Заложники

Арми курил и думал о мухах. В детстве, когда ему было лет восемь, он нашёл в гараже дохлую мышь. Она лежала в углу. Маленькое сморщенное тело, которое природа уже начала разбирать на запчасти. Арми сел рядом на корточки и долго смотрел на неё с тем детским, очень внимательным интересом, который взрослые потом называют «у мальчика нет эмпатии». Эмпатия была. Просто она работала иначе. Потом прилетела муха. Одна. Села. Улетела. Потом ещё одна. Потом их стало много. Арми тогда понял: мёртвые вещи не исчезают сами. Они становятся чем-то другим. Ресурсом. Питательной средой. Они привлекают тех, кто умеет их использовать. И сейчас он смотрел на розовую Porsche и видел перед собой ресурс. Вероятно, в эту тачку вложился его драгоценный муж, получив взамен раздвинутые ноги того блондина. Потрясающе. Полицейские курили рядом с машиной и о чём-то переговаривались вполголоса. Блондинчик сидел за рулём, смотрел в телефон, иногда что-то набирал быстрыми движениями, пока его кудрявый друг вальяжно присел на розовую тачку в блестяшках и принялся разводить офицеров — полушёпотом, с доверительным наклоном головы, — на «давайте договоримся как-то иначе». Шлюха. Настоящая шлюха. Такое тебе нравится, да, Тим? Арми не смотрел на кудрявого. Точнее, не хотел смотреть. Его взгляд был прикован к дороге. Туда, откуда должен был приехать Тим. Шесть лет он смотрел туда, откуда «должен приехать Тим». С работы. С переговоров. Однажды — из Токио, где пробыл три недели и не позвонил ни разу, только писал коротко, по существу. Арми тогда сидел у окна и смотрел на дорогу. Он не ждал, а просто смотрел. Разница принципиальная. Сейчас он желал бы не ждать, а просто смотреть. Чёрный Maserati с тонированными стёклами появился через двадцать минут. Он притёрся к обочине мягко, почти бесшумно. Дорогие машины так и паркуются — без особых выебонов. Дверь открылась. Тимоти Шаламе вышел — в тёмном пальто, с папкой документов под мышкой, в солнцезащитных очках, хотя день был пасмурный. Походка злая, деловая. Он даже не посмотрел в сторону розовой Porsche. Сразу направился к офицерам. Арми смотрел на него, его походку. Тим всегда так ходил — словно бы пол везде немного наклонён в его сторону. Будто гравитация у него личная, собственная, отличающаяся от других. Арми когда-то нашёл в этом что-то красивое. Потом — раздражающее. Теперь это была лишь анатомия человека, с которым Арми прожил шесть лет бок о бок. — Добрый день, — сказал Тим чётко и сразу протянул руку для рукопожатия. Офицер кивнул. — Пройдёмте в машину, мистер Шаламе. Блондинчик тотчас же выбрался из своей розовой тачки, подлетел и, робко улыбаясь, произнес: — Привет. Прости, вышло не очень… Тим даже не повернул головы в его сторону. — Привет, — ответил он ровно, не останавливаясь. — Всё нормально, садись в машину. Он прошёл мимо блондинки и кудрявого, даже не взглянув на них. Как будто они были всего лишь элементами пейзажа — фонарный столб, урна, пробоина на асфальте. Арми стоял в стороне и смотрел. Именно так Тим всегда умел делать больно — абсолютным, клиническим отсутствием. Ничего нового. Тим сел в полицейскую машину. Через стекло было видно, как он роется в бумагах, отвечает на вопросы коротко, чётко, по-деловому. Ни одного лишнего слова. Ни одного жеста сверх необходимого. Тим был экономным человеком — не в деньгах, о-о-о, в деньгах он был щедр. Ровно настолько, насколько это было стратегически выгодно. Он был экономным «в себе». Каждое движение, каждое слово выверено. Остальное, самое драгоценное и важное, — внутри. Под замком. За стеклом солнцезащитных очков. Арми отвел глаза. Посмотрел на свои руки. Большие лапы, а не ладони. Зато умеющие делать две вещи: держать и отпускать. Сейчас вопрос был только в том, что из этого нужно сделать. Через пять минут Тим вышел. Лицо каменное. Арми выбрался из машины и прислонился к дверце. Было слышно, как он сказал одному из полицейских: — Офицер. Могу вас попросить об услуге? Отпустите пострадавших. Пусть едут в сервис. Мы с вами продолжим. — Обоих? — Пострадавших. Виновник же должен остаться? Офицер вздохнул, но кивнул. Подошёл к розовой Porsche и махнул рукой: — Можете ехать. Вопросы решим с владельцем. Парни переглянулись. Блондинчик сел за руль, его друг нырнул на пассажирское. Перед тем как захлопнуть дверь, блондин кинул на Тима долгий взгляд и завел тачку. Мотор взревел, и розовая машина с визгом унеслась вперёд. Тим даже не повернул головы. Просто стремительно пошел в сторону Арми. — Прав тебя не лишили, — устало сообщил он таким деловым тоном, словно бы вел совещание — не меньше. И ни грамма стыда или вины. Он до последнего делал вид, что не замечает проигрышной комбинации судьбы и личного невезения. — А тебя бы следовало, — вырвалось у Арми прежде, чем он прикусил себе язык. Тим глянул на него из-под солнечных очков с предельным вниманием, мол, «и? Что это значит?». — За дурной вкус, — пояснил Арми, не сумев скрыть обиды в голосе. Тихо. Тихо. Нельзя эмоционировать. Лицо Тима осталось бесстрастным. Ни один мускул на его лживом лице не дернулся. Это в его стиле — прикинуться поверхностью, по которой ничего не скользит, всё отражается и падает обратно. — Поеду оплачу твой штраф. Вот и всё. Вот так просто. Привычная схема: неудобный разговор и моментальная попытка бегства. Не в этот раз, любимый. — Тим. Тим остановился. Снял очки. Посмотрел на Арми устало, без злости. Просто посмотрел. Арми вдруг поймал себя на том, что залип на его глазах. Ярко-зелёных, почти неестественных — похожих на глаза какого-то дикого животного. Тим ненавидел, когда про них говорили. Особенно посторонние. Особенно восторженно. Арми когда-то тоже говорил про них. Давно. — Давно? — спросил Арми. …ли ты трахаешься со шлюхами за деньги? Тим помолчал секунду. — Нет, — холодно. Режуще. — Продолжишь? — Не знаю. Пауза. Ветер двигал чужой мусор по асфальту. Где-то сигналила машина. — Это всё? — внезапно уязвлённо прошептал Тим. Его зелёные глаза опасно сверкнули. — Всё, что тебя интересует? А что тут скажешь? «Нет, мне ещё хотелось бы узнать, сколько осталось в тебе совести, чтобы ты прекратил делать из меня идиота?». — Это всё. Тим кивнул. Надел очки, обошёл Арми и двинулся к Maserati. Арми так и остался стоять посреди дороги и смотреть ему вслед. Было у него такое: он умел смотреть вслед людям. Так сказать «провожать взглядом». Видеть, как человек уходит, и фотографировать это внутри. На память. Непонятно зачем. Челюсть сжалась так, что заныли зубы. Тим попрощался с офицерами, сел в машину, захлопнул дверь и уехал. Даже не оглянулся. Арми остался один. Вокруг уже собирались зеваки. Пахло мокрым асфальтом. Кто-то из прохожих замедлил шаг, посмотрел на разбитую машину. А Арми всё стоял и вдруг очень ясно вспомнил. Шесть лет назад. Маленький итальянский ресторанчик на окраине Манхэттена. Почти пустой — середина недели, ранний ужин, когда нормальные люди ещё на работе. Только они вдвоём за столиком у окна. Снаружи шёл дождь. Тимоти тогда ещё умел улыбаться по-настоящему. Не той холодной деловой полуулыбкой, которую он потом отточил до совершенства, а настоящей, чуть ехидной, от которой у Арми внутри что-то теплело. Тим крутил в пальцах бокал с красным вином. Смотрел на Арми долго, почти нежно. Арми тогда не знал, что это «почти» — самое важное слово. «Я не хочу жениться по расчёту, Арми», — сказал он тихо. «Но если уж делать это… то только с человеком, которому я смогу доверять». Арми тогда протянул руку через стол и накрыл его ладонь своей. Ладонь у Тима была маленькая. Это всегда казалось Арми странным — такой жёсткий, такой точный человек, а руки как у подростка. Тонкие пальцы, острые костяшки… «Я тоже не хочу. Давай просто… сделаем это. Без розовых соплей. Я не предам тебя, Тим. Обещаю». Тим посмотрел на их соединённые руки. Потом поднял глаза. В них было что-то очень хрупкое. Арми в ту минуту решил, что это открытость. «Не влюбляйся в меня, ладно?». Арми тогда улыбнулся и сжал его пальцы сильнее. «Не влюблюсь. Обещаю». Идиоты. В первую брачную ночь Тим был немного пьян и смеялся — низко, тепло, по-настоящему. Это был единственный раз, когда Арми слышал его смех таким — просто смех человека, который на секунду забыл, что ему надо держать лицо. Но Арми не расплылся. Не поддался чарам. Он вообще не был готов отдаться чувству. Это казалось ему сдачей позиций. Капитуляцией. А Арми не умел капитулировать перед людьми. Перед обстоятельствами — да. Перед людьми — да ни за что. Смех переродился в злобные шипения, борьбу за то, кто сверху. Арми превосходил Тима в комплекции. Скрутить мелкого Шаламе не составило особого труда, даже несмотря на то, что тот был альфой. Они трахались долго, жадно, почти отчаянно. Будто оба боялись, что если остановятся, то придётся признать, насколько всё это на самом деле жестоко. Разрушительно — в некотором смысле. После они лежали в темноте гостиничного номера, голые, вспотевшие, и Тим тихо сказал ему в плечо: «Больше так не делай». Что в переводе означало: «Я не хочу, чтобы ты меня трахал». Арми тогда рассвирепел за секунду и ответил: «Тогда делать мы будем никак». Но это оказалось ложью. Шаламе добрался до его девственной задницы уже через три месяца — после долгих вечеров, горячего шёпота, яростных перемирий. Арми, хоть и куксился для приличия, уже был готов признаться, что ему понравилось. Понравилось больше, чем строить из себя альфу. Понравились эти ухаживания. Понравились острые зелёные глаза, смотрящие с восторгом — единственное, что Тим не умел скрывать — восторг. Он думал, что умеет. Не умел. Арми тогда не признался в своей открывшейся слабости. Ни ему, ни — уж тем более — самому себе. Ибо он всегда был из тех, кто лучше сдохнет от жажды рядом с рекой, чем попросит поднести до его обезвоженного тела воды. Потом всё стало иначе. Сначала стало меньше шёпота. Потом меньше взглядов. Потом они начали спать на своих сторонах кровати. Затем — в разных комнатах. Сначала иногда, чтобы «набраться сил», потом всегда. Арми перестал замечать, когда именно это стало нормой. Нормы опасны. Нормы — это мышеловка, в которую регулярно подкладывают сыр. Ты приходишь, берёшь. Приходишь, берёшь. И однажды слышишь — клац! И всё заканчивается. Сейчас же, стоя посреди дороги среди мигающих огней и битого стекла, Арми понял, насколько оба они тогда облажались. Удушающая волна слез комом встала в горле. Не сметь. Арми не стал долго думать. Достал телефон. Открыл чат с Тимом. Написал одно короткое сообщение и отправил. «Я с тобой развожусь» Потом выключил телефон, сел в свою разбитую машину и поехал домой. Он не плакал. Он вообще давно не плакал. Последний раз — лет в девять, когда умерла собака. Маленький рыжий пёс по имени Граф, который любил всех без разбора и умер от какой-то банальной болезни. Арми плакал тогда долго и некрасиво, и отец сказал ему: «Всё. Закончили». И Арми закончил. Боль настигла его дома. В купе с глубокой, смертельной усталостью. Арми вышел из душа, не вытираясь. Капли стекали по телу на паркет. Тёмные пятна на светлом дереве расплывались и исчезали. Он подошёл к окну и долго смотрел на верхушки деревьев. Телефон на столе загорелся. Сообщение от Тима. Одно слово: «Хорошо.» Что-то внутри беззвучно треснуло и рассыпалось на мелкие, острые осколки. «Хорошо». «Хорошо» = неважно. «Хорошо» = человек уже давно ушел, формальности были просто вопросом времени. Значит, всё сломалось ещё раньше. Значит, Арми опять опоздал. Дрожащей рукой он набрал номер своего адвоката. — Марк, это Арми. Завтра утром я хочу встретиться. Подготовь все документы по разводу. Полный пакет. С максимальными требованиями. Голос был ровный, словно он репетировал эти слова в голове столько раз, что они стали бытовухой. Как «добрый день» или «счёт, пожалуйста». Арми отключил телефон. Закрыл глаза. И медленно опустился на прохладный пол. Он лежал в темноте и впервые за очень долгое время не знал, что будет дальше. Через минут пять — или час?/сколько прошло времени? — дверь распахнулась с громким «бабам». Арми утер предательскую влагу с лица и глянул в дверной проём. Там стоял Тим.