stronghold

      — Подобное недопустимо, такого больше не будет. На этом твои одиночные миссии закончены, — Прайс стоял рядом с медицинской койкой, сдерживался, не ругался так, как хотелось на самом деле.       Гоуст лежал и чувствовал себя мешком с дерьмом. Его всё ещё не отключали от ИВЛ, хотя сознание вернулось. Нога и рука в гипсе, новый огромный шрам под ключицей, закрытый стерильной повязкой — ничего, с чем бы он не справился, но пневмония подкосила, омрачая перспективы желанного быстрого восстановления. И даже так: если бы в этот момент он не был под сильным обезболом, если бы мог хоть пальцем пошевелить, если бы не эти ебучие трубки, мешающие говорить, — он бы смог запротестовать, выразить несогласие не только взглядом: на его взгляды у капитана давно иммунитет.       Блядь.       — Тот зелёный мальчишка тебя еле вытащил, удивительно, как повезло, что тебя нашёл человек именно его габаритов, а? Интересные же кадры у немецкой контрразведки. И мне пришлось очень хорошо подумать, как объяснить им твоё нахождение на том заводе, Саймон. Я пошёл тебе на уступки, забрав тогда из ЧВК, принял твой опыт, но и чёткие правила установил, если помнишь. Психолог допустил тебя до работы как раз после того, как ты выкинул из головы своё любимое: жертвуй собой в любой непонятной ситуации. И что я вижу, сынок? И года не прошло с прошлого раза. Раньше я закрывал глаза и доверял тебе, но сейчас ты бы, блядь, умер, не заметь тебя немцы. Поэтому послушай меня очень внимательно. Можешь воспринимать это как наказание. Джон Мактавиш…       Гоуст вздрогнул, уставившись на Прайса, перестал даже моргать.       Что за хуйня?       — …Знакомая фамилия, верно? Так вот, сынок Мактавишей, самый младший, всё это время счастливо служил на благо Родины в одном из наших подразделений, освоил хорошие специальности, на отлично. Мы его протестируем осенью, тем более Газ уходит ко мне в полное подчинение. А ты выздоравливай, получи наконец лейтенанта после больничного, и за это я официально назначу тебе двойку. Он сдаст нормативы, уверен в этом. Не строй мне глазки: там лучшие показатели, всё, как ты любишь. Хотя проблемы с дисциплиной и субординацией — что ж, их тебе и решать в дальнейшем. Выздоравливай, — повторился.       Капитан надел панаму, похлопал больного по голени здоровой ноги и покинул палату.       Сука.       Командная работа — ненавистная пытка: доверять успех миссии не только себе, зависеть от навыков и рефлексов чужого человека. Он смог сработаться с Прайсом, долго привыкал к Газу, Роуч… это другое. Зная о его проблемах с доверием, как капитан додумался до подобного? Выходило, что происходящее реально превратилось в наказание. Могло бы быть легче, как у остальных, но не получалось, не лечилось, не восстанавливалось — и всё тянулось и тянулось с самых младших лет.       Из детства. Да, детство у Саймона было очень интересным. «Любимый» отец подарил ему целый букет травм, проросший в костяк личности вот этим вот всем, хотя изначально всё казалось лишь агрессией. Сначала это было даже полезно для семейного бизнеса, пока дело не дошло до банальных убийств. Убивать тогда было нелегко, однако допустимо, когда на кону собственная жизнь. Но постоянные наказания за слабость и лишнюю эмоциональность своё дело делали.       Конкуренция в том, чем занимался родитель, привела шайку бандитов прямо на порог их дома. Отец знал, что так будет, знал и не пришёл на помощь. Тогда Саймон впервые не смог убить — собственного младшего брата: такое условие было у ворвавшихся. И за отказ сам оказался похоронен заживо. Чего ему стоило выбраться из того гроба, где он находился не совсем в одиночестве, думать не хотелось.              Как не хотелось, будто возродившись и выблевав из себя желудок, узнать, что этот акт жертвенности не спас Томми, да и отца — хотя на последнего уже было плевать.       Он заявился в полицию, рассказал всё, что знал: и о семье, и о конкурентах, и о своей роли, конечно. Но не получил своё место в тихой камере с отличной возможностью для саморефлексии. В тот день в участке был коронер района. Тот позвонил знакомому, знакомый — знакомому, и в итоге дозвонились до самого Шеппарда — сейчас уже мёртвого гандона, а тогда великодушного высокопоставленного чиновника, позволившего мальчику исправляться в только формирующейся ЧВК. Готовили их жёстко, учили быть практически машинами: безликими, жестокими, молчаливыми, выполняющими любые приказы.       Так и было поначалу. Миссии становились опаснее, напарники умирали, а приказы… уже не могли не наводить на раздумья о моральной стороне выполняемых задач. Грязная и кровавая работа больше не была направлена на благие цели. В последней миссии он остался один, потерпев безоговорочное поражение от превосходящего в силах противника. На запрос о помощи либо эвакуации рация промолчала. Гоуст оставался в подвале с бомбой на таймере и простреленным коленом. За 40 секунд до взрыва в помещение ворвался Прайс с командой — тогда ещё лейтенант.       — А здесь у нас кто? — присел на корточки рядом, внимательно разглядывая нашивку на форме. — Мит, оставь бомбу, заберём это.       И очень быстрая, болезненная эвакуация: из подвала по кривой лестнице, на руках у бойцов неизвестного подразделения. Так и не вспомнил, как выбрались, — только заложенные уши от взрывной волны. В себя пришёл в госпитале, впервые ощутив на лице балаклаву, и направленный в грудь глок.       — С днём смерти, Саймон. Ты меня ещё не знаешь, сынок, но есть разговор.       Удивительно легко оказалось обзавестись новым начальством, применять свои навыки уже в официальной структуре, в конце концов, всё, что он умел — воевать. За ним, конечно, следили и аттестовывали, но Гоуст все испытания проходил на отлично. Сложные миссии, разведка, слежка, зачистка — уже на службе государства, подарившего новую личность по документам, зачистившего хвосты из прошлого. И за эту возможность он хорошо выполнял все положенные обязанности.       А теперь его что, ограничивают? Ответственностью за чужую жизнь? Его личный сержант, его двойка. Мактавиш этот откуда вообще выполз?       Так Гоуст и продолжал размышлять всё оставшееся до выписки время и большую часть после, на реабилитации. ИВЛ тогда сняли спустя пару дней, труда позвонить Прайсу и затребовать личное дело будущего напарника много не составило — пусть и хрипяще-свистящим голосом. Но лучшим был первый самостоятельный поход до туалета: да, с помощью костылей, но сам. На такой работе при серьёзных ранениях всем и дела нет, что ты валяешься в больничке без сознания в огромном подгузнике, но знать об этом и ощущать на себе — совершенно разные по уровню восприятия вещи.       А досье он прочёл, прочёл и сразу заподозрил, что шотландец станет огромной геморройной шишкой на его заднице — в принципе, не ошибся. Видимо, оттуда это ненавязчивое желание очень специфического массажа данного отверстия и началось, верно, ебучий пиздабол, сержант Райли?       Сначала он просто сдерживался и игнорировал поставленную проблему, совершал не больше социального контакта, чем требовалось для успешности миссий, но это оказалось ебаным болотом. Соуп, как его окрестили в САС, притягивал к себе не только людей, но и временами катаклизмы. Лез под пули, извращал самый прямой путь к выполнению приказов, пошло шутил и трогал… не только лейтенанта, будем честны, всех подряд. Постукивания по плечу, касания бедра при перемещениях, нарушения личной зоны давно привычного отчуждения. И Гоуста испугало то, как быстро его мозг прошёл все пять стадий принятия подобного. Теперь внезапно ответные реакции стали… нетипичными.       — Маска… сними её, — и это Мактавиш говорил, в одиночку пробираясь по переулкам сквозь толпы врагов.       — Показать тебе лицо? — ответный голос не дрогнул, но что за наглость? Годом ранее за подобное Саймон сломал бы любому другому челюсть.       — Да, сэр.       — Никак нет, — на какой ещё ответ ты надеялся, глупенький Соуп?       — Ты так уродлив?       Пришлось даже снова найти фигуру этого душевнобольного в прицеле винтовки. Просто убедиться, что диалог продолжается не потому, что тот по недоразумению нашёл в подворотне случайный шприц с наркотой и шырнулся от нечего делать.       — Скорее наоборот.       Зачем я это сказал?       — Сомневаюсь.       Сучка.       Возможно, отчасти этот разговор стал мотивацией снять маску перед отрядом в день формирования «призраков». И увидеть, самодовольно подмечая каждую деталь, как этот шотландский щенок прикусил губу и смотрел, не отрываясь.       Вот так. Больше не сомневаешься, Джонни?       И к подобному, в большинстве случаев, можно было бы привыкнуть, если бы в один из дней Прайс снова не привёл пополнение. Мелкий Роуч уже был ему знаком, и они типа общались — ладно. Но специальность младшего и его имеющиеся навыки никогда и не заставили бы Гоуста подумать, что они окажутся в одном отряде. А тот оправдывал свой позывной: крипово ныкался по неочевидным местам, мог застать врасплох и самого Райли временами, не вылезал из ноутбука, когда был на виду, но ещё и смотрел. Нет, не так. Сандерсон видел. Видел, как сбоит Гоуст, видел — почему, и ставил эксперименты на основе полученных наблюдений. Втёрся в лучшие друзья Мактавиша, получая и свою порцию умеренной социальности, — что-то у него, видимо, не сходилось. Поэтому младший усиливал наблюдение, хорошо если не вёл дневник по этому поводу, взяв пример с Соупа.       Как было этому противодействовать? Шкаф два на два, прямая демонстрация маскулинности, идеальный солдат Райли, уничтожающий проблемы одним своим присутствием, не знал. Да и что предъявить? Что-то вроде: выбирай — либо пуля в солнечное сплетение, если продолжишь, либо живи счастливую жизнь, если перестанешь смотреть, как я…       Как ты что, Саймон?              Ничего. Иди в пизду, Роуч, даже мысленно. Следи за кем хочешь, я ничего не делал!       Ничего, кроме того, что впервые нарушил приказ и вместо эвакуации после финала части миссии направился тогда к телу Мактавиша. Нужно было проследить, чтобы его труп смогли забрать, причинив как можно меньше беспокойства останкам. А лучше бы и вовсе не трогали, не касались. Возведите склеп вокруг этой ебаной станции метро, сохраните как есть. Он бы лёг рядом, охраняя верно и преданно, пока сам не умер бы, а после — уже настоящим призраком, до того момента, пока сами кости вновь не станут новыми звёздами. Может, только тогда отпустит.       Может, он ещё даже не до конца остыл, тогда будет казаться, что Джонни спит. Джонни любил спать, ему требовалось больше энергии, чтобы сиять, затмевая этой своей способностью любого другого солдата без души. Джонни был щедрым на свет, дарил его всем вокруг, грел так сильно, что это тепло забралось в кости даже самого лейтенанта. Вот только Джонни больше нет.       Странно, кровь из виска сержанта продолжала сочиться. Пришлось снять перчатку, в неосознанном порыве потянуться, коснуться наконец. Тёплого виска, тёплой крови. Один короткий удар сердца потребовался, чтобы переместить пальцы уже на шею — и замереть, не понимая, не доверяя себе в этот момент.       Понадобится другой способ.       Один из ножей быстро и чётко срезает лямки бронежилета, вспарывает форму. Нужно избавиться от любых помех — кожа к коже. Ухо уже касается рёбер Мактавиша прямо над сердцем.       Сначала ничего. Но давай, большой парень. Именно сейчас нужна вся возможная концентрация, не смей ни на секунду терять звук, который жизненно важно услышать.       Тук-тук. Тук-тук.       Слабо, Джонни.       — Браво-6, это Гоуст, мне нужен медвак срочно. У Мактавиша есть пульс.       Самые долгие тринадцать секунд тишины в жизни. А после он уже не отвечал и не слушал — точнее, слушал совсем не крики рации, а продолжающее биться сердце. Отпустил этот звук только в момент прибытия медиков вместе с капитаном. Возможно, тот пришёл с мыслью о спятившем лейтенанте, но врачи всё подтвердили. Подтвердили чудо. И как Саймон, увидев такое своими глазами, мог после этого не поверить в существование высших сил?