Мартовский кролик

«Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа.»

Антон Чехов, «Крыжовник»

***

4 марта 1970 г. Лондон, Англия.       Эмили Дэйвс ненавидела Лондон. Также ненавидела просыпаться среди холодных ночей, ощущая, как пуст её живот, и знать, что завтрак наступит только через пару долгих и голодных часов. Слушать храп Сьюзан и пытаться согреться тонким одеялом, скрипя при каждом движении кроватью — Эмили тоже не любила, но не ненавидела.       Ей казалось, что ненависть — слишком громкое слово, совсем неподходящее, чтобы описать её чувства в такие моменты. Всё-таки Сьюзан хорошая, когда не храпит и не ябедничает. А жёсткая кровать… Ну, она плохая, но Милли уже привыкла. Не она же одна скрипит на ней всю ночь.       Эмили недовольно надула щёки, когда в животе заурчало. Она считала, что лучше всего так наработаться днём, чтобы ночью спать крепко — так и теплее, и не надо мучаться, когда хочется есть. Так часто советовали девочки постарше, а им со своего возраста, наверное, виднее, чем десятилетней Эмили.       Живот опять издал громкий звук, и она поёжилась, стискивая в бледных кулачках одеяло. После вечерней молитвы казалось, что она так сильно хочет спать, а слипающиеся глаза только добавляли желания быстрее оказаться в их с девочками спальне. Эмили тогда не сомневалась, что заснёт до самого утра. Может, даже немного проспит, что уже плохо, но не так, как сейчас.       Резкий скрип соседней кровати заставил Эмили поморщиться — звук пронзительный и слишком громкий, чудо, что никто не проснулся. Вместо храпа Сьюзан послышался её тихий и недовольный бубнёж — похоже, всё-таки теперь мучается не только она.       Она вздохнула. Эмили Дэйвс ненавидела чувство голода, но спать она любила. Поэтому, стараясь ни о чём не думать и укрывшись с головой одеялом, она закрыла глаза и начала считать упитанных и вкусных овечек. На двадцать четвёртой она заснула.

***

      Утро встретило Эмили Дэйвс — девочку, ненавидящую Лондон, голод и урчание живота, — звонким криком Сьюзан. Глаза открыть было тяжело, но она быстро встала с кровати, вздрагивая от пронзительного и ледяного сквозняка.       «Необычно…» — ведь окна открывают только в очень жаркие дни, проветривая их тесную комнатушку. За прошедшее время Эмили уже привыкла к тяжёлому и затхлому воздуху по утрам. Пусть и неприятно, но миссис Вилсон говорит, что так теплее и тише. Глаза непроизвольно открываются, натыкаясь на умывающуюся в общем тазу Грейс и снимающую ночную сорочку Сьюзан.       Спина немного болит, и встаёт Эмили с огромной неохотой.       — Милли, ты так опоздаешь! Быстрей давай, ей-богу, как будто не знаешь, что миссис Томпсон может лишить тебя завтрака! — Недовольное ворчание Грейс заставляет быстрее начать переодеваться, сонно зевая в ладошку. — И так всю ночь живот выл, так ты ещё и голодать собираешься? Живей давай, соня!       Холодная вода резко бодрит, заставляя Грейс фыркнуть что-то об её наморщенном личике. Ну и зануда.       «Но любимая зануда», — подумалось ей, когда Грейс помогает заплести вторую косичку. Времени до завтрака почти нет, им уже стоило бы быть в очереди, но Грейс только затягивает короткой ленточкой косичку. Через минуту они все выбегают из спальни, слыша привычный шум внизу, у столовой.       На завтрак — привычная овсяная каша на небольшой тарелочке. Эмили быстро уплетает свой кусок хлеба с маргарином, думая о таком же втором, но у неё есть только один, и он уже где-то внутри. Какая жалость.       После утренней молитвы они спешат на занятия к миссис Вилсон — она учит их счёту и грамматике. Сьюзан очень боится, сжимаясь даже не из-за холода, бродящего по небольшому кабинету, а из-за сурового взгляда миссис Вилсон. Эмили внутренне с ней согласна, но старается выглядеть прилежно, как Грейс, сидящая впереди. Просто у Сьюзан проблемы со счётом — как бы они с Грейс ни объясняли ей уроки, Сью всегда допускала ошибки, пусть со временем у неё получалось всё лучше. Эмили её очень жалеет, ведь миссис Вилсон после каждого занятия заставляет её дольше всех драить туалеты. Для Эмили всегда оставалось загадкой, зачем, ведь от этого у Сью не получалось лучше решать примеры, но миссис Вилсон по этому поводу Эмили не спрашивала — она и молчала. После обеда Эмили всегда объясняла всё непонятное вместе с Грейс их подруге, хоть результат был от этого невысок — Сьюзан продолжала ходить мыть по поручениям миссис Вилсон.       После уроков её и Грейс отправили мыть пол на второй этаж — Сьюзан чистила туалет на первом, на улице. Комнатки на втором этаже — спальни и изоляторы, сами по себе небольшие, но мыть надо тщательно, особенно в мальчишеских спальнях. Грязнули.       — Грейс, ты видела, что собираются делать на обед? — протянула Эмили, сдувая упавшую на глаза прядь волос и выжимая тёмную и грязную тряпку, когда-то бывшую синеватой рубашкой какого-то воспитанника. — Так есть хочется, просто не могу.       Грейс нашлась за дверью, войдя обратно в комнату с ведром.       — Видела, всё как обычно, Милли. — Она хмыкнула, ставя ведро у стены и окуная туда такую же тёмную тряпку. — Ты на что надеешься? Праздники-то нескоро.       — Знаю я, но вдруг случилось что… — Прядь светлых волос опять перекрывает обзор, и её ещё раз сдувают. Вздох выходит тяжким. — Как там Сью? На туалеты же поставили ещё и Джонса с Питерсом. Жуть какая, надеюсь, они не сильно её достают…       — Она и так зареванной туда пошла… Лишь бы её не наказали. — Грейс мрачно выжимает свою тряпку, начиная водить ею по полу.       — Надо бы к ней зайти после того, как закончим. — Тряпка пошла по доскам мокрой дорожкой. — Миссис Вилсон давно розги не доставала, думаю, со Сью всё будет хорошо… Но всё-таки зайти стоит.       Эмили сжимает тряпку, вспоминая, как бледная Сью туда шла.       — У неё уже лучше счёт получается. Она только пару раз ошиблась, — ополаскивая тряпку в воде, продолжает Милли задумчиво. — Думаю, и миссис Вилсон это заметила. Может, скоро Сью с нами посылать будут? Было бы здорово. А то она всегда такая грустная приходит… И замёрзшая. Не дай бог заболеет.       — Ты права, нехорошо это. — Грейс потирает руки, согреваясь. — Сара вон заболела и… И всё. И нет её теперь.       Эмили вздрагивает, сжимая губы. Вода в ведре кажется ей особенно холодной. Следующие десять минут проходят в тишине.       — К Сью надо точно зайти. Ей и веселее будет, и мы поможем. А то… Страшно.       — Да, пойдём.        Времени у них до обеда, а дальше можно было и пойти проведать подругу. Руки онемели и покраснели, кожа на пальцах неприятно скукожилась, а небольшая ранка у ногтя щипала — ледяная вода в ведре не делала день веселее.       Эмили чувствовала себя грязной — некоторые комнаты были не просто пыльными, но и дурно пахли. В основном изоляторы… Туда укладывали заболевших детей. В последний раз там была Сара. Она была из младшей группы — низенькая, с большими передними зубами, но очень добрая и ласковая. Пневмония забрала её быстро. Даже не успели госпитализировать.       Мыть эти комнаты, в которых совсем недавно лежали её знакомые, другие воспитанники приюта… А теперь их нет. Нигде.        Ком в горле заставил её на мгновение остановиться перед тем, как зайти в очередной изолятор. Было очень тревожно. Ведь… вдруг следующей будет она? Или Сьюзан с Грейс…       Параноидальные мысли роились в голове, заставляя бояться всё сильнее. Что, если она заразится, просто побывав в этих холодных, тёмных комнатах, пропитанных запахом спирта и лекарств? Запахом смерти. В этих комнатах умирали другие дети… такие же, как она.       Эмили не любила мыть полы на втором этаже только из-за необходимости бывать в изоляторах. Бывать в обшарпанных и пропахших тлением комнатах, после которых её съедало желание помыться.       Порой она позволяла себе недопустимую слабость, больно бившую по ней и заставлявшую просыпаться среди ночи — представляла, как было страшно им тут, одиноким и больным, покинутым и обречённым на угасание. Как было страшно Саре… Её пугало, что были они все в одном приюте. В одном городе.       Сегодня была среда — мылись они по воскресеньям. Это было грустно, ведь приходилось ждать, ощущая на себе последние остатки детских страхов, пыль и грязь.       Пришлось отряхивать грязные руки об пол, тихо дождавшись, когда Грейс отвернётся.       — Милли! Не спи, дурёха! — Грейс быстро мыла пол, стараясь не задерживаться. — Обед скоро, а мы ещё не закончили!       Будто очнувшись, Милли с новыми силами принялась тереть доски. Руки по-прежнему ныли и болели — вода была слишком холодной, что неудивительно в начале весны.       — Всё, с этой закончили! Теперь в следующую, — Эмили подняла тяжёлое железное ведро, выставив его в коридор. Грейс кивнула, напоследок обводя комнату взглядом и закрывая её на ржавый ключ. — Побежали, осталась одна.       Нужная комната была заперта, и пока Грейс мучилась с ключами, Эмили обвела взглядом пустой и блёклый коридор. Привычные обшарпанные и облезлые стены сохранили в себе едва уловимые следы давнего ремонта. Серые глаза уставились в маленькое, усеянное нитями трещин окно. Через него были видны очертания соседних домов и маленький уголок улицы с редкой желтоватой травой.       Эмили видела в этом лишь безрадостное будущее своё и других сирот — она знала, что даже когда выйдет из стен приюта Сент-Мэрис, вряд ли добьётся чего-то большего, кроме таких же видов из собственного маленького и грязного окна. Наверное, такой «пейзаж» видела и Сара, глядя в грязное окошко изолятора в редкие моменты улучшения.       Они были тут уже пару часов. Эмили опять почувствовала, как заурчало в животе. Вот бы за задержку с мытьём их не лишили обеда, как в прошлый раз. А они всего лишь задержались, рассматривая из окна красивую бабочку. И как та выжила при такой погоде? Было холодно и очень дождливо. Наверное, неудивительно, что больше они её не видели.       Когда дверь в последний изолятор открылась, Эмили захотелось остаться в почти ставшем родным, облезлом и холодном коридоре. Её правую ладонь сжали пальцы Грейс, безмолвно всё понявшей, и потянули внутрь. Стало чуть менее страшно.       Руки двигались механически: выжимали тряпку, терли пол — и снова окунали тряпку в ведро.       Через полчаса раздался звонок внизу. Миссис Томпсон звонила в старый колокольчик каждый день: утром, в полдень и вечером. Обед был совсем скоро. Взгляд Эмили в панике пересекся с нервными голубыми глазами Грейс, замершей рядом.       — Чёрт! Надо ещё ведро сполоснуть, — закинув тряпку в ведро, Эмили быстро поднялась, дождавшись, когда вскочит следом Грейс.       Ноги обдало лёгкой болью от резкого движения, но Эмили уже неслась вниз, сжав в кулачок ручку железного ведра, где остались две грязные тряпки.       Им едва удалось успеть в очередь, а миссис Томпсон ограничилась лишь грозным взглядом чёрных глаз, сказав быть расторопнее в следующий раз, если не хотят остаться голодными в карцере. Пытаясь незаметно отдышаться и поглядывая на воспитательницу, они не сразу заметили, что в столовой не было Сьюзан.       Встревоженный взгляд Эмили зацепился за мрачную, вошедшую слишком незаметно и тихо миссис Вилсон. Та о чём-то переговорила со старухой Томпсон и вновь ушла. Почему-то у Эмили вспотели ладошки.       — Грейс… Ты же не думаешь, что это просто так? Это, наверное, связано со Сью, — голос дрогнул и перешёл на шёпот. — С ней же… Всё в порядке будет? Может, она не успела закончить в срок? Или… Всё-таки розги. Или…       — Замолчи, — Грейс выглядела не лучше Эмили, сжимая погнутую вилку в белых пальцах. — Ешь быстрее, а то так и не узнаем.       В спальне они не нашли Сьюзан. Как и её вещей.       Тихая шестилетняя Бетти, запинаясь, проблеяла, что Сьюзан перевели в изолятор во время обеда. В тот самый, последний, который они мыли перед тем, как спуститься вниз.       Эмили показалось, что земля ушла из-под ног. Перед глазами была Сьюзан, а в ушах звенел колокольчик миссис Томпсон. Хотелось разрыдаться.

***

      В тот вечер у Сьюзан поднялась температура. Миссис Вилсон ходила мрачная, а Эмили боялась заснуть, съёжившись на своей жёсткой кровати и поглядывая на пустую, оставленную Сьюзан. Никто не храпел. Но почему-то Эмили мечтала услышать этот звук, наверное, больше всего на свете.       Ей казалось, что если она закроет глаза, то Сьюзан точно умрёт. Что ей там, в том проклятом последнем изоляторе, так же страшно, как было Саре в кошмарах Эмили. Ей хотелось пойти к ней и сказать, что больше не будет злиться из-за храпа, что не будет с ней ругаться. Лишь бы она вышла оттуда живой и продолжала спокойно храпеть по ночам. Слёзы текли, впитываясь в подушку и неприятно размывая вид на пустую кровать Сьюзан.       Грейс тоже не спала, сидя у маленького окна и взирая на ночное небо потухшими глазами, тихонько шепча молитвы. Настолько тихо, что в их небольшой и узкой комнате Эмили едва улавливала слова, произносимые совсем рядом. Эмили с пустотой внутри подумала, что это вряд ли поможет Сьюзан, даже если Грейс начнёт кричать. В отличие от кое-чего другого.       Внутри было так больно, что Эмили только сильнее вцепилась пальцами в подушку, заглушая собственные всхлипы. Она зажмурила глаза до появления белых пятен. Что-то шевельнулось внутри — может, отчаяние, а может, нечто совершенно иное, питаемое её беспомощностью перед болезнью и смертью. Её самыми сильными страхами.       Грейс резко взвизгнула, опрокинув невысокий табурет. Раздался грохот.       Вздрогнув и вскочив с кровати, Эмили увидела нечто невообразимое и невозможное — старая и скрипучая кровать Сьюзан взлетела и почти касалась потолка, покачиваясь из стороны в сторону.       В ужасе глядя на это, понимая слишком много для человека, столкнувшегося с этой чертовщиной впервые, она подбежала к Грейс, схватив её за дрожащую руку. Вытолкнуть подругу из комнаты и захлопнуть дверь оказалось слишком сложно — руки тряслись.       Ей было страшно, слишком страшно, чтобы осознавать, куда бежать и что делать. Не выпуская из стальной хватки Грейс, она побежала по коридору, таща за собой подругу. Сжавшись у кладовки, они замерли, глядя друг на друга зареванными и красными глазами.       Эмили Дэйвс ненавидела слишком много вещей для десятилетней девочки. Не любила — тоже много. Любила своих подруг — Грейс и Сьюзан, и вкусную еду. Любила тепло.       Ужасно боялась, когда её страхи воплощались в жизнь, сбывались и заставляли сердце замирать. Ненавидела бояться, но делала это слишком часто.       Грейс прижалась к ней, обхватывая за худые плечи и прижимаясь лбом, громко всхлипывая и плача.       Эмили тоже плакала, но тихо, почти безучастно. Её глаза нашли ведро, оставленное тут после обеда в спешке, когда они узнали новости о Сью. Она с силой зажмурилась, боясь смотреть в лицо подруге.       Эмили было страшно из-за болезни Сьюзан. Было страшно из-за странных вещей, порой происходивших с ней. Ей было страшно от осознания — это она, Эмили, причина взлета кровати.       А ещё Эмили было стыдно. Как бы усердно она ни молилась утром и вечером, как бы ни старалась не думать об этом, но Эмили Дэйвс любила, когда от её прикосновений трава едва заметно зеленела, когда ранки на разбитых коленях заживали буквально на глазах, когда она чувствовала, что может всё. А потом случилась болезнь Сьюзан и летающая кровать. Разве может она быть всесильной, если боится навредить, а не исцелить? Что мурашки бегут по коже только от мысли, что кто-то узнает об этом секрете? Что она не может это контролировать? Она… сделала это случайно.       И вот впервые кто-то стал свидетелем её преступления.       А сейчас Эмили боялась, что Грейс поймёт, кто заставил кровать летать. Ком встал в горле, когда руки Грейс сомкнулись на её спине, обнимая её. Эмили было страшно, но когда она обняла Грейс в ответ — ей стало чуть-чуть легче. И ещё стыднее.       Может, она сможет помочь и Сьюзан?