День. Месяц. Год. Д.М.Г

Час — и тени у дверей, Два — скрипят шаги сильней. Три, четыре — вниз летим, Вечность шепчет: «Поглядим…»       Морозный холод, пробирающий до самых костей, смешанный с первобытным страхом, лежал на плечах Драко. Он неподвижно сидел в глубоком кожаном кресле, прижимая к воспалённому предплечью туго свёрнутую льняную рубашку. По ослепительно белой ткани медленно расползалось влажное багровое пятно.       Вязкая, насыщенная тёмной магией кровь не сворачивалась, продолжая сочиться из рваных ран, нанесённых собственной рукой. В эти бесконечные часы ночной изоляции он искренне осознавал: он без колебаний отпилил бы себе эту осквернённую конечность тупым ржавым лезвием по самый плечевой сустав. Если бы имел хоть крошечную гарантию, что увечье подействует. Что этот акт саморазрушения навсегда разорвёт ментальную пуповину, и Волдеморт больше никогда не сможет проникнуть в его сознание. Пять и шесть — зовёт во мгле Холод монстра на стекле. Семь и восемь — гаснет свет, Сон уносит тихий след.       Его сознание уже долгие три часа фиксировало тот факт, что Гермиона наконец провалилась в тяжёлое подобие сна. Перед этим она ещё целых десять минут неподвижно стояла напротив запотевшего зеркала в стылой ванной, окружённая срезанными локонами.       Её некогда роскошные волосы стали значительно короче, обрываясь неровными линиями. Но от этого акта отчаяния она не сделалась менее прекрасной в его глазах. Эта новая, оголённая уязвимость лишь сильнее подчеркнула тонкую архитектуру её лица.       Он до сих пор чувствовал на подушечках пальцев фантомную мягкость её затылка. Вспоминал тот миг слабости, когда не смог удержать внутренние барьеры и запустил пальцы в её истерзанные кудри. А затем, трусливо отступая в тень коридора, оставил на её макушке короткий поцелуй, пропитанный всей невысказанной нежностью мира. Теперь этот поцелуй казался ему величайшим преступлением. Девять, десять — тише, тише, Кто-то рядом еле дышит… Счёт окончен — спать пора, Скроет ночь вас до утра.       Низкое шипение вырвалось из его плотно сжатых губ. Он с новой силой вдавил пропитанную кровью ткань в израненную плоть, заставляя края метки содрогнуться в спазме. Его глаза слезились от хронического недосыпа и ощущения, будто вся кожа медленно плавится под воздействием невидимой кислоты.       Он знал этот жар слишком хорошо. Знал эту липкую, поднимающуюся от метки к виску пульсацию. Она означала, что где-то там, за пределами купола, Волдеморт в ярости, ищет его. Тянет невидимую нить, высасывая остатки сил.       Невербально призвав со стола флакон с экстрактом бадьяна, он выдернул пробку зубами и выплюнул её на ковёр. Совершенно не жалея оголённых нервов, он начал щедро заливать открытую рану шипящей зеленоватой жидкостью. Химический ожог перекрывал фантомную боль от связи с Тёмным Лордом. Пытки Круциатусом, которые он наслал сам на себя всего пару часов назад, вжавшись лицом в ворс ковра, принесли краткое облегчение за счёт перегрузки нервной системы. Но они не решили проблемы гниющей связи. На создание новых ментальных блоков у него не осталось ни капли резерва. К тому же после катастрофического инцидента на кухне, когда её стихийная магия едва не сожгла их заживо, он поклялся самому себе больше не оставлять Гермиону одну наедине с её безумием.       Он испытывал за неё такую всепоглощающую тревогу, которая граничила с физической тошнотой. Он постоянно осознавал ту страшную истину, что в её жизни было слишком много дней. А в этих бесконечных днях оставалось катастрофически мало настоящей жизни.       Если эта пытка неопределённостью продолжится в том же ритме, они оба окончательно сойдут с ума. Превратятся в пускающие слюни оболочки гораздо раньше, чем милосердно умрут от банальной инфекции, переохлаждения или истощения магии. Так и не дожив до того момента, когда он, перевернув библиотеку, всё же найдёт брешь в заклятиях.       Медленно, словно опуская тяжёлый занавес, он закрыл глаза. Драко погрузился в вязкую тишину, извлекая из самых тёмных секций своей памяти те хрупкие воспоминания, которые были трусливо скрыты ото всех уже много лет.       Тот самый первый раз, когда он по-настоящему задумался о концепции чистоты крови и усомнился в незыблемости убеждений, произошёл на берегу во время Турнира Трёх Волшебников. Он с замирающим сердцем наблюдал, как неуклюжий болгарин Крам вытаскивает обмякшую, бледную Гермиону из тёмных глубин Чёрного озера. Именно в ту секунду он осознал: если бы она тогда умерла, он бы горевал точно так же. Испытывал бы ту же всепоглощающую пустоту, как если бы она была самой чистокровной ведьмой Британии из Священных Двадцати Восьми.       Это крамольное осознание означало лишь одно: ему, наследнику рода Малфоев, было абсолютно без разницы, какая кровь течёт по её венам. Зерно сомнения глубоко укоренилось. А окончательно проросло в момент коллапса его картины мира, когда его тётка Беллатриса с животным наслаждением пытала кричащую Гермиону на мраморном полу его собственного дома. Он сам стоял парализованный липким страхом, не в силах остановить это осквернение того единственного, что казалось ему по-настоящему чистым.       А сейчас, сидя в этом проклятом кресле с перевязанной рукой, он испытывал глубокое сожаление о том, что был рождён чистокровным. Что имел в арсенале хоть какой-то жалкий довод закрепляться в этом гниющем обществе как нечто высшее. На самом деле Драко был слепцом. Он с горькой усмешкой признавался себе, что он точно такой же уязвимый кусок мяса, как и все остальные. Более того — он гораздо хуже. Он отравленный трус, который не понимает настоящей боли и не ведает подлинного страха ни в каких вещах этого мира, которые не касаются её безопасности и её хрупкого дыхания.       Едва уловимый звук прогибающихся под лёгким весом половиц заставил его мгновенно вынырнуть из болота воспоминаний. Он с закрытыми глазами рисовал точную карту пространства в голове. За это долгое время он уже давно запомнил каждый скрип, определяя местоположение объекта по мельчайшим частичкам реакции старого дома. Гермиона определённо проснулась. Она прошла в стылую гостиную, где сейчас, судя по направлению звука, стоит у потухшего камина. Секунды тянулись, но новых шагов он не слышал. Она либо замерла в оцепенении, уставившись в пустоту, либо бессильно осела на ковёр.       Это отклонение от привычного маршрута пугающе странно. Сигнализирует о новом витке срыва. Однако Драко, скованный чувством вины, изо всех сил не желает мешать ей проживать эту боль в одиночестве. Он до сих пор не может простить себя за ту роль, которую сыграл в её разрушении. Не может позволить себе даже мысли о чём-то сакральном между ними, считая себя недостойным дышать с ней одним воздухом. Но каждый раз, когда её психика даёт трещину, он позорно теряет свой хваленый слизеринский контроль и все-таки пытается прикоснуться к её кровоточащей душе.       Проходит ещё несколько бесконечных минут тишины. Драко физически не выдерживает этого напряжения. Небрежно перемотав истерзанное предплечье чистым бинтом, он несколькими взмахами палочки очищает свою одежду и кожу от липких следов крови. Затем медленно, крадучись, идёт в погружённую во мрак гостиную.       — Гермиона?       Её имя на его пересохшем языке звучит хрипло и ломано. Словно за время долгого молчания он напрочь забыл базовые звуки человеческой речи. Это звучит так трагично, что ему отчаянно хочется повторить его ещё раз. И судьба предоставляет ему такую возможность.       Она действительно стоит у почерневшего камина, облокотившись худым плечом о холодную каменную кладку, и тяжело придерживает опущенную голову одной дрожащей рукой.       — Гермиона…       Она невероятно медленно оборачивается на звук его голоса. В неровном свете луны он видит, что её огромные глаза до краёв полны непролитых слёз. Щёки влажно блестят от непрекращающегося беззвучного плача. Ему невыносимо хочется подойти ближе, стереть эту влагу, спрятать её в своих руках. Но Драко, наученный горьким опытом, панически опасается напугать её ещё сильнее. Он остается на безопасном расстоянии и лишь напряжённо хмурит брови, глядя на её сломанную фигуру.       — Я не помню…       Этот тихий, шелестящий шёпот срывается с её искусанных губ. Он делает всего один короткий шаг в её направлении. Она мгновенно съёживается, вжимаясь лопатками в камни камина, словно ожидая удара. Драко замечает, как радужка её глаз стремительно тускнеет, теряя последние искры осмысленности. От этого зрелища ему становится физически больно.       «Я не помню их. Я не помню лица своих родителей. Я начала забывать голоса и лица своих друзей. Они стираются, они уходят в темноту…»       Драко слышит её панические мысли прямо в своей голове, словно они транслируются через невидимый рупор. Сейчас она находится в настолько истощённом положении, что её психика не может удержать даже самый примитивный барьер. Её страх забвения бесцеремонно врывается в его подсознание. И то иллюзорное количество времени, которое, как он наивно полагал, было ему отведено на поиск выхода, сейчас сокращается с неумолимой скоростью летящего снитча.       Новая порция горячих слёз тихо бежит из её остекленевших глаз. Её ладони мелко подрагивают в нервном тике. Побледневшие губы плотно сжимаются в одну тонкую линию. Гермиона отводит пустой взгляд в сторону и резко срывается с места. Она обходит Драко по широкой дуге, направляясь прямо к входной двери, в слепой попытке выйти на улицу. Ей, очевидно, плевать на то, что она идёт босиком по ледяным доскам, одетая в один лишь тонкий свитер и потертые джинсы. А за окном бушует пронизывающий ночной мороз, способный убить за пару часов. Час — и тени у дверей, Два — скрипят шаги сильней. Три, четыре — вниз летим, Вечность шепчет: «Поглядим…»       Зловещие строчки этого детского стишка гулким набатом звучат в голове Драко. Когда же эта застывшая вечность наконец останавливает свой бег, в пространстве остаётся только он — и она, распадающаяся на атомы. И его огромная боль за эту невероятную девушку, которую война пережевала и выплюнула. Он осознаёт, что после этого рубиконного момента уже никогда не будет как раньше. Что он нарушает невидимый пакт о ненападении. И он готов гореть в персональном аду за свою дерзость. Но иначе поступить он не может. Позволить ей выйти в эту стужу означает позволить ей умереть.       Он в два широких шага перехватывает её у самых дверей, преграждая путь своим телом. Не говоря ни слова, он жёстко прижимает её сопротивляющуюся фигуру к своей груди. Одну долгую секунду они стоят именно так. Его острый подбородок едва ощутимо задевает её взлохмаченную макушку, на которой со вчерашнего вечера остался пылающий след от его губ.       Ещё одну секунду он слышит лишь то, как её прерывистое дыхание синхронизируется с безумным ритмом его сердца. Ещё одна секунда — и плотина прорывается. Гермиона заходится диким плачем, в котором смешалась вся боль потерянных лет. Её всю крупно трясёт в кольце его рук.       — Я знаю, Грейнджер, я знаю…       Он шепчет эту мантру ей в волосы, крепче сжимая объятия. Не выпуская её ни на миллиметр, он заводит правую руку под её острые колени, мягко отрывая её босые ноги от ледяного пола. Он несёт её обмякшее тело обратно к продавленному дивану. Ей, кажется, уже фатально всё равно, что происходит с её физической оболочкой. Она лишь прячет мокрое лицо в изгибе его шеи. От неё пахнет пеплом, старыми книгами и чем-то ещё — тем самым неуловимым запахом, который он запомнил ещё в школе. Запахом, который означал, что она рядом. Что она жива.       Ожидал ли когда-нибудь высокомерный наследник рода Малфоев, что наступит день, когда он будет стоять на коленях перед судьбой и держать грязнокровку Грейнджер в своих руках как величайшую драгоценность?       Однозначно нет.              Думала ли когда-нибудь несгибаемая Гермиона, что заточение в неизвестности сломает её стальной стержень настолько, что она будет искать утешения у своего школьного врага?       Тоже нет.       Она была просто человеком, который пережил слишком много потерь. А он был тем сломанным человеком, который благодаря своей собственной тьме смог разглядеть эту скрытую трещину в ней.       Прошла всего лишь пара часов, но его перегруженному восприятию это время казалось целой эпохой. Он медленно, с предельной осторожностью переложил её, прислонив к спинке дивана. Они просто сидели рядом, поглощённые густой тишиной. Гермиона постепенно выныривала из бездны панической атаки. Он больше не слышал обрывков её мыслей в своём сознании. Её ментальные щиты со скрипом, но восстановились. Старый дом, словно пытаясь извиниться, любезно предложил им на низком столике две фарфоровые чашки обжигающе горячего чая с бергамотом. Чай так и остался нетронутым, медленно остывая.       — Зачем ты это делаешь?       Она задала этот вопрос глухим, скрипучим от долгих рыданий голосом. Гермиона смотрела в одну точку на противоположной стене, и звучала абсолютно безжизненно. Драко мгновенно напрягся. Его пальцы впились в обивку дивана, но он всё же заставил себя спокойно переспросить:       — Что именно?       — Уходишь. Отдаляешься. Прячешь взгляд. Запираешься сутками в своём проклятом кабинете, создавая иллюзию пустоты. А затем, именно в тот момент, когда я окончательно распадаюсь по частям и готова сдаться, снова приходишь и своими руками собираешь меня воедино.       В комнате воцарилась тяжёлая пауза. Их взгляды наконец встретились в полумраке. Драко с полным отчаянием понял, что не смог бы передать никакими словами то, как именно она сейчас на него смотрела. В этом взгляде была смесь ненависти, мольбы, усталости и болезненной привязанности к своему мучителю и спасителю в одном лице.       — Надеюсь, ты когда-нибудь действительно станешь таким же холодным, пустым и бесчувственно чёрствым, каким так старательно притворяешься, — добавила она с горечью, отворачиваясь.       Он хотел ответить. Хотел сказать ей, что всё это — бесконечные уходы и возвращения — не игра. Не изощрённая пытка. Это единственный доступный ему способ держаться рядом, не разрушая её окончательно. Он уходит не потому, что хочет её оставить. Он уходит потому, что каждую секунду рядом с ней боится сорваться. Боится позволить себе больше, чем дозволено. Боится признать то, что давно уже стало для него единственной правдой в этом мире: она — всё. Всё, ради чего он ещё дышит. Всё, ради чего он готов выжигать собственную плоть. Всё, ради чего он пойдёт на смерть, не раздумывая.       Он не успел ничего сформулировать. Инстинкт самосохранения заставил его резко встать с дивана и направиться к спасительной двери в кабинет. Лишь напоследок, не оборачиваясь, он прошептал в стылый воздух гостиной единственное оправдание:       — Ведь я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.

***

      Утраченное время не вернёшь, не забудешь, не сотрёшь. И наши души не будут с прежней чистотой воссозданы где-то на небесах. День и ночь уступают друг другу, играя в странную игру. Кто же выйдет победителем? Утро или вечер? А может быть, метель, что воем страшного ветра заметает сугробом порог? Или тепло в расцвете дня, как лучи золотого солнца отражаются от белого наста снега, играя искрами вокруг? Кто же выйдет победителем? Не я…       Гермионе стало плевать на устои и морали уже давно, но почему-то сейчас становилось тяжело от мысли — а точнее, от желания, — что билось где-то там, в груди. Драко ушёл, покинув её снова, и осознание закралось слишком остро: она ведь никогда не шла за ним. Ни разу. Всё это время он уходил в свой холодный кабинет, а она оставалась, забившись в угол дивана, и ждала. Ждала, пока он вернётся. Ждала, пока он снова спасёт её, но теперь хватит.       Один. Два. Три. Четыре.       Все границы и рамки стёрты. Она не помнит прошлого, может, и не узнает будущего, но есть сейчас. И сейчас Гермиона хотела его. Хотела так, как не хотела ничего и никогда прежде. Не из благодарности, не из страха одиночества, а из той самой, глубокой, выжженной в сердце потребности быть рядом с ним. Дышать им. Чувствовать его тепло.       Она громкими шагами прошла по знакомому коридору, не думая. Не потому, что устала, а потому, что знала: ничто уже не заставит её свернуть назад. Даже не постучав, она распахнула дверь в кабинет Малфоя. Ей казалось, что даже если бы та была заперта, она одной лишь силой своего желания и веры отворила бы любые замки.       Драко стоял спиной к ней, опираясь руками о тяжёлый подоконник. Услышав её шаги, он поник головой.       Ему снова казалось, что она спасает его. Хоть Гермиона и твердила, что это он вытаскивает её со дна и собирает по кускам, но ведь именно она первой протянула ему руку. А он, по незнанию, как её взять, просто сломал — как ломают сухую ветку: легко и неосознанно. Сейчас он боялся обернуться. Боялся увидеть в её глазах боль, которую сам же и причинил.       Тихие и размеренные шаги говорили о её приближении. Заставив себя развернуться в свете одиноких догорающих свечей, Драко увидел её лицо слишком близко — настолько, что тепло её дыхания щекотало его подбородок. Он снова замер, как и всегда, когда дело касалось любого интимного момента с Гермионой Грейнджер. Она ведь была слишком важна.       — Ты, Драко Малфой, выслушаешь меня, — тихо начала Гермиона. Её губы мелко дрожали, а он от упоминания собственного имени нахмурил брови. — Я не хочу, слышишь меня? Не хочу!       Гермиона едва всхлипнула, закусывая нижнюю губу и запрокидывая голову к потолку в попытке успокоиться. Драко не знал почему, но это показалось ему правильным. Он коснулся ладонью её шеи, нащупал линию пульса, мягко оглаживая кожу. От этого прикосновения по телу Гермионы пробежали тысячи мурашек. Его же взгляд был прикован к тому месту, где они соприкасались, но следующие сказанные ею слова заставили его сердце упасть в пятки и резко перевести взгляд на её лицо.       — Мы на разных сторонах… — слова давались ей с трудом, из-за чего она делала короткие запинки. — Я держалась за страх и боль, а ты — за вину и искупление. Но вот мы оба здесь и летим в одну и ту же пропасть…       — Гермиона… — Драко сузил глаза, словно ему было больно это слышать. Хотя так оно и было.       Она подалась чуть ближе, вытянувшись на носочках, и её сорванный голос перешёл в глухой шёпот — настолько тихий, что порхание крыльев птиц за окном звучало громче. Но он уловил каждое слово, каждый звук, каждую паузу.       — Я ненавидела тебя так долго, что не заметила, что люблю…       Её глаза дрожали, то и дело цепляясь за его зрачки. Слёзы снова смешивались с эмоциями, ручьём щекоча щёки и стекая по подбородку, разбиваясь каплями о его ладонь.       — Я не хочу, слышишь? Я не хочу умирать без тебя. Не хочу быть без тебя. Мне всё равно на мир и войну — я уже слишком много отдала себя им. Я хочу тебя…       Её голос окончательно сломался. Гермиона руками вцепилась в его рубашку, требуя не столько ответа, сколько просто чтобы он её держал и ни в коем случае не отпускал.       И Драко сдался.       Он притянул её к себе — одним резким, почти отчаянным движением, — и накрыл её губы своими. Это не было нежным, осторожным прикосновением. Этот поцелуй ощущался как глоток воды для странника, что был долгое время заперт в тюрьме пустыни. Она ответила мгновенно, с той же яростной, отчаянной страстью, запуская пальцы в его отросшие светлые пряди и прижимаясь к нему всем телом. Солёный привкус слёз на её губах смешивался с чем-то невыразимо сладким, и от этого контраста у него кружилась голова.       Сейчас, лишь сейчас и в этот момент она стала навечно отдана ему.       Сейчас, лишь сейчас и в этот момент он стал навечно пленником её души.       Они не помнили, как оказались на старом, продавленном диване в гостиной. В камине сам собой вспыхнул огонь — то ли магия дома отозвалась на их порыв, то ли сама Гермиона неосознанно выплеснула энергию. Тени заплясали по стенам, создавая полумрак. Драко навис над ней, опираясь на локти, и на мгновение замер, заглядывая ей в глаза.       — Ты уверена? — прошептал он хрипло, и в этом вопросе было всё: его страх причинить ей боль, его готовность остановиться в любой момент, его безграничное, трепетное благоговение перед ней.       Вместо ответа она сама потянулась к нему, расстёгивая пуговицы его рубашки. Пальцы дрожали, но движения были решительными. Она больше не хотела ждать. Она хотела чувствовать его кожу, его тепло, его жизнь.       Одежда исчезала медленно, слой за слоем. Драко был поразительно бережен — каждое его прикосновение, от которого по телу разливался жар. Он изучал её шрамы губами и ладонями, как часть её истории, часть её самой. Длинный рубец на боку, след от проклятия на бедре, неровная кожа на предплечье — он целовал каждый из них, и от этой молчаливой, благоговейной нежности у Гермионы перехватывало дыхание.       — Ты прекрасна, — выдохнул он, и в его голосе не было ни капли лжи. Только искреннее, почти болезненное восхищение.       Она притянула его к себе, и между ними не осталось больше ни миллиметра расстояния.       Гермиона ощущала жар внизу живота и влагу между ногами от одного его вида. Он уже успел изучить её тело раньше — когда лечил от сотни ран, — но она впервые могла разглядеть его во всей красе. Сухие руки с ярко выраженными венами, голый торс, укрытый мурашками и одинокими родинками под ключицей. Она неосознанно провела кончиком языка по нижней губе, мечтая коснуться его кожи. Ей было мало. Мало всего, мало его. Гермиона хотела, чтобы он вобрал её в себя целиком, чтобы она намертво растворилась в этом моменте и никогда больше не возвращалась в реальность.       Зрачки Драко были расширены, радужка стала светлой и синей — такой прозрачной, какой она не видела её никогда. И даже румянец на бледных впалых щеках выглядел прекрасно.       Он не отводил от неё глаз, казалось, вовсе не моргал, но его руки уже были повсюду. У Гермионы не осталось ни кусочка кожи, которого он ещё не коснулся. Ладонью он мягко раздвинул её ноги, проводя длинными пальцами по нежности её тела. Не чувствуя ни силы притяжения, ни времени — ничего, кроме него, — Гермиона выгнулась, подаваясь ему навстречу. Её собственные руки пытались справиться с пуговицей на его брюках.       Казалось бы, простое действие, но ей всё никак не удавалось. Это начинало её злить. Ирония судьбы: её злость вырвалась в виде короткой вспышки огня. Её глаза мгновенно округлились, и Гермиона приподнялась на локтях, наблюдая, как Драко встал и, призвав палочку, в мгновение потушил начинающийся пожар прямо на своих брюках. Ему было всё равно, прошептав ещё одно заклинание, и избавившись от одежды он вновь потянул её к себе. Теперь уже Гермиона оказалась сверху. Драко откинулся на спинку дивана, как только она начала медленные, скользящие движения.       — Ты меня убиваешь… — прошипел он, сжав её бёдра.       Их глаза снова нашли друг друга. Не говоря ни слова, Гермиона приподнялась, позволяя ему задавать ритм и встать удобнее.       Первое мгновение оказалось болезненным, но вид того, как Драко смотрит на неё, как он шепчет, не переставая, все комплименты мира, адресованные ей одной, заставил её вмиг забыть все неприятные ощущения.       Их тела двигались в унисон — сначала медленно, неуверенно, словно боясь поверить в реальность происходящего. А затем, когда последние барьеры рухнули, их накрыло волной — жаркой, всепоглощающей, стирающей границы между ними. Гермиона выгнулась навстречу, ловя каждый его толчок, каждое рваное дыхание. Драко шептал её имя как молитву — снова и снова, зарываясь лицом в изгиб её шеи, вдыхая запах её кожи, чувствуя, как её пальцы скользят по его спине, оставляя дорожки лёгких царапин.       В этот момент не было ни войны, ни прошлого, ни будущего. Только они двое. Только это бесконечное, головокружительное чувство наконец-то обретённого дома.       Когда мир взорвался ослепительной вспышкой и они рухнули в объятия друг друга, обессиленные и опустошённые, наступила тишина — та самая, целительная тишина, которую они так долго искали.       Гермиона лежала, уткнувшись носом в его плечо, и слушала, как постепенно успокаивается его сердце. Драко перебирал её короткие пряди, время от времени касаясь губами её лба.       — Я больше никогда тебя не оставлю, — прошептал он в темноту. — Слышишь? Никогда.       Она не ответила словами — лишь теснее прижалась к нему, чувствуя, как впервые за долгое, бесконечно долгое время внутри разливается не привычный холод страха, а тёплое, живое, настоящее счастье.