День. Месяц. Год. Д.М.Г

      Утро — благоговейное, желанное и шутливое — началось в старом доме на лесной опушке непозволительно поздно. Время неумолимо близилось к полудню, солнце стояло высоко, пробиваясь сквозь плотные шторы золотистыми лучами, но внутри этой гостинной всё ещё царило интимное утро. Для них двоих, привыкших жить в вечной тени войны и страха, эти часы стали украденным у судьбы сокровищем.       Гермиона только-только открыла глаза. Она сделала первые, глубокие и сонные вздохи, медленно потянувшись всем телом. Первым, что она осознала, было не пение птиц за окном и не запах старого дерева, а обжигающее тепло чужого тела, на котором она покоилась. Драко лежал под ней и мирно спал.       Для неё это зрелище было совершенно новой формой откровения. Тот Драко Малфой, которого она знала, — вечно напряжённый, колючий, с настороженным взглядом затравленного зверя и ядом на кончике языка, — сейчас исчез. Перед ней был просто молодой мужчина, чьи черты лица расслабились во сне, утратив свою привычную аристократичную надменность. Его дыхание было ровным, грудная клетка мерно поднималась и опускалась под её щекой.       Она, конечно же, могла приподняться и рассмотреть его вдоволь: изучить каждую чёрточку, каждую тень от длинных светлых ресниц, каждую едва заметную морщинку у губ. Но она не делала этого. Почему-то она искренне, по-детски верила, что у них ещё будет на это время. Что это утро — лишь первое из тысяч грядущих.       От её осторожных движений Драко начал сонно шевелиться. Он не проснулся до конца, но его левая рука инстинктивно скользнула вверх, тяжело и собственнически ложась ей на талию, прижимая ближе к себе. Всё ещё с закрытыми глазами, он едва заметно улыбнулся. Эта улыбка была такой искренней, такой беззащитной, что у Гермионы перехватило дыхание. Она немного повернулась, устраиваясь удобнее и укладывая подбородок прямо ему на грудь. Задержав дыхание, она сделала резкий выдох.       Горячий воздух обдал его прохладную кожу. Драко улыбнулся ещё сильнее, и эта улыбка переросла в тихий, бархатистый смех, вибрацией отдавшийся в его груди.       — Доброе утро, Драко Малфой, — прошептала она, и в её голосе звучала неподдельная нежность, от которой ей самой стало немного страшно.       Он засмеялся громче, слегка закинув голову назад, зарываясь затылком в подушки. Гермионе хотелось буквально раствориться в этом звуке, впитать его кожей. Ничего прекраснее, казалось, она никогда более не увидит и не услышит.       Драко медленно разомкнул веки. Ярко-синие радужки, обычно скрытые за пеленой равнодушия или страха, сейчас были наполнены кристальной ясностью и чистым, не замутнённым прошлым желанием. Он смотрел на неё не мигая, словно пересчитывая каждую веснушку на её лице, словно запоминая её именно такой — растрёпанной, сонной и принадлежащей только ему.       Гермиона хитро сверкнула глазами, собираясь сказать какую-то колкость в его стиле, но Драко опередил её, подавшись вперёд и мягко, почти невесомо коснувшись сухими губами кончика её носа.       — Нам нужно вставать, мисс Грейнджер, — его голос был хриплым ото сна, низким и пробирающим до мурашек. — Или же мы проведём здесь весь день. Хотя, признаться, второй вариант меня вполне устраивает.       Гермиона хмыкнула, пряча смущение. Привстав на коленях посреди смятой постели, она потянулась за его мантией, небрежно брошенной на край кровати прошлой ночью. Она натянула тяжёлую, пахнущую хвоей и его парфюмом ткань на своё обнажённое тело, утопая в ней. Всё ещё не спуская с губ счастливой, глупой улыбки, она вальяжно зашагала босиком по деревянному полу гостиной.       Она остановилась у большого окна, вглядываясь в залитый солнцем двор. Зима неохотно отступала. И вдруг, среди сугробов под окном, она заметила тонкие, невероятно хрупкие зелёные стебли первоцветов, упрямо пробивающиеся сквозь корку льда и снега. Их не было здесь ни вчера, ни позавчера. Само существование такого крошечного чуда посреди мёрзлой пустоши обрекало на отчаянное желание верить в лучшее. Верить в то, что даже после самой страшной зимы может наступить весна.       Её сердце запело. Она уже набрала в грудь воздуха, готовая радостно закричать, позвать его, чтобы он тоже посмотрел на этот символ их возможного будущего. Но слова замерли на губах, так и не родившись.       В отражении оконного стекла, искажённого старым переплётом, она увидела Драко. Вся его утренняя расслабленность испарилась, словно её никогда не существовало. Он стоял у кровати, сгорбившись, и дрожащими руками натягивал на себя плотную рубашку. Его движения были резкими, паническими — словно за ним гнался бладжер, словно он пытался скрыть что-то ужасное до того, как она обернётся.       Ей понадобилось несколько долгих секунд, чтобы собрать эту диссонирующую картину воедино. Мозг отказывался верить глазам. Но то, что она видела в отражении, не могло быть просто игрой утреннего воображения. Улыбка медленно сползла с лица Гермионы, оставив после себя холодную пустоту. Воздух в комнате внезапно стал тяжёлым, удушливым.       Она развернулась. Шаги, которые ещё минуту назад были лёгкими, теперь казались свинцовыми. Она подошла к нему вплотную, задирая голову. Её взгляд, секунду назад лучившийся нежностью, стал грозным, пронизывающим насквозь.       Она молча протянула ладонь к его правой руке. Драко дёрнулся, как от удара хлыстом, и тут же отдёрнул руку, инстинктивно заводя её за спину, пряча от её глаз.       — Твоя рука… — процедила она. Её голос дрожал, она требовательно указала на сгиб его локтя.       — Гермиона… — его слова звучали тихо, надломленно, срываясь на отчаянный шёпот. В этом одном слове была мольба: оставь это, не смотри, не разрушай то, что мы только что создали.       — Дай. Свою. Руку. Драко.       Её сердце колотилось с такой бешеной скоростью, что отдавалось болью в висках. Одна лишь мысль о том, что она сейчас увидит, — что он протянет ей предплечье, и она удостоверится в своих самых мрачных догадках, — пугала её до одури. Эта неизвестность сводила с ума, но правда могла оказаться смертельной для них обоих.       Драко тяжело задышал. Его челюсти сжались так сильно, что желваки заходили ходуном. Скрипя зубами от бессилия и ненависти к самому себе, он медленно, словно идя на эшафот, вывел руку из-за спины и протянул ей.       Гермиона, не задумываясь ни на секунду, подтянула его к себе. Её пальцы впились в ткань его рукава, и она резким движением вздёрнула край рубашки вверх, обнажая предплечье. В этот же миг её вторая рука сомкнулась на его запястье. Она сжала точку пульса так сильно, что её ногти впились в его кожу.       То, что она увидела, заставило воздух вырваться из её лёгких со сдавленным всхлипом.       Гермиона неотрывно смотрела на предплечье, где когда-то красовалась чёрная Метка Пожирателя Смерти. Теперь там было страшное, гниющее месиво. Это была не просто рана. Это была изуродованная, разодранная в клочья плоть, перемешанная с запёкшейся кровью, гноем и поплывшими, въевшимися глубоко в вены ядовито-чёрными чернилами Метки. Кожа вокруг была воспалена и покрыта жуткими ожогами, словно он пытался выжечь этот знак, вырезать его ножом, содрать вместе с мясом. Тьма внутри шрама казалась живой — она пульсировала, отравляя его тело изнутри.       Она была настолько парализована ужасом, что не замечала, как от фантомной, а может, и реальной боли скривилось лицо Драко. Он отвернулся, не в силах вынести её взгляда.       Гермиона, движимая инстинктом целителя и слепым отчаянием, потянулась другой рукой к этому уродливому увечью. Она хотела прикоснуться, применить диагностические чары, понять масштаб катастрофы, разделить с ним эту боль. Но едва её пальцы приблизились к воспалённой коже, рука Драко — здоровая, левая рука — молниеносно перехватила её ладонь.       Он сжал её руку с пугающей силой и резко дёрнул вверх, останавливая на полпути. Их переплетённые ладони замерли в воздухе на уровне их лиц.       Она вновь посмотрела ему в глаза, ища там объяснения. Но голубизна, которая утром была кристально чистой, теперь потемнела, превратившись в штормовое море. В его глазах бушевала злость. Но это была не ярость, направленная на неё. Это была абсолютная, разрушительная, испепеляющая ненависть к самому себе, к своей слабости, к своему прошлому, которое невозможно стереть.       — Я не хочу, чтобы ты касалась этого, — процедил он сквозь зубы. Каждое слово давалось ему с трудом.       — Я… — Гермиона тяжело сглотнула подступивший к горлу ком. Слёзы обожгли глаза. Она опустила взгляд на их переплетённые руки, затем снова на рану. — Я не сделаю тебе больно. Драко, позволь мне… Я просто проверю, я могу вылечить…       — Я. Не хочу. Чтобы ты. Касалась этого.       На этот раз он произнёс это медленнее, разделяя слова, впечатывая их в её сознание. В его голосе прозвучал финал. Он резко, почти грубо одёрнул свою руку, вырывая её из её хватки. В ту же секунду он опустил рукав рубашки и застегнул пуговицу на манжете, пряча своё уродство, пряча свою душу за слоем ткани.       Драко намеренно сделал несколько широких шагов назад. Он уставился в пол, создавая между ними не просто физическую дистанцию, а непреодолимую пропасть. Он возводил вокруг себя стены, которые она так долго, по кирпичику, разрушала. На глазах Гермионы сами по себе выступили слёзы. Они скапливались, грозясь прорваться плотиной, но пока лишь дрожали на ресницах, искажая мир вокруг. Она стояла на месте словно вкопанная. Мантия Драко, в которую она была завёрнута, теперь казалась не согревающим коконом, а тяжёлым саваном.       Она смотрела, не в силах пошевелиться, как стремительно развивались события. Как он быстро затянул ремень на чёрных брюках. Как небрежным, резким жестом призвал свою палочку. Как в одну секунду натянул тяжёлые ботинки. Как старый дом, чувствуя настроение жильцов, любезно материализовал для него на спинке дивана ещё одно тёмное пальто.       Он накинул его на плечи. За всё это время — за каждую из этих мучительных секунд — он ни разу на неё не взглянул. Он просто развернулся и скрылся за входной дверью, словно сбегая от пожара.       И лишь когда оглушительный звук захлопнувшихся створок старого дуба разрезал тишину дома, её голова безвольно опустилась. Невидимая плотина рухнула, и слёзы хлынули по щекам бурным, обжигающим ручьём.       Пока ноги держали её, она стояла, глядя на закрытую дверь. А потом силы просто покинули её тело. Она медленно, цепляясь за подлокотник дивана, опустилась на холодный деревянный пол. Подтянув колени к груди, Гермиона уткнулась в них лицом, захлёбываясь беззвучными рыданиями.       Её душило то самое чувство, которое она, прагматичная и рассудительная Грейнджер, никогда не могла даже представить, что будет ощущать с такой всепоглощающей силой. Это была не просто грусть от ссоры. Это был первобытный, парализующий ужас.       Она боялась. Боялась потерять того, кого так отчаянно, так неправильно и так сильно любила. Она понимала, что Драко Малфой убивает себя изнутри, а она, величайшая ведьма своего поколения, стоит на коленях и абсолютно ничем не может ему помочь.       У них больше не было времени.

***

      Отчаяние, глубокое и острое, вонзило в них свои ядовитые зубы. Оно прокусывало кожу до самых костей, отравляя кровь липким страхом и болезненной привязанностью. Если бы кто-то — кто угодно из их прошлой, разрушенной войной жизни — осмелился спросить Драко, любили ли они друг друга, он бы не нашёл ответа. Любовь в привычном понимании была светлой, созидательной и невинной. То, что происходило между ними, было хуже. Гораздо, невообразимо хуже, темнее и запутаннее, чем кто-либо мог себе представить.       Это была не любовь, а одержимость, выкованная в горниле войны. Жажда выживания, где один становился кислородом для другого. Драко осознавал: он не смог бы жить без неё. Его существование потеряло бы всякий смысл, превратившись в пустую оболочку, гниющую заживо под тяжестью прошлых грехов.       А она? Она, героиня магического мира, Золотая Девочка Гриффиндора, очевидно, начала видеть в нём нечто большее, нежели врага. В её взгляде больше не было презрения — только усталая обречённость и странная, болезненная нежность человека, приручившего дикого, израненного зверя. И самое странное во всём этом абсурде заключалось в том, что для Драко этого было абсолютно достаточно. Ему не нужны были клятвы у алтаря или признания под луной. Ему нужен был только её взгляд, даже если в нём сквозила боль.       Но сегодня этот хрупкий карточный домик рухнул.       И вот опять, стоя посреди заснеженного двора, он запрокинул голову к серому, равнодушному небу и засмеялся. Смех, поначалу звонкий и почти безумный, разорвал морозный воздух, но быстро перешёл в надрывный, хриплый крик. Этот крик вырвал из его груди остатки кислорода, оставляя после себя лишь зыбкую топь угасших чувств и ярких, но стремительно потухших эмоций. Драко осел на снег, хватаясь руками за голову.       Почему он сбежал? Почему позволил себе снова ступить на путь саморазрушения и трусости? Но самое главное: как ему теперь вернуться?       Всё началось вчера, когда он проявил непростительную неосторожность. Драко позволил себе расслабиться в её объятиях, забыв о том, что его правое предплечье скрывает проклятие, которое невозможно смыть. Утром, когда первые лучи солнца коснулись их смятой постели, он проснулся в холодном поту. Поняв, что Гермиона, спящая рядом, вроде бы не заметила его обнажённую Тёмную Метку, он стал поспешно одеваться, стараясь не издать ни звука. Сердце колотилось, как у загнанной птицы. Но, видимо, у этой ведьмы действительно были глаза на затылке. Он почувствовал изменение в её дыхании, уловил, как напряглась её спина, и понял — она увидела. Увидела не просто старый шрам, а то, как Метка пульсировала тёмной, отравляющей магией, напоминая, что связь с Волдемортом, даже после его падения, продолжала отравлять кровь Драко.       Он сбежал, как трус. Он не ушёл далеко — лишь стоял позади старого, покосившегося дома, прислонившись спиной к шершавой коре холодного дерева. Он злился на яркое зимнее солнце, которое то ли раздражало своей неуместной жизнерадостностью, то ли радовало тем, что хотя бы что-то в этом мире оставалось неизменным.       Время текло мучительно медленно.       Через час он успел продрогнуть до костей, чувствуя, как мороз забирается под пальто.       К обеду ему удалось загнать панику в самые дальние уголки сознания и привести мысли в относительный порядок, выстраивая щиты окклюменции.       За пару часов до заката, когда небо окрасилось в кроваво-оранжевые тона, он услышал то, чего ждал и боялся больше всего: тихие и уверенные шаги по скрипучему снегу.       — Ты не имеешь права прятаться от меня, — разрезал тишину её голос.       Драко медленно открыл глаза. Они снова были словно кромка льда на замёрзшем озере — холодные, отстранённые и пустые. Но её голос каждый раз творил невозможное: он разжигал эту мёртвую синеву, одаривая его хрупкий, разрушенный мир благоговением надежды.       — Ты не должна спасать меня, Грейнджер, — хрипло выдохнул он, и облачко пара сорвалось с его губ.       Драко не рассчитал. Он привык считать себя превосходным дуэлянтом, но он забыл, кто стоял перед ним. Гермиона двигалась с грацией войны. Он не успел даже моргнуть, не то что произнести контрзаклятие. И вот его собственная палочка, что ещё мгновение назад мирно покоилась во внутреннем кармане пальто, уже была в её руках. Тонкий кончик древка грубо утыкался в его подбородок, заставляя Драко запрокинуть голову и смотреть прямо в её карие глаза, в которых сейчас бушевал настоящий шторм.       — Скажи это ещё раз, смотря мне в глаза, — прошипела она.       На лице Гермионы не было ни капли сожаления, ни тени мягкости. Драко даже на мгновение подумал о собственной смерти — может быть, она наконец поняла, что он не стоит её усилий? Может, она решила закончить то, что не успела война? Но заклятие Остолбеней, небрежно и молниеносно брошенное ею следом, заставило его отпустить эту теорию. Его тело мгновенно окаменело, мышцы свело судорогой паралича.       Он стал забывать. Он стал непозволительно часто забывать, что она — не только Гермиона, не только его Гермиона из далёких, несбыточных грёз о нормальной жизни. Она — активный член Ордена Феникса. Девушка, которая вынесла изощрённые пытки Беллатрисы Лестрейндж на полу его собственного поместья. Воительница, пережившая ледяное заточение и потерю близких. Женщина, которая ради великой цели может быть совершенно другой: безжалостной, расчётливой, вовсе не такой, какой он привык видеть её за последние месяцы их тихого затворничества.       Его правая рука по велению чужой магии дёрнулась в сторону. Драко, отчаянно борясь с чарами оцепенения, всё же смог ценой невероятных усилий немного прикрыть глаза, спасаясь от слепящего света её заклинаний.       Тепло разлилось по предплечью. Гермиона наложила сложные аналитические чары — руны светились в воздухе над его кожей, диагностируя глубину проникновения тёмной магии Метки в его кровеносную систему. Она внимательно колдовала, а её губы беззвучно шевелились.       А Драко, парализованный и беспомощный, ловил себя на парадоксальной мысли: за всё время, когда она могла украсть его палочку, ударить в спину или просто убить, она сделала это лишь затем, чтобы помочь ему. Почему-то от этого осознания в его груди предательски, почти сладко защекотало. Это был краткий миг расслабления, странного умиротворения…       Которое дивным образом оборвалось в следующую секунду.       Всю его руку, от запястья до самого плеча, внезапно опалила ужасная, невыносимая агония. Это было похоже на то, как если бы ему в вены залили расплавленный свинец. Глаза враз распахнулись до предела, но тело так и осталось замороженным парализующим заклинанием, не давая ему даже выгнуться в дугу от боли.       Покосившись вниз, Драко с ужасом увидел, как Гермиона, сжимая его палочку, пускает по его венам мощнейший разряд Непростительного проклятия.       Она морщилась. В её глазах, казалось, вот-вот польются слёзы, губы были искусаны до крови, но всё же она ни на секунду не отвела взгляда, контролируя поток заклинания. Она выжигала тёмную магию Метки чистой болью.       Проклятие было настолько мощным и настолько контролируемым, что собственная магия Драко начала протестовать. Его личные магические силы резонировали с магией его же палочки в чужих руках и с адской болью, разрывающей нейроны. Заклинание Остолбеней под напором этого энергетического взрыва начало стремительно спадать. Но это было и к худшему — ведь, как оказалось, лишь паралич держал его в вертикальном положении.       Мышцы обмякли, и он мешком рухнул в рыхлый, холодный снег. На какую-то жалкую долю секунды боль ослабла. Лишь для того, чтобы вместе с её отчаянным криком разразилась новая волна агонии, затмевающая рассудок.       — КРУЦИО!       Её голос сорвался. Небо над ним вспыхнуло красным. Ещё пару мучительных секунд его тело билось в конвульсиях на снегу, затем пульс начал критически замедляться. Сердце сделало тяжёлый, болезненный удар, и перед глазами Драко предстала спасительная, абсолютная мгла.

***

      Очнулся он от терпкого запаха трав. Драко лежал на мягком диване в тёплой гостиной. В камине мирно потрескивал огонь, отбрасывая блики на деревянные стены. Его левое предплечье было туго перебинтовано белоснежной тканью, сквозь которую проступала желтоватая мазь. Сам он лежал под пледом, одетый в одни лишь брюки. Пальто и рубашка были аккуратно сложены на стуле рядом.       Тихо застонав, он приподнялся на локтях. Левая рука функционировала нормально, а вот правая ощущалась как чужая. Он заметил, как Гермиона кружится по кухне. На плите угрожающе булькали два медных котла.       Рабочее пространство ведьмы было заставлено множеством ингредиентов: сушёные листья бадьяна для регенерации тканей, порошок из рога двурога, слизь флоббер-червя, едко пахнущая настойка растопырника, от которой слезились глаза.       На шорох она мгновенно обернулась. Оставив зелья на медленном огне, она быстро преодолела расстояние между кухней и гостиной и подбежала к нему, опускаясь на колени возле дивана. Вытянув из объёмного, растрёпанного пучка на своей голове его волшебную палочку — которая до этого служила ей импровизированной заколкой, — она сняла повязку. Гермиона внимательно осматривала воспалённую, обожжённую кожу там, где раньше чернела Метка, не проронив при этом ни слова. Её лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени.       — Ты… смогла вызвать Круциатус такой мощи чужой палочкой… — хрипло начал Драко. Его горло пересохло, голос звучал как скрип ржавых петель. — Как?       Гермиона снова не ответила. Она лишь взмахнула палочкой, призывая для него стакан холодной воды с тумбочки, и грубо, почти зло пихнула его ему в здоровую руку.       Драко послушно сделал глоток, безотрывно наблюдая за ней. Она наносила новые слои целебных настоев, её пальцы были прохладными и невероятно нежными — разительный контраст с той жестокостью, которую она проявила на улице. Сузив глаза, она заново заматывала рану, которая сейчас почему-то совершенно не болела, но вся правая рука по плечо ощущалась словно онемевший кусок дерева.       Закончив перевязку, она поднялась на ноги, собираясь уйти обратно к своим котлам.       — Гермиона… — тихо протянул он ей вслед, словно пробуя её имя на вкус после долгой разлуки.       Не разворачиваясь, остановившись на полпути, она кинула через плечо ровным тоном:       — Ты сменил палочку. Сердечная жила дракона, я права?       Он медленно кивнул, хотя она не могла этого видеть, и ответил, глядя на её напряжённую спину:       — Да. Волос единорога… он слишком чист. Он плохо поддаётся тёмным заклинаниям. Он сопротивлялся мне.       Она тяжело вздохнула, её плечи чуть опустились.       — Я знаю. Именно поэтому заклинание сработало так, как было нужно.       Его веки вдруг начали неумолимо слипаться. Мысли стали вязкими, как патока. Драко с мрачной иронией посмотрел на наполовину пустой стакан в своей руке и понял, что в нём была не просто вода. Зелье Сна без сновидений. Она не хотела сейчас с ним разговаривать, не хотела выслушивать его оправдания или благодарности. Ей нужно было время.       Его голова тяжело опустилась на подушку, и уже через мгновение он с готовностью утонул в спасительном, глубоком сне, точно зная: когда он проснётся, она всё ещё будет здесь.