже в разгар жаркого лета, когда один взгляд на мантию заставлял катиться по спине пот градом, пальцы Кифли сохраняли свои лягушачьи свойства. В такие времена Олургио сам протягивал руки, мягко перехватывая запястья и укладывая прохладные ладони себе на пылающие щёки. Кифли казалось, что он трогает котелок со свежесваренным бульоном, но руки не отнимал, памятуя о каждом спасённом холодном вечере. — У меня остужается бутыль молодого фруктового вина, не хочешь присоединиться? — тёмный взгляд утомлённых жарой глаз ложится на Кифли пуховым одеялом, тёплым и тяжёлым. Ему не жарко, но очень близко к этому. — Если ты вернёшь мне мои руки, я приготовлю закусок и с радостью присоединюсь к тебе, — улыбка растягивает губы. Искренняя и добрая. Олургио в детской вредности сильнее прижимает ладони к щекам и ждёт ещё полторы минуты, пока не сворует весь холод с кожи, только после этого он отпускает из хватки чужие руки и поворачивается за двумя бокалами. — Много не делай, есть не хочется. Взяв с собой посуду, Олургио скрывается на винтовой лестнице, ведущей в его крыло ателье. Кифли поднялся почти следом, захватив тарелку с фигурно нарезанной грушей, яблоком и крупной кистью винограда. В невыносимую духоту действительно не хотелось ничего есть, а вот фрукты улетали достаточно быстро со стола. В комнате-мастерской оказалось не так жарко, как в коридоре и остальном доме, несмотря на большое окно, почти во весь потолок и полуденное палящее солнце в комнате витала свежесть. Кифли не мог не поражаться, насколько его огненный друг умело управлялся с магией. После осмотра, стало понятно, что противостоят жаре несколько ледяных камер, которые не позволяют подняться температуре в комнате слишком сильно. Прохладный воздух приятно заполнил лёгкие и Кифли задержал дыхание, чтобы насладиться этим моментом. Олургио уже раскидал по полу с десяток подушек и покрывал и организовал низкий столик для них двоих, в центре которого торжественно стояла тёмная бутылка с каплями на запотевшем стекле. — У тебя тут благодать, — тянет Кифли и опускается на одну из подушек у стола. — Ага, новое изобретение, но пока в стадии отладки. Нужно ещё много чего доработать и проверить, что оно не превратит это место в северный полюс, — Олургио сосредоточенно разливает вино и протягивает один бокал прямо в руки Кифли, — за магический прогресс. — За магический прогресс, — повторяет Кифли, хитро растягивая губы в улыбке, и добавляет, — и за лучшего изобретателя. Олургио не успевает поспорить, их бокалы уже сталкиваются с ярким звоном и остаётся только пить за сказанное. Холодная сладость приятно ложится на языке, заполняя ароматом фруктов и ягод, а после опускается прохладной свежестью в желудок. От вкуса мерещится приближение осени, сочных урожаев и ледяных дождей. Сейчас в жару и зной — хорошо. Бутылка разливается достаточно быстро за непринуждённым разговором и лёгкой закуской, приятно кружит голову и расслабляет мышцы. Сбивает концентрацию и координацию. Излишне ослабляет бдительность, потому, когда Кифли неосторожно подносит бокал, тонкая струйка спускается от уголка его рта к подбородку, и уже на шее её ловит холодный язык, слизывая подчистую драгоценные капли, плотно прижимаясь к учащенно дрожащему пульсу. И Кифли не может решить: ему залпом допить бокал или отставить его, решив, что на сегодня алкоголя с него точно хватит. Тёмные глаза смотрят укоризненно снизу вверх и Кифли забывает о своих метаниях и опрокидывает в себя остаток жидкости в бокале, не проронив и капли. В синих глазах читается ещё больше сожаления. Не жалости к самому Кифли, а мимолётная тоска о закончившемся нектаре. Сухие губы с ярким ароматом винограда поднимаются к челюсти, и целенаправленно движутся к приоткрытым в частом дыхании губам. Кифли бы остановить происходящее, отодвинуться от разгорающегося пламени, которое спалит его до самого основания и пепла не оставит, ему бы... Ему бы совершенно точно не следовало поворачивать голову навстречу, ловя чужие губы, но он делает именно это и падает. Падает фигурально и буквально, придерживаемый за затылок, плавно опускаемый на ворох подушек. Падает, но не ударяется и не размыкает поцелуй, проникая в сладкий рот холодным после вина языком, где его тоже ловят, обхватывают губами и встречают юрким движением языка. Лопатки плотно прижимаются к подушке, а пальцы на затылке прихватывают волосы у самых корней, заставляя опустить голову ещё ниже, открывая шею, на которую сыпется десяток поцелуев. Олургио, не встречая сопротивления, смелеет настолько, что оттягивает ворот чёрной водолазки и целует ямочку между ключицами. — Жарко... — выдыхает Кифли, прогибаясь в пояснице. — Я могу снять, — Олургио не спрашивает, просто констатирует факт, но Кифли кивает, отвечая на не заданный вопрос, а когда пальцы проникают под ткань, касаясь неприкрытой кожи, Кифли готов поклясться, что они пили абсолютно разные напитки, потому что не могло его так разморить алкоголем тогда, когда у Олургио вся концентрация и ловкость всё ещё была при нём. Плотная водолазка слетает с поднятых рук вместе с очками, переворошив волосы, открывая уродливый шрам, которого в тот же момент касаются губы в жёсткой щетине. По рёбрам рассыпаются мурашки от контраста прохладного воздуха и внутреннего пламени, но теплые руки свободно блуждают по телу, разгоняя и унимая фантомный озноб. Поцелуи сыпятся по плечам, отвлекая от так легко исполняемой немой просьбы поднять бёдра. Он даже не чувствует, как сползают штаны с ног, а когда жёсткая щетина щекочет и царапает низ живота, Кифли вздрагивает и обнаруживает себя голым. В противовес почти полностью одетому огненному магу, Кифли лежал на подушках совершенно нагой. — Ты такой красивый, Кифли, — Олургио шепчет куда-то в солнечное сплетение, и кажется, что он касается сразу всей кожи разом, укутывает в свои большие ладони, в широкие рукава, накрывает собой пуховым одеялом и Кифли начинает задыхаться от жары и от возмущения. — Прекрати, Оли, — Кифли прячет лицо в сгибе локтя, чтобы не видеть того, что с ним творится, — неправда. — Что именно неправда? — горячая ладонь накрывает запястье и мягко отводит место укрытия, словно лозы, что скрывают вход в богатейшую из сокровищниц, хочет заглянуть в глаз, но тот закрыт и тогда сухие губы прижимаются к плотно закрытому веку сначала к здоровому, а потом к тому, что со шрамом. Оли просит тихо и мягко, а Кифли слышит приказ, которому не может отказать, — ответь мне. — Я некрасивый, не ври мне, — Кифли ещё хочет сказать, но следующий поцелуй ложится на губы, сминая их, втягивая в горячий рот. Зубы прикусывают совсем не больно, но ощутимо так, что губы начинают гореть, словно на них легло наказание. — Ты глупый и красивый, Кифли, — опечалено выдыхает Олургио, размыкая поцелуй и подхватывает тело с подушек под лопатки и коленки, чтобы через несколько секунд невесомости опустить перед собой на ноги. Кифли открывает глаз в недоумении и понимает, что они отошли всего на два шага от вороха подушек, в котором распивали вино, зашли в центр большой колонны, на вершине которой под самым окном находился рабочий стол. В этой части комнаты Олургио Кифли бывал редко, а потому, когда в полутьме закрытого от солнечных лучей пространства загорается лампа, Кифли замечает шевеление напротив и встречается взглядом с самим собой. Сердце заходится от волнения. На мгновение Кифли показалось, что их застали в таком виде, и инстинктивно дёрнулся в сторону, только сильные руки перехватили его поперёк груди и заставили оставаться на месте, мягко поглаживая кончиками пальцев. — Кифли, посмотри. Посмотри и скажи мне ещё раз, что то, что ты видишь — некрасиво. Черты лица, мягкие волосы, добрый взгляд, тонкая шея, острые плечи, широкая грудь, подтянутый живот... — Кифли послушно смотрел на тело напротив, и когда взгляд опустился достаточно низко попытался отвернуться, но его мягко вернули — не смущайся, Кифли, это твоё тело и оно красивое. Посмотри на него. Сердце не находило ровного ритма, продолжая стучать в груди безумным колоколом. — Не могу.. это не моё тело, я не могу.. — Кифли снова накрыл лицо ладонями, скрываясь от стыда. Олургио несколько секунд ничего не говорил, а просто гладил тело в своих руках, успокаивал, отвлекал, возвращал в свои надёжные руки контроль и наслаждался мягкостью кожи под ладонями, а после застыл одной ладонью накрыв сосок, а второй крепко прижав бедро к своему, так, что даже через ткань штанов было ощутимо его возбуждение. — Где сейчас мои руки? — Олургио положил голову на плечо Кифли и смотрел в отражение за тем, как белые зубы впиваются в нижнюю губу. — На груди и на бедре, — посопротивлявшись внутреннему чувству стыда, тяжело шепчет Кифли переставая терзать нижнюю губу, но не открывая глаз. Сердце под пальцами замедляет свой темп. Олургио одобрительно угукает и потирается макушкой о висок, как в награду. Руки продолжают блуждать по телу, но теперь останавливаются в других местах. — Где? — шепчет Олургио в шею. — Левый бок и низ живота. — Уверен? Кифли от возмущения открывает глаз и сталкивается с прищуром тёмно-синих глаз напротив. Олургио ниже Кифли и оттого его практически не видно за ним в зеркале, только довольное лицо на плече и замершие руки там, где и сказал Кифли. Олургио открыто улыбается, ловя взгляд и крепче перехватывает поперёк живота правой рукой, как и сказал Кифли, удерживая за левый бок, а второй рукой спустился ниже, накрывая прижатый к животу член. — Ты прав, — шепчет Олургио, опуская взгляд ниже и медленно двигая рукой от основания до головки, — смотри. Мне нравится то, что я вижу. А тебе? Кифли вцепляется пальцами в удерживающую его руку, но не отводит её от себя, а держится так крепко, словно за спасательный круг посреди океана. Ему не нравится его тело, но так нравится то, что с ним делает Олургио, то, как уверено двигает рукой, постепенно наращивая темп, сильнее сдавливает у головки, как целует шею, не отрывая голодного взгляда. Кифли кажется, что однажды Олургио нарушит запрет, превратит его в глину и слепит заново без единой трещины, без дефектов и недостатков, собирёт из мельчайших черепков очередной свой шедевр и тогда придется признать, что из-под рук этого мастера не может выйти ничего некрасивого. — Кифли, тебе нравится? — Олургио видит, что Кифли погрузился глубоко в себя, закрылся, потому и зовёт его по имени, вытягивая из собственного болота, фокусирует на себе, позволяет почти завалиться на свою грудь слабеющему телу. — Да, — подаёт голос Кифли и ему самому кажется, что звучит он, как трущиеся друг об друга черепки или лягушка на болоте, но ему действительно нравится как удовольствие кружит голову лёгкую от вина, как стягивается узел внизу живота и как подкашиваются ноги. Олургио проводит носом по шее, задевая чувствительную кожу щетиной и прикусывает мочку уха, у Кифли голова откидывается и ложится на плечо, кажется, что он теряет любую опору, не связанную с тёплым телом за спиной. Их положение меняется и Кифли садится на постель, облакачивается спиной о грудь в широком кафтане, больше не чувствует, что нужно устоять на ногах. Ноги разведены и при попытке свестись упираются в чужие колени, а каждая попытка закрыться, разводит ноги ещё шире. Рука поперёк тела больше не давит в попытке удержать в вертикальном положении, скользит по телу, гладит, успокаивает, а в итоге накрывает глаз, оставляя наедине с ощущением, пока внутри поднимается волна жара, смывает всё признаки реальности, кроме глубокого и интимного шёпота «Такой красивый» и Кифли громко со стоном выдыхает. Ресницы разлипаются с трудом, пропитанные солёной влагой, ею же и склеяные. В комнате уже приятный полумрак, а впереди горит небольшой огонёк, перекрываемый знакомой спиной. Вытяни руку и дотронешься. Кифли так и сделал, но дотянуться не смог. Рука, обтянутая черной тканью, растворилась в темноте, не дотянувшись до цели. Фигура всё равно покачнулась, словно чувствуя неосуществившееся касание, и среди полутьмы на Кифли посмотрели два ласковых кусочка космоса. От взгляда сердце сжалось и пропустило несколько ударов. — Я занял твою кровать, — виноватый шёпот потревожил тишину, — Прости. — Либо ты стал более восприимчив к алкоголю, либо просто устал. В любом случае, я не против, — Олургио откинулся назад, разваливаясь на подушках за рабочим столом и прижимая тянущуюся к нему руку щетинистой щекой к одной из подушек. — Да и вечер не моё время для сна. Потеревшись о подставленную ладонь, Олургио вернулся в вертикальное положение, а в раскрытую руку сунул стакан воды. — Лежишь, как довольный кот, — усмехнулся маг, немного гордый таким состоянием друга, — Хорошее вино значит было, даже голова не болит, но воды лучше попей. Если ты не против, я вернусь к работе. В комнате становилось прохладно, поэтому Кифли быстро выпил стакан и завернулся в большое одеяло, оставляя только небольшую щёлочку, чтобы наблюдать за трудящимся зорчим и дышать. По телу всё ещё бродило приятное тепло.