Свободен, он ждёт тебя!

Часть вторая - Весна на Дьюме    Я бегу по школьному коридору вслед за девушкой, чей смутный силуэт с ранцем, перекинутым через плечо, уже исчезает на лестничной клетке. “То ли девушка, а то ли виденье,” - так поется в песне, и я спешу сквозь серо-зеленую вязь из камня и линолеума, точно зная, что если не сейчас, то никогда, так как она не обернется, даже если обернусь я. В этом случае что-то, даруемое удачей – или роком – лишь однажды, будет утрачено безвозвратно. Я вылетаю на лестничную площадку и окликаю ее. Она оборачивается. Бывают моменты, когда своего человека, которого уже и не надеешься встретить, узнаешь с первого взгляда. Моя жизнь до этого дня была похожа на, как сказал бы Гарри Поттер, один бесконечно долгий урок истории магии. Я пережидала дни, сменяющие друг друга, и ни к чему особенно не привязывалась умом. Точно наблюдала пейзажи за окном кареты, медленно ползущей по размокшей от дождя просёлочной дороге. В течение года была учеба, которая меня совершенно не занимала, так как я не могла заинтересоваться ни одним предметом и ни одним учебником, чье изложение казалось мне в высшей степени поверхностным. Летом была дача, где я проводила время, ухаживая за домом и садом. А также за бабушкой, медленно и мучительно умирающей от рака. Так было до того дня, когда у нас появилась новая преподавательница литературы. Я хорошо помню этот день – как будто это было вчера. Наш класс ожидал первого в учебном году урока, нервно перешучиваясь и наслаждаясь последними моментами беззаботного безделья, которое бывает только в первую сентябрьскую неделю. Нас уже предупредили, что учительница будет строгой, но при этом невероятно крутой. Я сидела на первой парте и увидела ее – она появилась в дверном проёме словно из ниоткуда, оперлась о дверной косяк и пристально, немного иронично на нас посмотрела. Моя подруга говорила мне впоследствии, что она похожа на ласточку, только очень старую. Прорисованную грифелем на фоне покрытого ледяной корочкой снега и освещённую бессолнечным светом тихого зимнего дня. Мне же теперь кажется, что если бы на свете всё ещё существовали катарские священники, то они бы выглядели именно так. Раньше я не испытывала особенного пиетета к учителям, но в этот момент мне совершенно искренне захотелось опуститься на колени. Нужно ли говорить, что мир по ту сторону книжной полки ворвался в мою жизнь, как весна в Муми-дол – или на Дьюму? Бытие заполнило мое серенькое ничто и осветило его сиянием Слова. Так поражает молния, так поражает финский нож. До этого я была точно атомный ледокол, затерявшийся в арктических льдах и вмерзший в них до полного слияния с миром тьмы и холода. Мне в те годы не было особенно больно – скорее как-то безразлично. У меня были способности и готовность трудиться – но совершенно не было цели, ради которой стоило бы крошить лёд, пробираясь сквозь километры одиноких дней. Теперь же где-то в глубине машины, ещё не знающей своей мощи, тихонько заработал пробуждающейся мотор. Атомный ледокол почуял, что за горами из снега и льда его ждёт Снусмумрик, который ест апельсины. А ещё там весна – та, которая без конца и без края. Ради этой весны можно переплыть океан и перейти горы. Вот только атомный ледокол по-прежнему был один, и ему не с кем было разделить предчувствие близкой весны. Так было ровно до того дня, когда я постучалась – и мне открыли. Придя в тот вечер домой, я сказала, едва веря собственным словам и боясь спугнуть счастливый случай, что, кажется, я встретила лучшего друга.