тридцать первая весна

Она ждала. Не в смысле «сидела у окна и смотрела на дорогу». Нет. Её ожидание было другим — въевшимся под кожу, как старая татуировка. Оно жило в том, как она задерживала дыхание, когда мотоцикл проезжал мимо её дома. В том, как прокручивала в голове диалоги, которые никогда не случались. В том, как каждую весну замечала, что снова одна. Вика Николаева не просила её ждать. Адель Шайбакова и не говорила, что ждёт. Но факт оставался фактом: уже третий год подряд, когда март сменялся апрелем, когда снег превращался в грязную кашу, а воздух пах сыростью и чем-то болезненно-сладким, Адель ловила себя на одном и том же. Она застывала в ожидании Вики. Неблагодарно. Бесполезно. По-дурацки. Но ничего не могла с собой поделать.

***

В баре на окраине города — всегда было темно, дёшево и пахло чужими сигаретами. Адель любила это место именно за анонимность. Сюда не ходили те, кому было что терять. Сюда приходили те, кому уже было всё равно. Она сидела в углу на потёртом диване, закинув ногу на ногу. Широкие штаны ручной работы, рубашка, галстук — сегодня тёмно-бордовый, под цвет вина в бокале. Кольца на длинных пальцах тускло блестели в свете единственной лампы над барной стойкой. Пирсинг сбоку губы она нервно покусывала — привычка, от которой не могла избавиться. — Адель, ты опять в своём репертуаре, — сказала Саша, плюхаясь напротив. — Сидишь как статуя, пялишься в стену и пьёшь в одиночестве. — Я не одна. Ты здесь. — Я здесь, потому что ты позвала. А ведёшь себя так, будто меня нет. Адель пожала плечами и сделала глоток вина. Оно было кислым, дешёвым, но горло обожгло приятно. — Ты о ней думаешь? — спросила блондинка тише. — Не начинай. — Адель, уже три года. Три! Ты встречаешься с другими, ты флиртуешь, ты делаешь вид, что тебе всё равно, а потом наступает апрель, и ты... — Что я? — Застываешь,— придвинулась ближе. — Я смотрю на тебя, и мне страшно. Ты как будто ждёшь, что она войдёт в эту дверь. Адель не ответила. Потому что Саша была права. Она ждала. Каждый чёртов день. Каждый чёртов апрель. — С кем она сейчас? — спросила Адель, глядя в бокал. — Не знаю, — Александра вздохнула. — И ты не хочешь знать. Ты сама так сказала после того раза. «После того раза» — это был эвфемизм для «после того, как Вика разбила её сердце в щепки, а потом вернулась и разбила снова». Для «после того, как Адель поняла, что любит человека, который не умеет любить в ответ». Вика была честна с самого начала. Она говорила: «Я не умею. Я буду исчезать. Я сделаю тебе больно». Адель не послушала, она думала, что справится. Ей было двадцать три. Глупая, влюбленная и, отчаянно уверенная в том, что она — исключение. Она не была исключением. Вика ушла. Не в первый раз — в первый раз она вернулась через две недели, с синяками на костяшках и таким взглядом, что Адель забыла, как дышать. Во второй раз — через месяц, с цветами, которые Адель не любила, кроме полевых: одуванчиков и ромашек. Но Вика и об этом не знала. В третий раз — она ушла насовсем. Адель не спала. Она сидела в темноте и смотрела на экран, пока он не гас. А потом ещё час. И всю ночь. Заснуть не получалось, потому что как только она ложилась – она начала думать, думать, думать. Бесконечно думать. Сегодня было 31 марта.

      

Завтра — апрель. Её личный месяц годовщины всего, что пошло не так. — Я пойду, — сказала Адель, допивая вино. — Устала. — Только не домой, — попросила блондинка. — Ты поедешь мимо её квартала, я знаю. — Не поеду. — Поедешь. Адель не стала спорить. Потому что Гастелло была права и в этом. Она вышла из бара. Апрельский ветер ударил в лицо — сырой, холодный, пахнущий талой водой и прелыми листьями. Адель застегнула рубашку, поправила галстук, достала телефон. Уведомление пришло в Telegram. «Спишь?» Блять. Николаева, блять. Она смотрела на экран, пока пальцы не замёрзли. Сердце дрогнуло. Потом убрала телефон в карман и пошла пешком. Мимо её квартала. Как и говорила Саша.

***

Вика стояла у окна своей квартиры на втором этаже и смотрела вниз. Она знала, что Адель придёт. Не сегодня.. вообще, когда-нибудь. Адель всегда приходила. Иногда через неделю, иногда через месяц, иногда через полгода. Но приходила. И каждый раз Вика говорила себе: «В этот раз не открою. В этот раз не позволю ей войти». И каждый раз открывала. Потому что без Адель было пусто. Не тихо — пусто. Как будто кто-то вырезал кусок ребра и забыл положить обратно. Вика не умела любить. Она знала это о себе и не врала. Она умела хотеть, умела обладать, умела удерживать на расстоянии вытянутой руки. Но любить — нет. Любовь требовала слабости, а слабость Вика выжегла в себе калёным железом ещё в шестнадцать, когда поняла, что никто не придёт её спасать. Но Адель… Адель была другой. Адель не спасала. Адель просто была рядом. Светилась. Говорила. Смеялась. Заполняла собой всё пространство, так что Вике становилось тесно в собственной шкуре. А потом Адель уходила — и становилось ещё хуже, чем до неё. «Ты спишь ещё?» — напечатала Вика и отправила, не надеясь на ответ. Ответа не было. Вика докурила сигарету, затушила о подоконник и отошла от окна. На кухне было темно. Она включила свет, достала виски, налила в гранёный стакан — тот самый, из которого пила только когда всё было совсем плохо. Или когда вспоминала. Она помнила их первую ночь. Гараж, запах бензина и кофе, Адель в её футболке, которая была ей велика, но она всё равно выглядела в ней как обложка журнала. Адель, которая сказала: «Я люблю тебя», а Вика не ответила. Не умела. Она помнила, как Адель уходила в первый раз. Собрала вещи молча, не плакала — Адель не плакала при ней. Только кольцо в губе дрожало, когда она застёгивала сумку. Вика стояла в дверях и не сказала ни слова. Потому что что она могла сказать? «Останься»? Она не имела права просить об этом, если не могла дать того, что Адель заслуживала. Она помнила, как Адель возвращалась. Всегда неожиданно. Всегда с порога: «Ты хотя бы скучала?» И Вика врала: «Нет». А внутри всё кричало. Она помнила последний раз. Полгода назад. Адель стояла на пороге, в своём безумном галстуке, с разноцветными глазами — один карий, другой голубой, — и сказала: «Я больше не могу. Я не могу ждать, пока ты научишься. Я не могу быть единственной, кто пытается. Я устала, Вика. По-настоящему устала». И Вика тогда… Вика кивнула. Она кивнула и закрыла дверь. А потом села на пол в коридоре и просидела так до утра. Не плакала. Не спала. Просто сидела. Потому что что она могла сделать? Бежать за ней? Сказать, что любит? Она не умела. У неё в словаре не было таких слов. В дверь постучали. Вика не пошевелилась. Она знала, кто это. Она всегда знала. Стук повторился — настойчивее. — Вика, открой, — голос Адели был глухим, уставшим. — Я знаю, что ты там. Я видела свет. Вика посмотрела на стакан с виски. На свои руки — татуированные, с мозолями, с кольцами, которые никогда не снимала. На чёрную косуху, висящую на крючке. — Иди домой, Адель, — сказала она, не повышая голоса. — Поздно. — Открой. — Не открою. — Тогда я выбью дверь. — Не выбьешь. В ту же секунду Вика услышала глухой удар — Адель и правда пнула дверь. Потом ещё один. И ещё. — Ты с ума сошла? — крикнула Вика, вставая. — Давно! — донеслось с той стороны. — Ты только сейчас заметила? Вика подошла к двери, упёрлась в неё лбом. Разделяло их пять сантиметров старого дерева. — Чего ты хочешь? — спросила она. — Чтобы ты открыла. — А кроме этого? Адель замолчала. Вика слышала её дыхание — прерывистое, сбитое. — Чтобы ты посмотрела на меня, — сказала Адель наконец, и голос её дрогнул. — Хотя бы раз. Не сквозь. А на меня. Вика закрыла глаза. — Я всегда смотрю на тебя, — сказала она тихо. — Просто ты не замечаешь. — Тогда открой дверь и покажи. — Не могу. — Потому что боишься? — Потому что если открою — ты войдёшь. А если ты войдёшь — я не отпущу тебя обратно. И ты снова будешь страдать. А я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. За дверью было тихо. Так тихо, что Вика подумала — Адель ушла. Но потом она услышала, как та прислонилась спиной к двери с другой стороны. Как выдохнула — долго, со всхлипом. — С тобой проводит ночи тридцать первая весна, — сказала Адель, и голос её звучал так, будто она пела. Или плакала. — Каждый год, Вика. Каждый апрель я просыпаюсь и думаю о тебе. Я встречаюсь с другими, я сплю с другими, я пытаюсь забыть. А потом приходит весна — и я снова здесь. У твоей двери. Как дура. Вика прижала ладонь к дереву. — Я не просила тебя ждать. — А я не жду. — Адель усмехнулась — горько, с надрывом. — Я застываю. Это другое. Это когда внутри всё останавливается, а ты продолжаешь дышать, потому что организм глупее тебя. Я застываю в ожидании тебя, Вика. Неблагодарно. По-идиотски. Но ничего не могу с собой поделать. — Ты пьяна, — сказала Вика. — Немного. Но это не меняет фактов. Вика повернула замок. Она не планировала этого делать. Её пальцы двигались сами — быстрее, чем мозг успевал приказать им остановиться. Дверь открылась. Адель стояла на пороге. Растрёпанная, в распахнутой рубашке, с галстуком, съехавшим набок. Под глазами — тени, каких Вика раньше не видела. Разноцветные глаза блестели — то ли от слёз, то ли от холодного ветра. — Здравствуй, — сказала Адель. — Здравствуй, — ответила Вика. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Двадцать. Долгожданная встреча. Такая желанная, и одновременно.. встреча, которая делала им больно. Внутри все сжалось и замерло. А потом Вика сделала шаг назад, пропуская её внутрь.

***

Они не стали пить чай. Не стали разговаривать о пустяках. Вика просто закрыла дверь, и они остались вдвоём в полумраке прихожей, где всё ещё пахло её сигаретами и тем самым виски, который она так и не выпила. — Ты не изменилась, — сказала Адель, оглядываясь. — А должна была? — Не знаю. — Адель скинула кросовки, прошла в комнату, села на край дивана. — Я думала, ты обрастешь плющом или типа того. — Зачем? — Затем, что люди обычно меняются, когда им больно. — Мне не больно, — соврала Вика. — Врёшь, — ответила Адель, как когда-то, в самом начале. — Я всегда знаю, когда ты врёшь. У тебя дёргается уголок рта. Вика машинально коснулась лица. — Не дёргается. — Сейчас дёрнулся. Вика села в кресло напротив. Ноги сами поджались под неё — поза защиты, которую Адель знала наизусть. — Зачем ты пришла? — спросила Вика, глядя в пол. — Хотела на тебя посмотреть, — Адель пожала плечами. — И сказать кое-что. — Что? — Что я всё ещё тебя люблю. — Адель сказала это так буднично, как будто речь шла о погоде. — Что бы ты ни делала, как бы ни отталкивала — я люблю. И это бесит. Вика подняла глаза. — Бесит меня, — уточнила Адель. — Не тебя. Меня бесит, что я не могу перестать. Что я сплю с кем-то и думаю о тебе. Что я смотрю на других девушек и сравниваю. Что я ревную, Вика. Я ревную ко всем. К тем же.. девушкам, которые с восхищением смотрят на тебя в баре. — Я ни с кем не сплю, — тихо сказала Вика. — Я знаю. — Адель усмехнулась. — Я слежу. Это жалко, да? Стоящая карьера дизайнера, куча поклонниц, а я сижу и проверяю, не появилась ли у тебя новая девушка в соцсетях. — Я не веду соцсети. — Тем проще. Вика провела рукой по волосам — чёрным, как смола, с выбритыми висками. Тоннели в ушах холодили мочки.

Я застывала в ожидании тебя, неблагодарно...

С тобой проводит ночи тридцать первая весна

И без сомнения ревнует ко всему

И без сомнения ревнует ко всему, бьет стекла

— Ты зря пришла, — сказала она. — Я всё та же. Я не умею. Я не научусь. Я сделаю тебе больно снова, просто потому что не знаю, как по-другому. — А я не прошу тебя меняться, — Адель подалась вперёд, локтями на колени. — Я прошу только одно. Скажи мне. Скажи, что ты чувствуешь. Не делай вид, что меня не существует. Не заставляй меня гадать, снятся ли тебе мои сны. Вика молчала долго. Так долго, что Адель уже встала, решив, что ответа не будет. — Снятся, — сказала Вика, когда та уже взялась за дверную ручку. — Снятся. Каждую ночь. Я просыпаюсь и ищу тебя рядом. А тебя нет. Я смотрю на подушку, и она пустая. Я вдыхаю запах, которого уже нет. И я ненавижу себя за то, что не сказал тебе тогда, когда ты стояла на пороге и ждала одного слова. Адель замерла, не оборачиваясь. — Какого слова? — спросила она хрипло. — Останься. Тишина. — Скажи сейчас, — попросила Адель. — Останься, — повторила Вика. И её голос сломался. Впервые за три года. Впервые в жизни. — Пожалуйста. Останься. Я не обещаю, что будет легко. Я не обещаю, что я не сломаю что-нибудь. Я не умею быть мягкой. Но я… — она замолчала, сглотнула, — я без тебя не могу. И это самое страшное, что я когда-либо говорила. Адель развернулась. Её лицо было мокрым. Она не вытирала слёзы — они текли сами, и она даже не пыталась их остановить. Кольцо в губе дрожало. — Ты идиотка, — сказала Адель. — Знаю. — Ты просто… — Адель шагнула к ней, — …невыносимая, чёрствая, тупая… — Знаю, — повторила Вика. — И я тебя люблю, — выдохнула Адель, падая в её объятия, как в пропасть. Вика поймала её. Вжала в себя так, что кости хрустнули. Зарылась лицом в тёмные кудри, пахнущие вином и ветром. — Прости, — прошептала она в волосы. — Прости, что я не умею. Прости, что я заставляю тебя ждать. Прости, что я… — Заткнись, — сказала Адель, поднимая лицо. — Просто будь здесь. Сейчас. Не думай о том, что будет завтра или через месяц. Просто будь. Вика кивнула. И поцеловала её — жадно, голодно, как человек, который тонул и наконец нашёл берег.

***

Они не спали всю ночь. Они просто лежали на диване — Вика на спине, Адель головой у неё на груди, — и слушали, как за окном начинается апрельский дождь. — Знаешь, — сказала Адель в тишину, — я боялась, что ты не откроешь. — Я тоже боялась, что не открою. — Тогда почему открыла? — Потому что ты сказала про тридцать первую весну, — Вика гладила её по волосам, медленно, неумело — она не привыкла к нежности. — Потому что я представила, что ты каждый год просыпаешься и думаешь обо мне. И мне стало так больно, что я чуть не закричала. — Тебе было больно? — Очень. — Вика перевела дыхание. — Я думала, что если я буду делать вид, что мне всё равно, то ты забудешь. Найдёшь кого-то нормального. Кто умеет говорить красиво. Кто не ломает всё вокруг. — А что, ты ломаешь? — В прошлый раз я разбила стакан. Помнишь? Тот, из которого ты пила. Адель тихо рассмеялась. — Помню. Ты сказала, что он упал случайно. — Он не упал. Я бросила его об стену, когда ты ушла. — Зачем? — Потому что… — Вика замолчала, подбирая слова. — Потому что я ревновала. К твоим девушкам. К твоим клиенткам, которые смотрели на тебя как на конфету. К твоей свободе. К тому, что ты можешь улыбаться другим так же, как улыбалась мне. — Я не улыбаюсь другим как тебе, — сказала Адель. — Никогда. Даже когда пытаюсь. — Я знаю теперь. А тогда — нет. Адель приподнялась на локте, заглянула в глаза Вике: зелено-карие, янтарные, с красными прожилками от недосыпа. — Я тоже ревную. — Это глупо. — Я знаю. — Адель улыбнулась — грустно, но тепло. — Но я ничего не могу с собой поделать. Ты — моя слабость, и я.. готова с ней жить, даже если ты будешь бить стёкла. — Я больше не буду бить стёкла, — пообещала Вика. — Будешь. — Не буду. — Будешь, — повторила Адель. — И я тоже. Потому что мы обе — сломанные. И когда две сломанные встречаются, они либо чинят друг друга, либо разносят всё вокруг. — И что ты предлагаешь? — Чинить, — сказала Адель. — Попробовать. Медленно. По кусочкам. Давай не будем обещать друг другу вечность. Давай просто будем сегодня. А завтра решим, что делать дальше. Вика долго смотрела на неё. На разноцветные глаза. На кольцо в губе. На кудри, рассыпавшиеся по плечам. — Хорошо, — сказала она. Они проговорили до утра. Обо всём и ни о чём. Адель рассказывала про новые коллекции, про то, как одна клиентка потребовала платье из перьев, а потом оказалось, что у неё аллергия на птицу. Вика слушала и почти улыбалась — уголками губ, по-своему. А под утро, когда дождь кончился и в окно заглянуло серое апрельское солнце, Адель сказала: — Я остаюсь. — И надолго? — спросила Вика. — Не знаю, — честно ответила Адель. — Но сегодня точно. А завтра посмотрим. — Посмотрим, — согласилась Вика и поцеловала её в макушку. – А на сегодня у меня уже есть один план. Тебе понравится. — Какой? — прошептала Адель, чувствуя её дыхание на своей коже. — Заткнись и поцелуй меня. — Грубо, — выдохнула Адель. — Я грубая. — Вика усмехнулась, и в этой усмешке было столько обещания, что у Адель подкосились колени. Поцелуй начался как землетрясение — с первого толчка, от которого всё пошло трещинами. Адель вцепилась в плечи Вики, в чёрную футболку, которая пахла бензином и почему-то ландышами — хотя откуда у гонщицы ландыши, оставалось загадкой. Вика ответила тем, что запустила руки в Аделины кудри, сжала их в кулаках, оттягивая голову назад, открывая шею — длинную, бледную, с едва заметной татуировкой за ухом. — Сука, — прошептала Адель, когда Вика прижалась губами к ее шее. – Хочешь анекдот расскажу? Да. Именно сейчас. Именно при таких обстоятельствах. Потому что Адель смущалась, сама не зная, почему. Она пыталась прятать глаза, отводить взгляд. Но придумать что то более остроумное не вышло, потому что мозг сейчас совершенно отказывался думать, она выдает привычное: – Заходят как то два гея в маршрутку... – начинает, но осекается. Потому что касаются слишком. Слишком откровенно. Кудрявая про анекдот вовсе забывает. Она издает тихий вздох. Вика голову поднимает, смотрит. Взгляд тяжёлый, тёмный, как смола на дороге в жаркий день. — Ты слишком много говоришь, — сказала она. — А ты слишком мало. Мы балансируем друг друга. — Баланс — это скучно. — А что не скучно? Вместо ответа, Вика одним резким движением стащила с Адель галстук, тот соскользнул с шеи и упал на пол. — Эй! — возмутилась Шайбакова. — Это дизайнерский галстук! — Теперь — тряпка для пола. Вика взяла её за ту руку, что была унизана кольцами, и прижала ладонь к своей груди. Под тканью футболки билось сердце: быстро, гулко, как двигатель на предельных оборотах. — Чувствуешь? — спросила она. — Что? — Что ты со мной делаешь. Адель прикусила губу. Кольцо в пирсинге дрогнуло. — Чувствую, — сказала она тихо. — Но мне нужно больше доказательств. — Доказательств? — Я девушка требовательная. Мне нужны убедительные аргументы. – Адель подалась вперёд, поцеловала Вику в уголок губ, потом в щёку, потом в висок. — Какие, например? — Например, чтобы ты перестала думать и начала делать. Вика усмехнулась, той самой усмешкой, от которой у Адель всегда плавились мозги. — Ты пожалеешь, — сказала она. — Не пожалею. — Я не умею останавливаться. — А кто просит останавливаться? Вика встала с кресла так резко, что Адель, опиравшаяся на подлокотники, едва не упала. Но Вика поймала её за талию, притянула к себе, вжала в своё тело так, что между ними не осталось воздуха. — Последний шанс, — сказала Вика, глядя сверху вниз. Даже будучи одного роста, она умела смотреть сверху вниз — это был талант. — Скажи «нет» — и я отпущу. Скажи «уйди» — и я уйду. Но если не скажешь.. я сделаю так, что ты забудешь, как тебя зовут. — Меня зовут Адель Шайбакова, — сказала Адель, глядя ей в глаза. — И я уже забыла, как меня зовут. Три года назад, когда ты первый раз на меня посмотрела. Вика не ответила. Она просто наклонилась и поцеловала её — так, как будто хотела выпить всю. До дна. Она медленно спускалаь ниже, постепенно освобождая кудрявую от одежды лишней. Сначала стянула футболку, а потом, расстегнула ширинку на джинсах. Молния поддалась с характерным звуком. Николаева джинсы до щиколотку спустила вниз, осматривая Адель в одном белье. В ту же секунду, одним ловким движением она подцепила ткань спортивного топа, оставляя кудрявую лишь в трусах. На груди Вика выводила узоры, рисунки, играла с сосками, оставляя мокрую дорожку, и спускаясь ниже. Одной рукой она сжимала одно полушарие, а второй уже стягивала последний элемент одежды. И теперь Шайбакова полностью обнаженная. От ощущения пристального взгляда, что изучает, всматриваясь в каждый изгиб тела – становилось плохо. Голова кружилась, мысли путались. Вика чуть отступила на шаг, дабы разглядеть, видимо, под всеми ракурсами. Смотрит оценивающе, проходясь бегло, но при этом задерживая взор на каждом участки тела. Адель пытается смотреть куда угодно, лишь бы не на Николаеву, которая уже медленно подходила, демонстративно и специально.. медленно. – Чего это мы.. не уж то, засмущались? Да ну! – смотрит в красное лицо, которое Адель всеми силами пытается скрыть, но Николаева сильнее. Она перехватывает подбородок, заставляя смотреть. – Я хочу слышать тебя. Всю. Я хочу слышать, как ты извиваешься подо мной, как тебе приятно, как ты умоляешь.. Раздвинь ножки, – вскомандывала черноволосая. – Вика.. ну пожалуйста-а, – жалобно протянула она, поддаваясь вперед, раздвигает ноги послушно, как бы, приглашая. – Не мучай меня, не дразни, прош... – не успела договорить, потому что больше чувствовала цепких рук на подбородке.. и привычной пустоты внутри себя. Рот приоткрылся, зрачки расширились. Вика вошла сначала одним пальцем, а потом, почти сразу, от влажности внутри, вторым. Возгласы насслаждения наполнили квартиру Вики, и.. кажется, ей искренне стало жаль своих соседей. Мир взорвался фейерверками, когда Адель почувствовала следом и чужой язык. Это чередование движений: то длинных пальцев, которые плавно скользили, и острого языка. Эти ощущения сводили с ума. Шайбакова чуть ли не подлетает вверх, до самого потолка, но чужая рука ее подхватывает, крепко придерживая за талию. А потом руки скользят вниз, притягивая за бедра ближе. Усмехалась, когда чувствовала, как татуированные руки с длинными пальцами сжимали ее волосы на макушке. Она плотно вжалась в девушку, причмокивая, посасывая и оттягивая кожу. Дразнила, то замедляя темп, то ускоряя до бешеного, иногда входила мокрым языком, от чего Адель срывалась на крики. Вика, поднимала голову иногда, дабы посмотреть на Адель: её лицо было мокрым, капельки пота стекали по лбу, кудри липли, губы припухшие. А в глазах так и читалось – желание. Они горели. Но Вика все еще стояла на коленях, смотря сверху-вниз, от такого напора хотелось провалиться сквозь землю. Вика целовала так, что крышу сносило обеим. Она исследовала тело, уделяя внимания каждому сантиметру горячей кожи. Адель стонала, металась по простыне, сминая ее. Она запускала пальцы в Викины волосы, когда вновь чувствовала горячеее дыхание совсем близко, а после прикосновение мокрого языка к клитору. – Вик.. – голос хриплый. Она вылизывала умело, проходясь по складочкам, собирая природную смазку по всему периметру. И когда Адель на пальцы изливается, а внутри все вокруг сжимается и сводит, стенки давят – ее тело дрожит, от всего. От наслаждения. От Вики. От чувств, которые переполняли сейчас ее. Они лежали на белоснежной простене, смотрели друг на друга. Просто – интимная тишина. Это ощущалось намного выше и больше, чем какой то секс. Но у Адель он был – самым лучшим за последние три года. Все те, кто были после Николаевой лишь расходный материал. Лишь попытки забыть ту самую. Забыться в других, в чужих голосах, телах. Но это все – не то. Все годы она только и делала, что обманывала себя. Саму себя. Когда представляла, что она трахает именно Николаеву, а не пьяное тело очередной блондинки с длинными ресницами. Когда целовала черноволосую, выводя на выбритых висках узоры. Но эта девушка – не Вика, а лишь похожая на нее. И каждая девушка, ждала те самые слова от Адель: «Я тебя люблю», но та их никогда не произносила. Даже если ей об этом кричали. Кричали, как готовы ради нее на все: что горы свернут, что звезду с луны достанут, что рискнут даже на самые сумасшедшие поступки. Даже тогда она этого не говорила. Потому что слова эти принадлежали только одной. И сердце ее трепетно ждала только одну. Одно имя, что вызывало сильную боль в груди и дрожь в коленях всякий раз, когда она вновь слышит его. Одно лишь. На букву В. Вика. И всегда она ждала только ее. И вот. Они лежат и просто смотрят друг другу в глаза, так нежно и чувственно. Просто улыбаются, потому что наконец то долждались друг друга. – Спасибо, – кудрявая целует в висок черноволосую. И это было не просто «спасибо за секс» или «спасибо за ахуенную ночь, надо будет повторить как нибудь!» Это было выше. Это связь, которую понимали только они. Она благодарила за все.

***

Через месяц Адель перевезла к Вике свою швейную машинку. — Ты серьёзно? — спросила Саша, глядя на швейную машинку в багажнике Викиного мотоцикла. — Ты перевозишь своё оборудование на этом? — А что такого? — Адель поправила галстук. Сегодня он был изумрудным. — Вместительный багажник. — У мотоцикла нет багажника, Адель. — Есть. Я его привязала верёвками. — Ты привязала швейную машинку верёвками к мотоциклу своей девушки, которая гоняет без правил. Через два — Вика купила вторую кружку, потому что Адель устала пить кофе из её. Через три — они поссорились впервые после воссоединения. Шайбакова разбила тарелку. Вика ушла в гараж и не выходила четыре часа. А потом вернулась с букетом полевых цветов — кривых, мятых, но настоящих. — Я не умею выбирать цветы, — сказала она, суя букет Адель в руки. — Это одуванчики, — ответила Адель, глядя на жёлтые головки. Но при этом, внутри разливалось щемящее, теплое чувство. Адель любила полевые цветы. — Я знаю. — Они сорняки. — Ты тоже сорняк, — сказала Вика. Адель рассмеялась — тем самым смехом, от которого у Вики внутри всё переворачивалось. И поставила одуванчики в банку из-под огурцов, потому что вазы у Вики не было. Она и сейчас не всегда умела говорить красиво. Но она училась. Теперь это было время, когда она просыпалась рядом с Викой, чувствовала её дыхание на своей шее и думала: «С кем ты проводишь ночи?» А потом отвечала сама себе: «Со мной. Теперь только со мной». И тридцать первая весна больше не была временем, когда Адель застывала в ожидании, а Вика пряталась от своих чувств.